Текст книги "Дети джунглей (сборник)"

Автор книги: Эд Макбейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 35 страниц)

Глава 3
ЛЮТЕР

Большую часть времени Лютер Паттерсон разговаривал сам с собой, причем во весь голос, но это лишь потому, что его жена Ида была на редкость тихой и кроткой женщиной. Тихой же она была потому, что никогда не могла понять, к кому он обращается: к ней, к Симону или к Левину. Восторг и благоговейное восхищение Лютера перед Симоном и Левином были безграничны, и поэтому большинство его монологов в действительности было адресовано одному из этих двух гигантов мысли. Добрую половину дня Лютер посвящал тому, что вел воображаемый диалог либо с одним, либо с другим, стараясь догадаться, как бы они отнеслись к ситуации, которая на этот раз стояла перед ним, Лютером.

Ни Симон, ни Левин не были популярными певцами. (Как-то раз, когда Лютер вдруг вообразил, что музыка и есть его истинное призвание, он даже решился написать Саймону и Гарфункелю. Правда, это уже совсем другая история.) Симон и Левин были двумя величайшими в Штатах критиками.

Больше всего на свете Лютер хотел стать похожим на одного из них. Стоило ему только вспомнить уникальное сочетание аристократической изысканности и едкой желчи, характерное для стиля обоих его идолов, как он тут же начинал чувствовать себя просто жалким неудачником на избранном поприще, при этом не испытывая ни тени зависти или обиды. Несколько месяцев назад он завел себе два альбома для наклеивания вырезок, один – для «Избранных трудов Джона Симона», а другой – для «Избранных трудов Мартина Левина». Он часами штудировал оба альбома, стараясь впитать в себя уникальные ценности, которые оба великих человека вкладывали в свои работы и которые, по его глубочайшему убеждению, означали не что иное, как истинную и несомненную гениальность. При случае он даже воображал, что Джон Симон и Мартин Левин на самом деле один человек. А почему бы и нет? Разве кому-нибудь удавалось видеть их вместе хотя бы на одном телевизионном шоу? И почему так идеально совпадают их обзоры и критические эссе, почему они так безумно похожи друг на друга – литературным стилем, насыщенностью, скрупулезно подобранными фактами, своей дотошностью, кропотливой и трудоемкой работой, которая угадывалась в каждом слове, эрудированностью, язвительностью, – в общем, всем, причем настолько, что казалось, будто они были творением одного и того же могучего ума?

– Признайся мне, Джон Симон, ты и вправду Мартин Левин? – воскликнул Лютер.

Ида, уверенная, что и на этот раз он обращается не к ней, предпочла промолчать.

– Думаю, нет, – ответил сам себе Лютер. – Это все равно что убеждать всех, будто Шекспир и Марло – один и тот же человек.

И почему только люди не могут смириться с тем, что два литературных гения не могут существовать одновременно, трудиться и откликаться на те же самые явления одинаково пылко и чувствительно, как если бы они были одним человеком? Я тебя спрашиваю, Мартин Левин.

Боже, если бы он только мог писать, как Левин, подумал Лютер. Вздохнув, он подошел к книжной полке, достал «Избранные труды Мартина Левина» и принялся проглядывать их в надежде подметить удачные штрихи, которые помогли бы ему самому в его критических работах. В глаза бросались выражения типа «удручающе скучные», «превратили его героя в одиозную фигуру, не сделав при этом интереснее» или «грандиозно, просто грандиозно». Или «сюжет романа тяжело ползет вперед, при этом оставаясь на том же крайне низком литературном уровне». Господи, многое бы он отдал, чтобы из-под его пера когда-нибудь появилось нечто подобное! В состоянии, близком к экстазу, Лютер потянулся к полке и вытащил второй альбом – «Избранные труды Джона Симона». Подобранные с таким же величайшим тщанием вырезки обещали блаженство, и не важно, на какую из них падал взгляд читателя, – наслаждение, которое испытываешь, соприкасаясь с гениальным творением мастера, было для него лучшей наградой. Откинув голову, Лютер принялся читать вслух:

– «И остерегайся мятежного духа, присущего юности; социальные и политические убеждения без убеждения в поэзии будут мало значить для мира, превратившись со временем всего лишь в чудовищную какофонию, свободно и равно оглупляющую все вокруг себя».

Слова эти гремели в гостиной Лютера, эхом отражаясь от высоких потолков и стен. «Свободно и равно оглупляющую все вокруг себя» – фраза, которую сам Лютер, не будь он столь современным человеком, с удовольствием бы использовал как своего рода девиз. «Свободно и равно оглупляющие все вокруг себя» – вывел бы он на стене буквами цвета небесной лазури, да еще, может быть, обвел все это красным.

В каком-то безумном приступе фамильярности Лютер вдруг возопил:

– Эй, Джонни, как тебе эта идея? – Не дождавшись ответа, он водрузил оба пухлых альбома снова на полку и отправился в кухню, где Ида готовила ленч. Приподняв крышку над горшком, который пыхтел на раскаленной плите, он зачерпнул половником и, устремив глаза в потолок, громко спросил:

– Джон Симон, а известно ли тебе, что я получил докторскую степень в Принстоне, понимаешь ты это, Джон? Да знаешь ли ты, что я закончил курс третьим? Эх, малыш Джон, выпить бы нам с тобой в один прекрасный день по рюмочке – после того как я все закончу, посидеть бы в рубке на моей яхте, обмениваясь легкими колкостями и остротами… эх, как бы я этого хотел! – Прикрыв крышкой горшок, он положил половник на край плиты и, будучи все-таки критиком, брюзгливо заметил:

– От супа воняет, – после чего вернулся в гостиную.

Если была на свете вещь, обладанием которой Лютер Паттерсон гордился превыше всего, то это, несомненно, его огромная библиотека. Одной из причин, по которой он решился снять эту громадную квартиру на десятом этаже на Вест-Энд-авеню (кроме низкой арендной платы, разумеется), послужило то, что гостиная в ней была длиной со средних размеров туннель, а стены от пола до потолка сплошь покрыты книжными полками, на которых размещались сотни и сотни книг, каждую из которых Лютер читал и смог по достоинству оценить. За эти книги ему не нужно было платить. Наоборот, ему платили за то, что он читал их, а потом высказывал свое мнение. Много читать он не любил, да и кто это любит? В этом отношении он испытывал жгучую зависть к своему коллеге, Джону Симону (Лютер осмеливался произносить слово «коллега» лишь мысленно, как если бы совершал святотатство, соизмеримое по своей чудовищности разве что с попыткой сравнить себя с Джорджем Бернардом Шоу). Но Симон не только читал книги.

В силу выбранной им профессии он также посещал театральные постановки и премьеры фильмов (разумеется, бесплатно), а потом с важностью высказывал свое просвещенное мнение.

Вот в этом-то и состояло несомненное преимущество его профессии, с удовольствием думал Лютер. То есть профессии Симона, а не его. Лютер писал критические эссе только на книги. Исключительно на книги. В никому не нужные журналы. Проклятые книги, мрачно размышлял он, все время книги!

А для него единственный способ бесплатно попасть на премьеру – это воспользоваться рассеянностью билетера и проскользнуть в темный зал, если, конечно, повезет и найдется свободное место. Он никогда не осмеливался на это рядом с Идой.

Ида не выносила никакой нечестности. И она, прямо скажем, была не в восторге, когда он похитил Льюиса Гануччи.

Вот сейчас, сидя в своей уставленной книгами гостиной, под высокими потолками, и глядя из окна на шумную Вест-Энд-авеню, Лютер сдвинул кончики пальцев, гадая, что же в эту минуту поделывает малыш Гануччи? Заперев сына удалившегося от дел фабриканта безалкогольных напитков в задней комнате, он успокоился. Вздумай мальчишка кричать, звать на помощь, все его вопли упрутся в глухую кирпичную стену примыкающего к его дому здания. После этого он ненадолго вышел из дома – взял свой «шевроле» выпуска 1963-го, быстренько смотался в Ларчмонт и опустил краткое письмо с инструкциями в почтовый ящик Кармине Гануччи. И когда плотный белый конверт с легким шорохом проскользнул внутрь, по всему его телу пробежала дрожь ликования. Конечно, не столь упоительного, как в те минуты, когда он составлял из обрезков это письмо, но почти такое же, как в прошлую ночь, когда, бесшумно прокравшись в дом миллионера, зажал мальчику рот и увез его к себе. Да, подумал он, ничего подобного он в жизни не испытывал.

– Это и вправду было восхитительно, Мартин, – громко произнес он. – Поистине трогательно, если ты понимаешь, что я хочу сказать.

По правде сказать (и ему придется это признать, потому что если в его характере и была черта, достойная всяческого уважения, так это его неизменная объективность), самым волнующим моментом в его незабываемой авантюре были минуты, когда он, крадучись, пробирался по саду и дому Гануччи. Ему до сих пор еще не доводилось бывать в столь исключительно несуразном месте, как особняк Гануччи. Впрочем, презрительно хмыкнул он, чего еще ждать от человека, нажившего состояние на производстве сладкой или безвкусной водички, которую он гнал куда-то на Запад? Каждому, конечно, свое, но в этом занятии было что-то оскорбительное для чувств Лютера, и поэтому он нисколько не был удивлен, когда увидел особняк миллионера, словно какую-то пародию на барокко, уродливо раскорячившийся посреди зеленой лужайки…

– Как бы ты его назвал, Джон? – громко спросил Лютер. – «Зеленые Луга»?

Но самое удивительное было даже не это. Как ни странно, но уродливый старый дом с его нагловатой роскошью действовал на него завораживающе. Опьяняющее, будто звон золотых монет, богатство, просто-таки бившее в глаза, вдруг вскружило ему голову. И потом, уже после того, как все было кончено, то же самое головокружительное сознание значительности богатства молоточками стучало у него в висках, усиливаясь при мысли того, что часть его скоро будет принадлежать ему, Лютеру.

Вначале, перед тем, как он пробрался во двор, тенью скользя между стволами кленов, вытянувшихся в струнку, словно безмолвные часовые (неплохо, одобрительно подумал он, очень даже неплохо, Лютер), и оказался на лужайке прямо напротив архитектурного чудища Гануччи, он намеревался попросить за благополучное возвращение мальчика никак не меньше десяти тысяч. Но на обратном пути, не в силах избавиться от воспоминаний обо всех этих бесчисленных миллионах, нажитых – Господи, спаси и помилуй! – на каких-то дурацких безалкогольных напитках, когда истинно талантливый человек, вроде него хотя бы, бьется как рыба об лед, дабы заработать себе на жизнь, Лютер передумал. Именно тогда он решил поднять сумму выкупа до двадцати тысяч – в конце концов, разве недели скрупулезных исследований этого не стоят?! Но к тому времени, как он вернулся к себе на Вест-Энд-авеню, запах денег настолько вскружил ему голову, что пришлось не менее трех раз переделывать злосчастное письмо с требованием выкупа – сумма его все росла до тех пор, пока он не заставил себя остановиться на окончательном варианте – пятьдесят тысяч.

Такой подход к делу можно было, по меньшей мере, считать оригинальным. Первым делом он отправился поглядеть на особняк, выглядевший так, будто с самого начала был предназначен для семьи, у которой на роду написано стать жертвой ограбления. (Нет, «ограбление», пожалуй, чересчур сильное слово. По правде говоря, до сих пор оно даже никогда не приходило ему на ум, и сейчас Лютер с раздражением выбросил его из головы.

В конце концов, он же не собирался причинять какой-то вред мальчишке – просто надеялся получить разумную плату за проделанную работу.) Он чисто случайно набрел на «Клены», с помощью карты Эссо начертив круг с радиусом в двадцать пять миль, центром которого был Нью-Йорк. К этому времени он уже успел основательно прочесать Нижний Вестчестер, а вслед за ним и Ричбелл. «Клены» показался ему вполне подходящим местом для реализации его планов. Кроме этого, осторожно наведенные им справки в магазинах и на заправках, в ресторанах и барах, в бутиках известных модельеров и в галантерейных лавках позволили ему удостовериться, что Кармине Гануччи один из самых богатых людей в этом небольшом городке и уважаемый член школьного совета. Но больше всего заинтересовал его тот факт, что у богатого Кармине Гануччи есть десятилетний сын по имени Льюис.

Ну а теперь оставалось еще одно дело (может, не столь срочное, но уж после ленча надо было непременно этим заняться – если, конечно, ему удастся заставить себя проглотить этот суп) – позвонить Гануччи в его особняк и поинтересоваться, приготовили ли они деньги, А после этого пообещать связаться с ними в самое ближайшее время и сообщить, куда и когда доставить требуемую сумму.

Настроение у него было отличное. В душе пели птицы.

– Думаю, по этому поводу стоит выпить. Джон, Мартин, а вы что скажете? – полюбопытствовал он. Подойдя к бару напротив книжного шкафа, Лютер смешал себе мартини покрепче. Если уж ему и не суждено стать столь блестящим критиком, как Левин и Симон, то уж удачливым похитителем он станет непременно.

И это обрадовало его еще больше.

Глава 4
КОРСИКАНСКИЕ БРАТЬЯ

Было уже почти три, когда Бенни оказался в нижней части города, на Сорок четвертой улице.

Он покинул «Клены» в полдень, потом поехал в Гарлем – надо было выполнить данное ему поручение. Это заняло куда больше времени, чем он рассчитывал, поскольку клиент требовал, чтобы он поставил пятьдесят центов на 311-й номер еще вчера. Как раз этот номер и выиграл, и это несмотря на то, что Бенни давно уже из верных источников знал – выиграет 307-й, а не 311-й. Впрочем, такая путаница была обычным делом, барышники и игроки вечно бубнят себе под нос «семь – одиннадцать», так что это уже никого не удивляет.

Само собой, выигрышный номер появился на табло всего через полчаса после заключения пари. Любой полицейский (которому в силу выбранной им профессии волей-неволей приходится быть подозрительным), обнаружив в чьем-то кармане корешки билетов числовой лотереи, мигом бы сделал вывод, что ты по самые уши завяз в этом деле. А ставку сделал Уолтер Энсиано – приятный пожилой джентльмен. Сейчас ему уже под семьдесят, и в лотерею он играл с незапамятных времен, чуть ли не с того самого дня, когда пятьдесят три года назад приехал в Штаты из родного Палермо. Ставки делались ежедневно, полдоллара пять дней в неделю. За все это время выиграл он всего лишь раз – почти три сотни.

Бенни ужасно не хотелось терять постоянного клиента, да еще такого, как старый Уолтер Энсиано. Поэтому пришлось объяснить старику, что произошла какая-то ошибка – а почему бы и нет? Ведь это и слепому ясно! И верно, объяснил Бенни, благодаря устроенной проверке быстро выяснилось, что к чему: пропавшую бумажку, на которой его рукой были написаны номера 307 – 50, обнаружили у букмекера. Стало быть, старый Энсиано поставил на 307-й, а вовсе не на 311-й. Букмекер клялся и божился, что записал номер, как только оказался на улице, и что готов голову заложить: старик Энсиано назвал ему 307-й. Кому из них верить? Один твердил одно, другой – другое. Во всяком случае, сказал старику Бенни, при таких условиях они не смогут выплатить выигрыш. Однако, добавил он, поскольку он и его друзья – люди справедливые и относятся к мистеру Энсиано со всем уважением, то готовы всю следующую неделю принимать у него обычные ставки бесплатно. Немного поломавшись для вида, старик согласился. Впрочем, этому немало способствовали несколько стаканчиков виски, которым Бенни угостил его в местном баре. Умасливая старика Энсиано, он и задержался сегодня.

Страшно подумать даже, содрогнулся Бенни, что, пока он возился с упрямым стариком, малыш Льюис умирал от страха в руках каких-то негодяев! Шайка кровожадных бандитов, вот они кто! Похитить ребенка, чтобы потребовать выкуп! Да еще сына не кого-нибудь, а самого Кармине Гануччи! Не иначе как маньяки какие-то!

Единственное, в чем он был полностью согласен с Нэнни, так это в том, что вся эта история ни в коем случае не должна дойти до ушей Гануччи… упаси Боже! Иначе – и по спине Бенни поползли мурашки – страшно даже подумать, что может случиться! Конечно, погода нынче прекрасная, как раз для купания, да только вот с цементным блоком на шее долго не поплаваешь! А самым лучшим способом скрыть все это от Гануччи было бы устроить так, чтобы никто из тех, кто наверху, не пронюхал о случившемся с Льюисом. Только как это сделать? Может быть, поскорее выплатить этому негодяю пятьдесят тысяч кусков, которые он просит? Именно об этом Бенни и торопился поскорее потолковать с Корсиканскими братьями.

К тому времени как Бенни наконец разыскал их, Винни и Альфред только-только начали свой необыкновенный танец с куклами. Заметив Бенни, Альфред, тот из близнецов, что был моложе другого на целых четырнадцать часов, игриво подмигнул ему и только потом начал свой знаменитый монолог – своего рода прелюдию к их танцу, шедевру хореографического мастерства.

– А теперь, леди и джентльмены, – объявил он, – хоть мне и известно, что все вы после тяжелого трудового дня торопитесь поскорее домой, где вас ждут близкие и родные, но, умоляю – уделите мне всего лишь минуту вашего драгоценного времени, и я покажу вам нечто совершенно замечательное, то единственное, что вам захочется немедленно унести домой, чтобы порадовать тех, кого вы любите. Вот тут, у моих ног, как вы видите – картонная коробка, а в ней – всего несколько кукол, но не просто кукол, а тех, которые умеют танцевать! И всего лишь по пятьдесят центов за штуку… пятьдесят центов, господа! К тому же вы сейчас легко убедитесь сами, что эти замечательные куклы стоят в десять раз дороже! Никакой механики, леди и джентльмены, вы только взгляните на них – маленькие, изящные, в кармане уместятся! А сколько радости вашим близким, друзьям, соседям, всем и каждому, кто только будет иметь удовольствие увидеть это замечательное представление! Если бы я мог позволить себе отнять хотя бы еще минутку вашего драгоценного времени, то непременно достал бы из коробки одну из этих восхитительных танцующих кукол, чтобы показать, на что она способна!

Сцена, на которой обычно выступали Корсиканские братья, напоминала дорожку фута четыре в длину и три в ширину. Задним фоном чаще всего служил обычный задник сцены, задрапированный чем-то черным. Аудитория, состоявшая в основном из приехавших на лето курортников, любителей походить по магазинам да посидеть в кино (обычно являвшихся поглазеть на представление через несколько минут после того, как в дешевых киношках заканчивался последний сеанс, – по четвертаку за билет) и не превышавшая, как правило, двух дюжин зрителей, затаив дыхание, смотрела, как Альфред копается в коробке. Бенни, устроившись слева от толпы, не сводил с него глаз.

А справа, по другую сторону от тех, кто стоял прямо напротив стены, засунув руки в карманы, устроился Винни – гений, непревзойденный постановщик всего этого представления, но гений скромный, предпочитавший оставаться в тени, не мечтавший ни об аплодисментах, ни о том, чтобы его узнавали в толпе. Самому себе он отвел особую роль – молчаливого, никому не известного наблюдателя, все время, пока шло представление, остававшегося в тени и никем не узнанного. А напротив него соловьем разливался Альфред. У ног его стояла коробка с чудесными танцующими куклами, а Винни с его удивленным видом и руками в карманах легко можно было принять за одного из обычных зевак.

– Конечно, их легко принять за обычных кукол из папье-маше, – продолжал Альфред, – впрочем, как вы можете убедиться сами, головы у них сделаны из картона, руки и ноги – тоже, и все это обклеено тончайшей шелковой бумагой. Да ведь это обычные куклы, скажете вы, как же они могут танцевать?

И ошибетесь, потому что есть одна удивительная вещь, о которой вы даже не подозреваете. Да и как вам догадаться, каким загадочным образом вот эта самая куколка, в которой от макушки до пяток всего шестнадцать дюймов, может танцевать?! А ведь так оно и есть, и сейчас вы сами убедитесь в этом!

Более того – не только я, а все вы можете заставить ее танцевать, причем танцевать часами, без устали, и никаких тебе севших батареек, никаких запчастей, и все потому, что здесь нет никаких чудес механики! Да и откуда им взяться, спрашиваю я, когда все эти чудесные, удивительные куклы сделаны из бумаги и обыкновенного картона?! Ничто не сломается, ничто не выйдет из строя! Да, уважаемые леди и джентльмены, самая обыкновенная бумага и самый обыкновенный картон, но… одна маленькая хитрость! Они обработаны так, что притягивают к себе электрический заряд прямо из воздуха, которым мы все дышим! Он накапливается, накапливается, стекает в их крошечные, изящные ножки и вот… о чудо! Вы видите, они даже не могут стоять на месте, они притопывают от нетерпения, куклы готовы пуститься в пляс и танцевать, танцевать часами! Минутку терпения, уважаемые дамы и господа, сейчас я покажу вам, как они танцуют, но сначала позвольте объяснить, почему мы решили продавать их по столь смехотворно низкой цене. Тут все просто – ведь наши куклы из картона, сделать их почти ничего не стоит, ну а мы сами, что называется, люди скромные. Да и вообще, много ли нам надо – лишь бы доставить людям радость! А заряд, что заставляет их танцевать, и вовсе ничего не стоит, так что, сами видите, вам одна выгода. Не то что прежде, когда стоимость всех этих сложных механизмов тяжким бременем ложилась на плечи покупателей. Ну, а теперь позвольте мне показать наших замечательных кукол!

Альфред, ухватив двумя пальцами куклу за голову, наклонился вперед так, что ее болтающиеся картонные ножки почти коснулись земли. Наступила тишина. Подождав немного, он легонько потряс куклу, потом еще и еще раз.

– Собираю электрический заряд, – охотно объяснил он. – На этот раз он тряхнул куклу изо всех сил. – Один, два, три раза, каждый раз по-разному, все в зависимости от погоды, – сообщил он, – а встряхивать их необходимо, потому что только так они могут накопить количество энергии, достаточное, чтобы привести ее в действие. А теперь смотрите!

Пальцы его разжались, и он выпустил из рук голову куклы. Та закачалась, потом вдруг подпрыгнула, будто живая. Альфред незаметно отодвинулся в сторону, а кукла, никем не поддерживаемая, принялась скакать и вертеться, вскидывая вверх тоненькие ножки, словно радуясь той энергии, которую она, по словам Альфреда, получила прямо из воздуха. Толпа восторженно зашумела, и никто не заметил, – да и как было заметить, если вся задняя стенка задрапирована черным! – что к ручкам и ножкам картонной плясуньи были привязаны тонкие черные нитки, тянувшиеся туда, где со скучающим видом зеваки, заглянувшего полюбопытствовать, что тут происходит, стоял Винни. Нитки спускались прямехонько в его карман и были туго намотаны на указательный палец его правой руки. Винни незаметно дергал за веревочку, она в свою очередь дергала куклу за ножки, и та танцевала, как живая. А Альфред блестяще справился со своей долей работы – прежде чем поставить куклу на пол, незаметно зацепил нитки за крохотный крючок на затылке кукольной головы. Окинув взглядом зрителей, круглыми от изумления глазами таращившихся на сцену, Альфред подхватил куклу на руки.

– Ну, леди и джентльмены, кто купит первую? Их очень мало, напоминаю вам, господа, и всего только по пятьдесят центов за каждую. Так кто первый?

По толпе пролетел недоверчивый шепоток. Все переглядывались, пока наконец чей-то хриплый голос не спросил:

– А откуда нам знать, что все ваши куклы умеют танцевать, а, мистер? Может быть, это всего одна?..

– Все мои куклы умеют танцевать, – уверенным тоном заявил Альфред, – просто потому, что их делают из специального материала, который позволяет накапливать находящуюся в воздухе энергию. Но если вы мне не верите, давайте сделаем так: пусть один из вас подойдет и сам достанет из этой коробки любую понравившуюся ему куклу! Пусть убедится собственными глазами, что в куклах нет ничего необычного. Все они одинаковые… одинаково удивительные. Прошу вас, господа! Может быть, вы, мадам, окажете нам эту честь? – предложил он, поворачиваясь к пожилой женщине, сидевшей с важным видом министерской вдовы, и это отнюдь не означало, что на самом деле она не ушедшая на покой уличная проститутка. Впрочем, кто она, не играло никакой роли – Альфред видел ее в первый раз в жизни.

К тому же, утверждая, что все куклы похожи одна на другую, он говорил чистейшую правду. Старуха подошла и, покопавшись в коробке, извлекла еще одну куклу.

– А теперь, мадам, встряхните ее так же, как раньше делал я, – попросил Альфред.

Старуха слегка потрясла куклу.

– Еще раз и, умоляю вас, посильнее. Спасибо, мадам. А теперь вы, сэр, – обратился он к тому мужчине, который позволил себе усомниться в его честности, – вы тоже должны встряхнуть куклу пару раз. Мадам, позвольте мне… – Взяв куклу из рук пожилой дамы, он поклоном передал ее мужчине. Тот с самым недоверчивым видом повертел ее перед глазами, несколько раз с силой встряхнул и вернул куклу Альфреду. Отвесив глубокий поклон, Альфред с самой очаровательной улыбкой обвел взглядом публику. – Ну, встряхнем еще пару раз для ровного счета, – хохотнул он и незаметно зацепил за крохотный крючок нити, концы которых прятались в кармане его брата Винни.

Поставив куклу на пол, Альфред демонстративно отошел в сторону, а та принялась подскакивать и кружиться, будто живая! Все скептики, а их в толпе было немало, оказались посрамлены! Конечно, здравый смысл подсказывал, что кукла из крашеного картона и бумаги, чем бы там ее ни обрабатывали, попросту не может танцевать, потому что это противоречит законам физики. Но она танцевала! К тому же и пожилая леди, и ворчливый скептик из толпы держали ее в руках! Каждый из них встряхнул куклу, потом передал ее Альфреду, который тоже всего лишь потряс ее – и вот она кружится и подпрыгивает перед их глазами! По толпе пролетел чуть слышный шелест, и в каждом вспотевшем от волнения кулаке, как по команде, появилась долларовая бумажка. Альфред засуетился, отсчитывая сдачу и передавая кукол из рук в руки, в то время как пальцы Винни продолжали шевелиться, а крохотная куколка на сцене к восторгу и удивлению всех продолжала неутомимо двигаться под музыку. Еще пара минут, и все до единой были бы распроданы, если бы Винни не издал пронзительный свист, давший знать брату, что на горизонте появились копы. Подхватив на руки куклу, Альфред небрежно бросил ее в коробку к еще не распроданным товаркам и вежливо поклонился.

– Благодарю вас, леди и джентльмены. Доброй ночи! – И растворился в толпе вслед за братом, который уже торопливо шагал прочь, незаметно бросив на землю спутанный моток хлопчатобумажных ниток – свое единственное орудие производства.

– Ну, парни, с каждом разом все лучше и лучше! – десять минут спустя заявил им Бенни, когда все трое оказались в небольшом кафе на углу Сорок четвертой улицы и Восьмой авеню. – Какое представление! Класс, да и только!

– Что ж, спасибо, – смутился Альфред и слегка кивнул.

– Спасибо, – словно эхо, повторил Винни.

– Замечательно! – восторгался Бенни. – Но что меня всегда поражало, так это то, что вам это каждый раз сходит с рук!

– То есть? – не понял Альфред.

– Ну, я хочу сказать, что никто из этих остолопов до сих пор не усек, что вы, так сказать, заодно!

– Да откуда им?.. – хмыкнул Альфред.

– Да ведь вы похожи, как две горошины!

– О-о-о! – протянул Альфред.

– Конечно, вы ведь близнецы.

– А-а, – вторил Винни.

– Настоящие близнецы, – пояснил Бенни.

– Видишь ли, – откашлялся Альфред, – все дело в том, что мы как-то никогда не думали о себе, как о близнецах.

– То есть?..

– Да, – кивнул Винни, – какие там близнецы – целых четырнадцать часов разницы!

– Тоже мне – близнецы! – фыркнул Альфред.

– Мы с ним просто необычное явление, – продолжал Винни, – а вовсе не близнецы.

– А я думал, близнецы, – протянул Бенни.

– Повитуха Милли тоже так нам сказала, – объяснил Винни. – Она-то была уверена, что все закончилось. И мамаша тоже так считала. Милли приняла меня, отдала матери, а потом отправилась в киношку. Это было вечером, часов в семь. Шел фильм «Где кончается асфальт» с Даной Эндрюс и Джиной Тирни.

– Классный фильм, – одобрительно кивнул Бенни.

– Точно. На прошлой неделе сам смотрел его по телику, – согласился Винни.

– И Жанетт Кей тоже.

– Как она поживает? – осведомился Винни.

– Чудесно, спасибо.

– Да, так вот. На следующее утро матушка снова послала за Милли и сказала, что чувствует себя как-то странно. «Что значит „странно“?» – возмутилась Милли. Мамаша и говорит – дескать, чувствую, будто внутри, в животе, кто-то толкается.

Тут Милли живо поняла что к чему, и они решили состряпать malocchio. Знаешь, что такое malocchio?

– Дьявольский глаз? – предположил Бенни.

– Правильно, – кивнул Винни, – То есть Милли всего-то и сделала, что капнула немного масла в тарелку с водой. Если масло делится на кружочки и те останавливаются поблизости друг от друга, как глаза, стало быть, кто-то навел malocchio на мою мать. Так они и сделали. Только когда вслед за этим вдруг родился я, им стало понятно, почему ей казалось, что кто-то толкается у нее в животе.

– То есть никакого malocchio и в помине не было, – закончил Альфред.

– Верно. Да и масло к тому же просто разлилось по поверхности воды, словно большая желтая монетка: никаких глаз!

Тогда Милли и сказала матушке: «Знаешь, Фанни, дай-ка я тебя на всякий случай осмотрю». А этим случаем как раз и оказался Альф.

– Я, – осклабился Альфред.

– Своего рода феномен в медицине, – кивнул Винни.

– Так что никакие мы не близнецы, – покачал головой Альфред.

– Но почему вы так уверены, что вы не близнецы? – удивился Бенни.

– Ну, будь мы близнецы, кто бы звал нас Корсиканские братья, верно? А ведь нас так и зовут, так что какие ж мы близнецы?

– Но Корсиканские братья и в самом деле были близнецы!

– Верно, – согласился Винни, – а мы нет. Честно говоря, мы вообще не с Корсики. Никто из наших родственников там даже никогда не бывал, хочешь – верь, хочешь – нет. Вся эта история – сплошная лажа.

– Вот и я так думаю, – подтвердил Альфред, – просто мамаша зачала дважды. Подумаешь!

– И возможно, оба раза от папаши, – хмыкнул Винни.

– Только с интервалом в четырнадцать часов, – добавил Альфред.

– Тогда все понятно, – хихикнул Винни.

– Скорее всего, так оно и было, – подытожил Альфред.

– Так что, сами видите, ничего такого особенно удивительного во всем этом нет. Людям приходится принимать нас такими, какие мы есть. В конце концов, когда речь идет о таких ярких и запоминающихся личностях, как мы с ним, разве может броситься в глаза какое-то незначительное сходство? И вообще, Бен, мы с ним совершенно разные люди.