Текст книги "Дети джунглей (сборник)"

Автор книги: Эд Макбейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 35 страниц)

– Убирайся со стула! – спокойно велел Рурк. Донато замолчал. Он хмуро посмотрел на Рурка, потом встал на ноги.

– Конечно, – сказал он.

Ссутулясь, он прошел в конец класса, уселся, а потом вызывающе осмотрел ребят. В первом ряду сидел Карлтон и улыбался.

– Следующий свидетель, – резко сказал Рурк. Он посмотрел на Дейва, и в его взгляде была странная смесь решимости и гнева. На мгновение Дейв был сбит с толку.

– Дэнни Гилден, – объявил Рурк. И коротышка-блондин, сидящий у окна, встал и подошел к стулу, стоящему рядом с учительским столом.

– Ну и ну! У вас полно свидетелей, – сказал Карлтон ухмыляясь. – Этот вымогатель, должно быть, стал миллионером, а, преп?

– Заткнись, Карлтон, – сказал Рурк. – Разбирательство еще не закончено.

– Не закончено? Черт, а я-то думал, что преступник уже найден! Это ведь Санчес, не так ли?

Санчес был не слишком большим и не особенно умным. Теперь он сидел на своем месте, скорее озадаченный, а не разгневанный, уверенный в том, что стал жертвой ошибки, не осознав, что это было заведомо ложное опознание. Гилден уже уселся на стуле для свидетельских показаний. Ни с того ни с сего Рурк, похоже, вспомнил одну тонкость процедуры судебного разбирательства, о которой он позабыл и отчего Донато было легче солгать.

Теперь он посмотрел на Гилдена и осведомился:

– Клянешься говорить только правду и ничего, кроме правды? Гилден замялся. Он посмотрел на Карлтона, а потом проглотил ком, вставший в горле.

– Валяй, – сказал с издевкой Карлтон, – клянись!

– Вы не могли бы успокоить свою группу? – спросил Рурк, обращаясь к Дейву. – Ради Бога, у меня и так голова забита…

– Успокойся, Карлтон, – миролюбиво сказал Дейв.

– Ну, конечно, преп, – сказал Карлтон. – Я просто пытаюсь помочь. Я, как и все остальные, с нетерпением жду торжества справедливости.

– Хорошо…

– Так что ты скажешь, Гилден? – спросил Рурк. – Ты клянешься?

– Я… да, – ответил Гилден.

– Расскажи нам, как ограбили тебя, – предложил Рурк. – Расскажи суду.

– Ну, нельзя сказать, что это было ограбление, – уклончиво пробормотал Гилден.

– Что ты хочешь сказать? Ограбления не было? Тебя же избили, разве нет?

– Ну да, я полагаю… То есть я хотел сказать, можно и так все это назвать…

– Ты сказал, что у твоего обидчика был…

– У моего кого?

– У парня, который тебя избил. Ты сказал, что у него был самодельный кастет, сделанный из ручки от крышки мусорного бака. Ты сказал, что он бил тебя кастетом по лицу. Разве это не называется избиением?

– Ну да, я полагаю.

– А как еще это можно назвать?

– Думаю, никак.

Класс начал смеяться. Парней стало это невероятно забавлять. Они видели, что Гилден был до смерти напуган, и забавлялись этим. Дейв бросил взгляд на свои часы. До перемены оставалось двадцать минут, и ему хотелось, чтобы они поторопились и успели закончить.

– Так тебе разбили кастетом губу или нет? – спросил Рурк, в раздражении повышая тон.

– Да, у меня был небольшой порез губы, – сказал Гилден.

– Небольшой порез? Который рассек тебе губу надвое, так или нет? – заорал Рурк.

– Ну да, – нерешительно сказал Гилден. – Я полагаю, что да.

– А разве у тебя не было синяка под глазом? Не было?

– Это ерунда, – сказал Гилден. – Чуть-чуть черного и синего, только и всего!

– Тебе поставил синяк грабитель?

Гилден ничего не ответил и посмотрел на Карлтона.

– Да, – выдавил он, словно это слово вырвали у него под пыткой.

– И что этот грабитель получил от тебя? – спросил Рурк.

– Один бакс, – тихо сказал Гилден.

– Он украл его у тебя?

– Я так полагаю.

– Так да или нет?

– Украл, – сказал Гилден. – Я полагаю.

– Кто?

– Грабитель, – ответил Гилден.

– Да, но кто он? Кто из ребят? Гилден молчал как рыба.

– Так кто, Гилден? Кто отделал тебя медным кастетом и отобрал у тебя доллар? Давай, парень, говори!

– Санчес, – сказал Гилден шепотом.

– Говори правду! – заорал Рурк.

– Это правда, – заупрямился Гилден. – Это был Санчес. Он избил меня и отобрал бакс.

Он нетерпеливо кивнул, желая, чтобы его выдумке поверили и посмотрел на Карлтона, ища поддержки.

– Санчес, – повторил Карлтон. Он зацокал языком и покачал головой. – Такой спокойный мальчик.

– Что? – в недоумении переспросил Санчес. – Мистер Кэмп, я не…

– Я дам тебе еще один шанс, – упрямо сказал Рурк. – Кто тебя ограбил, Гилден? Говори правду!

– Санчес, – повторил Гилден.

– Кто?

– Санчес. В чем дело, я что, неясно выразился? Санчес. Я сказал: «Санчес». Сан…

– Ладно, займи свое место! – резко сказал Рурк.

– Санчес. Сколько раз мне повто…

– Садись на место! – рявкнул Рурк и вытер пот с верхней губы. Вид у него был озадаченный. Он нервно облизнул губы и посмотрел на часы.

– Это – напрасная трата времени, – прошептал ему Дейв. – Они все до смерти боятся Карлтона. Тебе не следовало все это начинать, Арти. Вы…

– Заткнись! – оборвал его Рурк.

– Разве ты не понимаешь, что это ни к чему не приведет?

– Заткнись, – повторил Рурк, – заткнись, черт бы тебя побрал, Кэмп!

Он резко повернулся и принялся мерить шагами пол. Гилден был уже снова на своем прежнем месте у окна, и ребята шепотом расспрашивали его. Дейв пристально смотрел в лицо Рурку, размышляя о том, что у того сейчас происходит в голове. Казалось, Рурк усердно о чем-то думает.

– Арти, – сказал Дейв, – давай закончим на этом. Давай забудем обо всем, что произошло.

– Чтобы эти маленькие негодники подняли меня на смех? – прошептал Рурк.

Он нагнулся к Дейву так, чтобы его лицо оказалось как можно ближе к лицу Дейва. Его глаза были на удивление ясными.

– Чтобы эти маленькие негодники разнесли это по всему училищу? Не выйдет! Я сам справлюсь!

Он отвернулся от Дейва, и тот уставился ему в спину. Рурк откашлялся и повернулся лицом к классу.

– Свидетели указывают на Карлоса Санчеса.

– На меня? – осклабился Санчес, испытывая явную неловкость.

– Давай, Санчес, – сказал Рурк на этот раз нетерпеливо, – иди сюда.

Санчес замотал головой и в немой мольбе смотрел на соучеников, пытаясь объяснить этим жестом свою невиновность. Он вышел вперед и уселся на предложенный ему стул.

– Клянешься говорить правду и ничего, кроме правды? – спросил Рурк.

– Si, – сказал Санчес. – Да, сэр, клянусь! Рурк упер руки в бока. Теперь он весь покрылся потом, пот выступал у него на лбу и на губе. Он созерцал Санчеса минуту в полном молчании.

Потом спросил очень спокойно:

– Почему ты избил и ограбил этих ребят, Санчес? Брови Санчеса от удивления взлетели. Он что-то промямлил, и Дейв его прервал, сказав:

– Ради Бога, Арти, этот мальчик…

– Ты замолчишь?! – заорал Рурк. – Почему ты это сделал, Санчес?

– Но я ничего не делал, – ответил Санчес. – Вы же знаете, что я…

– Но они же сказали! – рявкнул Рурк. – Почему, Санчес?

Почему ты избил этих ребят?

– Я? – недоуменно переспросил Санчес. – Я? Мистер Рурк, клянусь, я этого не делал! Матерью клянусь! Клянусь своими глазами!

Дейв посмотрел на Рурка и, увидев выражение лица преподавателя, вдруг понял, чего тот добивается. Рурк и так здорово подмочил себе репутацию допросом свидетелей. Рурк затеял это пустяковое, по его мнению, дело, а оно обернулось совсем не так, как он того хотел. Карлтону удалось запугать свидетелей, и с самого начала затея Рурка была обречена.

Однако Рурк понимал, что дело тут уже не в нескольких случаях вымогательства. Все будущее Рурка в профтехучилище Бернарда стояло на кону. Конечно, он может сейчас пойти на попятную, замять дело, признать, что Карлтон победил. Но все мальчишки будут знать, что победа осталась за Карлтоном, скажут, что Рурк оказался трусом, и поэтому он прибегнул к обратной тактике.

С этой тактикой он был не согласен, когда ею воспользовался Донато. И она стала еще отвратительнее, когда к ней прибегнул он сам. Он понимал, что его аудитория не семи пядей во лбу и только двух ребят избили и отобрали деньги. Остальные действительно понятия не имеют, кто это делал, но ясно как день, что они подозревают в этом Карлтона. Но, не отличаясь сообразительностью, они охотно переменят свое мнение при правильном раскладе карт.

И вся эта карточная игра направлена на то, чтобы свалить всю вину на Санчеса – точно так же, как это сделал Донато, – представив так, что именно его и хотел обличить Рурк.

Догадка поразила Дейва, словно удар молнии. Он переварил ее, потом упрямо замотал головой, размышляя, что сам он может сделать, чтобы положить этому конец. Санчес не виноват, и Дейв прекрасно знал об этом. Но Санчес был небольшого роста, тихий, как и он сам, а именно на маленьких наступают, когда случаются большие неприятности.

– Давай, Санчес, – сказал Рурк, отчаянно пытаясь спасти свою репутацию, – бросай свои отговорки! Два свидетеля тебя опознали. Почему ты сделал это?

– Нет, я этого не делал, – тихо сказал Санчес, бесцельно двигая руками. – Мистер Рурк, честно. Послушайте, послушайте, меня самого били, мистер Рурк! И у меня отбирали деньги. Я бы никогда так не поступил, поверьте мне!

– Ты лжешь, – сказал Рурк. – Когда это тебя избили?

– Месяц, а может, два назад.

– Да врет он, – сказал Карлтон. – Вы разве не видите, преп? Давай, вешай лапшу на уши!

– Нет! – твердо заявил Санчес. – Я не вру. Меня избили и ограбили.

– Где?

– На первом этаже, – сказал Санчес. – На лестнице рядом с аудиторией. Клянусь вам, мистер Рурк!

– Во заливает! – вставил Карлтон, и по рядам мальчишек пробежал шепоток.

– Он врет, – принялись скандировать они. – Он врет, врет, врет…

– Нет! – закричал Санчес. – Мистер Кэмп, вы же знаете!

Вы же знаете, что я говорю правду!

Дейв ничего не ответил. Он облизнул губы и пристально оглядел класс, а потом посмотрел на Рурка. Он никак не мог заставить себя посмотреть на Санчеса.

– Так кто избил и ограбил тебя? – заорал Рурк, сменив тактику. Он знал, что Санчес не осмелится обвинить Карлтона. – Если ты не лжешь, кто это сделал?

Санчес заколебался, смотря на Карлтона.

– Я…

– Кто это сделал? – настаивал Рурк. – Кто? Карлтон лениво сунул руку в карман, вытащил оттуда какой-то предмет и положил на стол. Дейв несколько мгновений разглядывал это, прежде чем понял, что это было. Ручка от крышки мусорного бака, ловко перекрученная так, что надевалась на сжатый кулак. Внешняя поверхность металла была зазубренной и твердой и отражала лучи утреннего солнца. Карлтон толкнул железяку перед собой по столу, явно забавляясь.

– Давай, Санчес! – сказал Рурк. – Мы все знаем, что ты лжешь, поэтому не пытайся…

– Я не лгу, – упрямо повторил Санчес.

Он замотал головой, и у него стали наворачиваться на глаза слезы. Он сжимал и разжимал кулаки, лежащие у него на коленях. Дейв наблюдал за ним, чувствуя сильное сострадание к мальчику, внезапное безграничное чувство братства, но не позволял эмоциям одержать верх над разумом и телом, не позволял нарушить порядок мыслей в голове. Он старательно избегал неприятных ситуаций с тех самых пор, как пришел в профтехучилище, и не хотел ввязываться в неприятности сейчас. До перемены оставалось всего пять минут, и тогда все будет забыто. Рурк загладит свой промах, забудет о Санчесе, и никто не будет обижен.

Возможно, за исключением Санчеса.

Ну, конечно, никаких обид, никаких разбирательств у Хэмптона по одному только подозрению в избиении и воровстве, в чем обвиняют мальчика, который и мухи не обидит, мальчика, тихого, как… тихого, как…

– Кто? – повторил Рурк. Пот градом катился у него по лицу и скатывался на воротничок рубашки. – Так кто, Санчес? Кто ограбил тебя?

Теперь слезы свободно катились по лицу мальчика. Его губа дрожала, и он не мог унять слез, хотя тер кулаками глаза и мотал головой, не отводя взгляда от медного кастета на столе Карл-тона. Понимая, о чем тот его предупреждает кастетом, прекрасно зная, что он им наверняка воспользуется, когда будет бить его по лицу, он продолжал мотать головой и лить слезы, и все его тело начало дрожать, словно что-то в его глубине с трудом старалось выбраться на поверхность. Его худое тело ужасно сотрясалось, и Дейв смотрел на него, снова ощущая острую жалость и стремление помочь и одновременно нежелание вмешиваться.

И тогда вдруг, словно он больше не мог сдерживать то, что было у него внутри, Санчес вскочил на ноги. Его карие глаза сверкали, несмотря на то, что из них текли слезы. Какое-то мгновение он боролся с последним приступом дрожи, а потом то, что было внутри его, поднялось к горлу, его губы раскрылись.

– Нет! – закричал он. – Я не боюсь! Я не боюсь твоего медного кастета!

Дейв увидел, что Карлтон надел ручку от мусорного бака себе на пальцы и сжал кулак. Санчес бросил еще один взгляд на самодельный кастет, а потом, запрокинув голову, заорал:

– Карлтон! – словно освобождал свое тело от чего-то мерзкого и скользкого. – Карлтон избил меня, Карлтон отнял у меня деньги! Это Карлтон!

Карлтон вскочил со своего места и стал выходить к учительскому столу. Кастет блестел в его руке.

– Ах ты, мерзкий сукин сын! – начал он, а Дейв смотрел на него, удивляясь тому, что Санчес бросил вызов Карлтону, удивляясь, что такой маленький мальчик выдержал и бросился на борьбу с несправедливостью, защищая главное в жизни.

Карлтон метнулся мимо Дейва, и тот увидел, как блестит под лучами утреннего солнца, падающими от окна, кастет. И тут Дейв понял, что всю свою жизнь избегал неприятностей, всю свою поганую жизнь!

Дейв увидел, как его рука машинально выдвинулась, а потом оказалось, что от этого Карлтона развернуло. На какое-то мгновение выражение лица Карлтона изменилось. Ненависть сменилась изумлением, а потом изумление исчезло, и его рот скривился в ухмылке именно в тот момент, когда кулак Дейва заехал ему с размаху в челюсть.

Дейв почувствовал, как все его тело пронзило ликование, и понял, что чувствовал Санчес, когда, запрокинув голову, заорал: «Карлтон!» Он увидел, как Карлтон рухнул снопом к его ногам, и неожиданно все ребята в классе принялись орать и улюлюкать в знак одобрения, а Рурк стоял столбом в удивлении, и все лицо его было вымазано этим удивлением, словно кремом для бритья.

– Что ты делаешь? – спросил он. – Дейв, тебе не следовало бить его. Какого черта ты собираешься…

– Заткнись! – прервал его Дейв. Непривычное слово вызвало улыбку на его лице и незнакомый привкус на языке. – Это моя группа, черт побери, и я разберусь с ней сам, а тебя это совершенно не касается! А теперь уводи отсюда своих парней!

– Что? – спросил Рурк. – Что?!

Дейв повернулся к Рурку спиной, а потом подошел к Карлтону и отобрал у него самодельный медный кастет. Он подбросил его на ладони и почувствовал на себе взгляды Санчеса и Рурка, выходящего из аудитории со своими ребятами. Он не обратил ни малейшего внимания на Рурка. Он ответил на взгляд Санчеса, а потом сказал:

– Мы позаботимся о Карлтоне, не волнуйся. Мы отправим его туда, где ему самое место. Если, – он помолчал, – если ты захочешь рассказать директору то, что ты рассказал… на суде.

– Я ему расскажу, – пообещал Санчес и посмотрел на медный кастет, лежащий у Дейва на ладони. – Спасибо вам, мистер Кэмп, – добавил он. – Он мог бы…

Дейв улыбнулся ему в ответ.

– Нет, – сказал он, – это тебе спасибо, Санчес. И Санчес улыбнулся ему в ответ, несмотря на то, что не совсем понял смысл слов учителя.

 Эпидемия

Август накрыл жарким пологом все и вся. Август дышал воздухом из жерла раскаленной печи. Все избитые сравнения годились для этого жаркого августа, и город носил август словно грязную фланелевую рубашку.

И в августе в барах вежливой публике, которая напивалась, чтобы избавиться от жары, подавали виски со льдом в высоких стаканах или джин с тоником. Но никто на улице Бауэри не пил, чтобы охладиться. На улице Бауэри все времена года были словно близнецы, слитые в один тяжелый туман нескончаемых воспоминаний. Пьешь, чтобы подавить воспоминания, но алкоголь лишь усиливает их.

И в сообществе приверженцев Бахуса начинаешь чувствовать себя членом определенного братства. Все остальное в прошлом. Любимая девушка – в прошлом, агентство – в прошлом, вся жизнь – в прошлом, все слилось в одну емкость в виде бутылки кислого вина. У других тоже ничего нет. Остальные сначала были лишь лицами, но через некоторое время эти лица обрели значимость, стали членами нашего эксклюзивного братства, касты живых мертвецов. Они стали твоими братьями. Вшивые, бородатые, взъерошенные, потные, потерявшие человеческий облик, они тем не менее стали твоими братьями. Мир над Четырнадцатой улицей существовал лишь в воображении. Улица Бауэри стала твоей жизнью, а ее обитатели – твоими друзьями и соседями.

И если твое имя Мэтт Корделл, то в тебе есть что-то, что делает тебя неотъемлемой частью братства твоих друзей и соседей.

А мое имя – Мэтт Корделл.

***

У моего друга и соседа все лицо было в крови. Моего друга и соседа звали Анджело, и он пытался что-то сказать, но его губы распухли и кровоточили, а все передние зубы были выбиты. Он никогда не был красавцем, этот Анджело, но теперь его лицо стало совершенно неузнаваемым, а слова, которые срывались с разбитых губ, были невнятны, и разобрать их почти невозможно.

– Кто это сделал? – спросил я. Я был лишь одним из окружавших Анджело лиц. Все эти лица погружались в алкогольный туман, но при виде Анджело пьяный ступор словно испарился. Мы сгрудились вокруг него, как будто держали пари в пьяной игре. Он замотал головой, разбрызгивая по сторонам капли крови.

– Не знаю, – пробормотал он. – Не видел. Не мог.

– Как это не знаешь? – удивился Дэнни. Дэнни был высоким и худым пьяницей, который, насколько я помню, уже давно скитался по улице Бауэри. Ходили слухи, что Дэнни когда-то был преподавателем истории в одном богатом колледже для девочек в северной части штата, пока не влип в какую-то историю. Дэнни не выносил насилия, о чем свидетельствовали острый угол его косматых бровей и твердая линия губ.

– Не видел – кто, – пробормотал Анджело и покачал головой. – Вот так-то! Все произошло очень быстро.

– У тебя были деньги? – спросил я. Анджело попытался улыбнуться, но разбитые губы не повиновались ему.

– Деньги? Это у меня-то? Нет, Мэтт. Никаких денег.

– Тогда бутылка? У тебя была при себе бутылка?

– Нет.

– Тогда зачем кому-то понадобилось… – начал было Дэнни.

– Не знаю, – недоуменно сказал Анджело. – Меня ударили по затылку, а когда я оказался на земле…

– То же самое произошло с Фрицем, – сказал Фарво. Фарво был толстяком, который непрерывно моргал. Он все время моргал, потому что старался не видеть картину, стоящую у него перед глазами с тех пор, как его жена пустила себе пулю в голову. Мы все знали, почему он моргает, поэтому никогда не обращали на это особого внимания. Люди становятся добрыми соседями, когда их общая участь – отчаяние.

– И с Диего тоже, – сказал Марти. – Все то же самое, и вокруг никого не было. Очень странно.

– А ты не думаешь, что это копы? – спросил Дэнни.

– Нет, – ответил я.

– Почему?

– Да зачем это копам? У них нет причин для такого повального избиения. Это уже шестой избитый за неделю.

– Копы – мастаки на такие вещи, – сказал Фарво, моргая.

– Только когда у них есть на то причина.

– Копам не нужно никаких причин, – сказал Марти. Ему никто не ответил. Мы поставили Анджело на ноги и потащили его к Профессору. Профессор когда-то был аптекарем, пока не начал употреблять наркотики, к которым у него был доступ. Однако он еще не забыл, как обрабатывать раны. Однажды он мне здорово помог, а теперь помог Анджело. Он закончил перевязку и спросил:

– Что ты собираешься делать, Мэтт?

– Не знаю, – ответил я.

– У нас ведь коммуна, ты знаешь, – продолжал он. – Возможно, это самая дрянная в мире коммуна и, возможно, члены ее – все свиньи, но это еще не причина, чтобы отправить их на скотобойню.

– Ага, – согласился я.

– Ты сталкивался с чем-то подобным прежде? Ты ведь когда-то имел детективное агентство. Тебе никогда не приходилось…

– Нет, мне не приходилось иметь дела ни с чем подобным, – перебил его я.

– Так что же нам делать?

– Держать ушки на макушке, – ответил я. – Мы найдем виновного.

– Думаешь, он оставит нас в покое? – печально спросил Профессор. – Думаешь, у нас нет других забот?

– Именно, – подтвердил я.

Но забот у нас прибавилось. Следующим стал Фарво. Фарво больше не моргал и уже никогда больше не будет моргать. Его забили насмерть.

***

Я начал с того, с чего следовало начинать – с улицы. Я смотрел во все глаза и слушал во все уши, но августовское солнце не помогало моей задаче, потому что август стоял очень жаркий. Когда рубашка грязная, она прилипает к телу, будто клеем приклеивается. Когда подошвы твоих башмаков тонкие, мостовая царапает через них ноги. Когда тебе требуется стрижка, влажные от пота волосы прилипают ко лбу. Я бродил по улицам и думал о джине с тоником и о барах в модных ресторанах. Первым делом я потолковал с Фрицем.

Рука Фрица все еще находилась в гипсе. Лицо его было не сильно покалечено, если не считать переносицы, с которой так и не сошел отек. На затылке у него был прилеплен пластырь на выбритом врачами месте. Они выбрили ему затылок, чтобы добраться до раны.

– Фарво убит, – поведал я ему. – Ты знаешь?

– Угу, – подтвердил Фриц. – Слышал.

– Мы думаем, это дело рук того самого парня, который избил и остальных. Ты согласен?

– Может быть, – сказал Фриц.

– Ты видел этого гада?

– Нет.

– Где это произошло?

– О, на Хьюстон-стрит! У меня была большая добыча, Мэтт. Семьдесят пять центов от одного господина и его барышни. Видел бы ты ту барышню, Мэтт! Бриллиантовые заколки в волосах, а груди так и вываливались из выреза платья! Это она заставила его дать мне семьдесят пять центов.

– Продолжай, Фриц.

– Я раздобыл бутылку, понимаешь? Дешевое барахло, но какого черта, все вино одинаковое!

– И?..

– И я ее раздавил, ну и шел себе по Хьюстон-стрит, но тут моя персона упала.

– Ты видел, кто тебя ударил?

– Говорю же тебе – нет! Я получил удар по затылку. Фриц потянулся рукой к пластырю и осторожно потрогал его.

– А что было потом?

– Я упал, а этот сукин сын пнул мне ногой в лицо. Вот почему у меня теперь такой нос. Удивительно, как это он еще не выскочил у меня на затылке! – Фриц удрученно покачал головой.

– А что потом?

– А потом ничего, если ты интересуешься моим состоянием. А дальше, как говорится, тишина, Мэтт. Я вырубился. Когда очнулся, увидел, что моя рука торчит в противоположном направлении, будто ее приделали к локтю не с той стороны. Мэтт, она болела как черт-те что!

– И что ты сделал?

– Пошел в больницу. Там мне сказали, что у меня сложный перелом. Руку мне вправили и загипсовали. Это был совсем не пикник, приятель!

– У тебя имелись при себе деньги?

– Черт, нет! – сказал Фриц. Он замолк и снова коснулся пластыря на затылке. – И что ты по этому поводу думаешь, Мэтт?

– Господи помилуй! – ответил я. – Откуда мне знать?

***

Лейтенант детективов Томас Рандазо был приятным мужчиной в коричневом твидовом костюме. Коп в форме провел меня к нему в кабинет. Рандазо встал, улыбнулся и протянул мне руку, которую я пожал.

– Корделл, не так ли? – осведомился он.

– Собственной персоной, – сказал я.

– И с чем вы сюда пришли, Корделл?

– Некий Джино Фарво был ночью забит до смерти несколько дней тому назад, – сказал я. – Хотелось бы знать…

– Мы сейчас над этим работаем, – перебил меня Рандазо, все еще приятно улыбаясь.

– Узнали что-нибудь?

– А что?

– Я тоже над этим работаю.

– Вы? – Брови у Рандазо подпрыгнули от презрительного любопытства.

– Да, – подтвердил я. – Именно я.

– А я думал, у вас лицензию отобрали.

– Я работаю над этим в частном порядке.

– Может быть, лучше предоставить это нам? – вежливо предложил Рандазо.

– Я лично заинтересован в этом деле, – настаивал я. – Эти люди – мои друзья. Эти люди…

– Что вы имеете в виду, говоря “эти люди”? – снова перебил меня Рандазо.

– Фарво был не первым, – пояснил я. – Ему просто случайно досталось больше остальных.

– Понятно. – Рандазо замолчал. – Понятно, почему это дело вас заинтересовало.

– Именно. Рандазо улыбнулся:

– Забудьте об этом, Корделл. Мы обо всем позаботимся.

– Лучше уж я…

– Корделл, у вас и так голова болит от полицейского департамента. Нет, послушайте, я серьезно. Не думайте, что я просто умничаю. Мне все известно о том, как вышло с вашей лицензией.

– И какое это имеет отношение к делу?

– Никакого. Она просто хотела поиграть с… Как бишь его имя? Да, с Гартом, вспомнил! Но я понимаю, что это значило для вас. Поэтому вы ударили его своим сорок пятым, а мы отобрали у вас лицензию. Я вам не судья. Возможно, вы поступили правильно. Но…

– Все это давно быльем поросло, – прервал его я.

– Да, поросло, – согласился он. – Прекрасно, Корделл. Пожалуйста, не вмешивайтесь. Я очень ценю ваше предложение о помощи. Правда, очень ценю. Но вы и так достаточно имели дел с полицейскими. Достаточно, чтобы вспоминать об этом всю оставшуюся жизнь. – Он помолчал. – Почему бы вам не перебраться с Бауэри?

– Мне Бауэри нравится, – заупрямился я.

– Вы не пытались снова получить лицензию?

– Нет.

– Почему?

– Это вас не касается. Рандазо, у вас есть какая-нибудь зацепка в деле Фарво? Хоть какая-нибудь? Я сделаю все, что смогу…

Рандазо покачал головой:

– Простите меня, Корделл, но я не хочу, чтобы вы вмешивались.

– Ладненько, – сказал я.

– Вы понимаете, это для вашей же пользы?

– Конечно.

– Не сердитесь на меня. Я просто…

– Я на вас не сержусь.

– Точно?

– Точно. Я сержусь на того, кто убил Фарво.

***

Я переговорил с Диего, которого здорово избили несколько недель назад. Диего был первым, и тогда мы не слишком заострили внимание на этом, пока избиение не приняло форму эпидемии. Диего был родом с Пуэрто-Рико и не слишком хорошо знал английский. К этому времени шрамы на его лице уже зажили, но тот, кто его избил, оставил глубокие шрамы около глаз, которые уже больше никогда не исчезнут.

– По какому поводу ты меня беспокоишь, Мэтт? – спросил он. – Я ничего не знаю. Клянусь.

– Фарво убит.

– И что? Убит-то Фарво, а я еще жив, Мэтт. И я не хочу, чтобы меня избили еще раз. Не втягивай меня в это, Мэтт.

– Диего, – сказал я, – я лишь пытаюсь собрать все концы в один узел…

– А мне плевать на то, что ты пытаешься сделать! Мне не нужны больше неприятности, Мэтт.

– Послушай, глупый ты негодник, почему ты думаешь, что все на этом закончилось?

– А что?

– А то! Разве ты намерен сидеть дома и днем и ночью? И никогда больше не выйдешь на улицу проветриться? Почему ты считаешь, что в безопасности? Почему ты думаешь, что в какую-то ночь, когда ты напьешься и будешь шляться по улицам, тебя опять не изобьют? В следующий раз именно ты можешь оказаться на месте Фарво.

– Нет, – сказал Диего и покачал головой. – Мэтт, я все равно ничего не знаю. Даже если бы я хотел тебе помочь, я не могу.

– Ты не видел того, кто тебя ударил?

– Нет.

– Расскажи, как все было.

– Я не помню.

– Диего, если ты что-нибудь знаешь, лучше расскажи мне. Черт побери, лучше выкладывай! Или я из тебя сделаю отбивную прямо сию секунду, только на этот раз тебе так не повезет!

Диего попытался улыбнуться:

– Да что ты, Мэтт. Не говори так, старик!

– Тогда говори ты, Диего.

Должно быть, он понял по моим глазам, что я не шучу. Он бросил на меня быстрый взгляд, а потом опустил голову.

– Я никого не видел, Мэтт, – повторил он.

– Тебя ударили сзади?

– Да.

– Чем?

– Чем-то тяжелым. Не знаю чем. Твердым как камень.

– Пушкой?

– Я не знаю.

– И что потом?

– Я упал.

– Без сознания?

– Да нет.

– И что было потом?

– Он подхватил меня под руки и потащил с тротуара. Потом стал пинать ногами.

– Оттащил с тротуара и стал пинать?

– Ну, не знаю. Трудно вспомнить, Мэтт. Он сперва тащил меня, а потом я почувствовал удар ногой. А потом еще один. А потом он начал бить меня по лицу и одновременно пинал ногами не переставая.

– Он бил и пинал тебя одновременно?

– Словно у него было десять рук, Мэтт. Избил меня с головы до ног. И сильно.

При этих воспоминаниях Диего опустил голову.

– Он что-нибудь тебе говорил?

– Нет. Хотя погоди-ка. Да, он мне что-то говорил.

– И что же?

– Он сказал: “Попался, алкаш”, а потом засмеялся.

– И какой у него был голос?

– Ну, сперва высокий, а потом он стал несколько ниже.

– Он что, говорил дважды? – удивился я.

– Да. Думаю, что да. Дважды, а может, больше. Трудно вспомнить. Он же все время меня колотил.

– А что он сказал во второй раз?

– Он сказал: “Я его беру”.

– И в этот раз голос у него был ниже? Так?

– Да, ниже. Ниже, чем в первый раз.

– “Я его беру”. Прямо так и сказал? И когда это было?

– Когда он стал бить меня по лицу.

– Он у тебя что-нибудь украл?

– У меня не было ничего, что можно было бы украсть, Мэтт, – ответил Диего.

– Так я и думал, – сказал я. – Ты был под мухой, когда он тебя достал?

– Естественно, – улыбнулся Диего.

***

В течение трех недель случаев избиения не было. Но это нетрудно было предположить. Ясно, что тот, кто убил Фарво, смекнул, что у него земля горит под ногами. А через три недели копы потеряют к этому всякий интерес. Через три недели Фарво станет лишь еще одной могилой с увядшими цветами, лишь еще одним именем в списке нерасследованных убийств. Итак, три недели общество на Бауэри жило своей нормальной жизнью. В течение трех недель моим друзьям и соседям никто не досаждал. Но мы ждали. Мы ждали, потому что знали, что любитель подраться непременно нанесет удар, как только все немного поутихнет. Если установилась определенная линия поведения, то нарушить стереотип довольно трудно.

Я ждал вместе с остальными, но не так, как все. Я ждал, бродя по улицам ночами. Я обходил все темные закоулки, держась подальше от освещенных мест. Я изображал пошатывающуюся походку, прикидываясь пьяным. Иногда я громко пел, словно пьяница, пребывающий в хорошем расположении духа. Я шатался как ненормальный, ища поддержку у стен домов, и лелеял надежду, что кто-то ударит меня по затылку, но напрасно. Представлять собой наживку для хищной рыбы малоприятно. Приятного мало, когда знаешь, что на карту поставлена твоя голова, которую запросто могут раскроить. А если тебя мучают подозрения, какие теперь мучили меня, то приятного еще меньше. Я изображал из себя мишень, поэтому мне приходилось пить днем, чтобы быть трезвым по ночам, когда я так старательно прикидывался пьяным.

В течение трех недель ничего не случилось.

Самый жаркий день в году пришелся на конец августа, словно лето говорило последнее “прости” перед наступлением осени. Это был мерзкий день, и даже спиртное не могло смягчить болезненное ощущение жары. Ночь тоже не принесла облегчения. Ночь, словно влажное одеяло, сомкнулась над городом и накрыла его темнотой. Не было ни ветерка. Жара лежала на крышах домов, вплавлялась в кирпичи, растапливала асфальт. Жара была чумой, которая заразила весь город, – застревала в ноздрях и иссушала горло.

Я вышел в десять.