Текст книги "Расскажи мне три истории (ЛП)"

Автор книги: Джулия Баксбаум

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

ГЛАВА 5

– Дом, милый дом, – произнес отец, широко раскинув руки, когда мы первый раз вошли в жилище его новой женушки. Тем самым он как бы говорил: «Не так уж плохо, а?». Если в нашем чикагском доме были низкие потолки, он был приземистый и крепкий, поэтому я с нежностью называла его про себя домом-реслером, то этот же дом – король вечеринок: высокий, со сверкающей улыбкой, непринужденно выигрывающий все возможные соревнования. Белые диваны. Белые стены. Белые книжные полки. Плохо, что она оплатила мое обучение. Теперь я боюсь навести тень на свою кредитную историю.

Совсем не тихий, милый дом. Грех жаловаться на жизнь в доме, как из выпуска шоу «По домам!»⁸. Еще я скучаю по нашему старому дому, который отец продал Пателям в первый же день, когда мы выставили его на продажу. Аиша теперь спит в моей старой комнате, где я развешивала постеры из старых кинофильмов, коллажи из книжных обложек и фотки меня и Скар с глупыми рожицами. Тут меня упрятали в одну из многочисленных гостевых комнат, каждая из которых декорирована таким образом, чтобы сразу отвадить тех, кто захочет пожить здесь дольше положенного.

Теперь я сплю на кровати в антикварном стиле – она бы подошла для девушек пин-ап с открыток 50-х, которые демонстрируют свои подвязки, не особо подходящие, ну вы знаете, для сна. В ванной комнате лежит тосканское мыло ручной работы, которое выглядит слишком дорого, чтобы просто к нему прикоснуться, не говоря уже об использовании. Стены же украшены абстрактной живописью, напоминающей каракули трехлетнего ребенка, который окунул руки в краску. Единственное мое привнесение в эту комнату помимо Бесси – моей детской плюшевой коровы – крошечное фото меня с мамой, где мне восемь или девять лет. Все мое тело обернуто вокруг ее талии, будто я дитё обезьянки, хоть и была уже слишком взрослой для таких выкрутасов. Она смотрит на меня сверху вниз. Ее взгляд пронизан любовью и весельем, а мой – восхищением и страхом. Помню тот момент, когда было сделано это фото. Я испугалась новой няни, по какой-то причине вбившая себе в голову, что если мама шагнет за порог, то она никогда не вернется.

– Нравится? – спросил папа о доме после того, как отнес всю мою жизнь, уместившуюся в две спортивные сумки, в «мою комнату».

Он был так счастлив и возбужден, как ребенок, который сделал все правильно и ждет похвалы. Поэтому я не могла ответить отрицательно. С того момента, как заболела мама, он стал беспомощным. В один день она была здоровой, стояла во главе наших жизней, была той, кто все организовывал, а затем внезапно все изменилось. Диагноз: рак яичников, четвертая стадия. Она настолько ослабла, что не могла пройтись по комнате, не говоря уж о том, чтобы заниматься повседневными делами: готовкой, поездками, отслеживанием запасов туалетной бумаги.

Измученный и выдохшийся отец потерял как волосы, так и вес, будто бы это он, а не она проходил сеансы химиотерапии и облучения. Словно он ее отражение. Или сиамский близнец. Один из них не мог существовать без другого. Прошло чуть более двух лет (747 дней, я считаю), и я не смогла не заметить, что лишь недавно он стал набирать вес и выглядеть более солидно. Опять же, он мужчина, отец, а не ребенок. На протяжении нескольких последующих месяцев он задавал мне такие вопросы, которые ясно показывали, что он и понятия не имеет, как мы существуем изо дня в день: «Где мы храним совок?», «Как зовут директора твоей школы?», «Как часто ты проходишь медосмотры?».

Отец работал полный рабочий день, а в выходные занимался ведением переговоров со страховыми компаниями, разбирался с горой счетов от врачей, которые все продолжали приходить, что было жестоко, принимая во внимание все факты. И вместо того, чтобы беспокоить его, я брала его изрядно использованную кредитку. Занималась пополнением запасов туалетных полотенец и бумаги, вела список покупок, покупала нам в огромном количестве батончики мюсли и быстрорастворимую овсянку. Из-за того, что у меня не было водительского удостоверения в тот первый год, я заказывала бюстгальтеры по интернету. И тампоны. Спрашивала у интернета ответы на вопросы, которые должна была дать мама. Печальная виртуальная замена.

Мы справлялись. Оба. И какое-то время были настолько поглощены этим, что я почти забыла, как все было раньше. Как мы втроем были близки. Когда-то в детстве я забиралась в кровать между родителями, чтобы мы могли сделать наш ежедневный Джесси-бутерброд. Мы были счастливой семьей; три – это хорошее, уравновешенное число. У каждого своя роль. Папа работал и веселил нас. Мама тоже работала, но на полставки, поэтому она была и миротворцем, и цементом нашей семьи. А моя задача заключалась в том, чтобы быть их ребенком, быть послушной и греться в их непреходящих потоках внимания.

Прошло 747 дней, а я до сих пор не знаю, как поговорить обо всем этом. То есть, я могу говорить о том, как покупала туалетную бумагу, как мы были опустошены, как я была опустошена. Но я все еще не знаю, как говорить о маме. О ней настоящей. Вспоминать о том, какой она была, и не разваливаться на части.

Не знаю, как это сделать.

Иногда у меня возникает такое чувство, будто я позабыла, как нормально общаться.

– Здесь действительно потрясающе, пап, – ответила я, потому что новый дом действительно поражает воображение. Если б я попала в плен к злой мачехе, все могло бы обернуться гораздо хуже, чем жизнь в доме, будто бы сошедшем со страниц журнала «Новости архитектуры».

Я не собиралась жаловаться на отсутствие домашнего уюта – и говорю не о своем представлении уюта, а вообще – или на то, что почувствовала себя так, будто переехала в музей, полный незнакомцев. Это прозвучало бы жалко. И потом мы оба знали, что проблема не в этом. Проблема в том, что мамы здесь не было. И что ее никогда и нигде уже не будет. Когда я раздумывала на эту тему достаточно долго, чего не сделала бы, если б смогла себя остановить, я поняла, что не особо важно, где сплю.

Некоторые факты делают все остальное неважным.

Мы были сплоченной троицей, а стали чем-то другим. Новым, неясным образованием. Кособоким параллелограммом.

– Зови меня Рейчел, – сказала новая жена отца в нашу первую встречу, что меня развеселило. А как мне еще её называть? Мама? Миссис Скотт (ее девичья фамилия, но, если быть точной, не девичья, а фамилия ее прошлого мужа)? Или, может, еще смешнее, ее новым именем – именем моей мамы – миссис Холмс? У себя в голове я называю ее новой женой отца: бесполезное упражнение, чтобы свыкнуться с мыслью. Новая жена отца. Новая жена отца. Новая жена отца. Кстати, о трех словах, которые не сочетаются.

– Зови меня Джесси, – ответила я, поскольку не знала, что еще можно сказать.

Ее воодушевленность меня удивила. До меня еще даже не дошло, что отец начал с кем-то встречаться. Он клялся, что ездил на конвенции по фармацевтике, и мне даже в голову не приходило спрашивать его, несмотря на то, что раньше он никогда не ездил в командировки. Я поняла, что он относится к работе, также как я отношусь к школе – как к способу забыться. Я была счастлива находиться дома одна (Вы спросите меня, уловила ли я момент и устраивала ли шумные тусовки, где народ потягивает пиво из красных стаканчиков и оставляет рвотные массы на газонах? Неа. Скарлетт приходила с ночевкой. Мы делали попкорн в микроволновке и уходили в загул, смотря повторы старых сезонов наших любимых сериалов).

И вот однажды отец приехал домой и вывалил всю эту хрень про то, как влюбился, и я заметила на его пальце новое кольцо. Холодное и блестящее. Серебряное – горькая медаль. Очевидно, вместо того, чтобы поехать в Орландо и узнать что-то новое о Сиалисе⁹, он сбежал на Гавайи с женщиной, с которой познакомился в интернете на одном из сайтов групп поддержки после тяжелой утраты. Сперва мне показалось, что он разыгрывает меня, но его руки дрожали, и улыбался он так, будто нервничал. Затем последовала длинная отвратительная речь о том, что он знает, будет непросто: новый город, смена школы и все остальное – эту часть отец произнес быстро, настолько быстро, что я даже попросила повторить для того, чтобы убедиться, что мой слух меня не подводит. Тогда я впервые услышала словосочетание «Лос-Анджелес».

«Шаг вперед», – сказал он. Возможность. Способ вытащить нас из «нашей рутины». Он осмелился назвать это «нашей рутиной».

А я и не понимала, что мы погрязли в рутине. «Рутина» – слишком незначительное слово, чтобы описать горе.

Он загорел, щеки подрумянились от трехдневного пребывания на пляже. Я же была все такой же бледной после чикагской зимы. Возможно, мои руки пропахли маслом. Я не плакала. После того, как прошел шок, я переживала намного меньше, чем могла себе представить. Иногда, когда Скарлетт говорит, что я сильная, думаю, она на самом деле имеет в виду, что я бесчувственная.

Рейчел относится к тому типу миниатюрных женщин, которые повышают голос для того, чтобы стать более значимыми. Она не столько говорит, сколько провозглашает что-то.

Зови меня Рейчел!

Скажи Глории , если тебе что - то понадобится купить !

Не стесняйся !

Она виртуоз в готовке !

Я даже не могу сварить яйцо !

Пилатес меня так вымотал сегодня !

Когда она рядом, то утомляет меня.

Сегодняшний анонс: «Семейный ужин!». До этого момента я по большей части избегала сидеть с кем-либо за обеденным столом. Рейчел была занята, работая над новым фильмом – наполовину экшеном, наполовину научной фантастикой под названием «Террористы в космосе», – и на который, по ее прогнозам, «сметут все билеты!». Вечерами отец не посещает бизнес ужины с Рейчел («Просто для обрастания нужными связями!», – как она любит говорить), а погружается в компьютер в поисках новой работы. Тео тоже часто выходит, преимущественно в дом к Эшби, где они воруют еду, заказанную ее матерью из интернет-магазина.

А я предпочитаю есть в спальне. Обычно это ореховое масло с джемом, которые я себе покупаю, или же быстрорастворимая лапша с яйцом. Мне неловко просить Глорию что-то купить. Глория – это «домоправительница», что бы то не означало. «Как семья!», – провозгласила Рейчел, когда познакомила нас, хотя в моем представлении члены семьи не носят униформу. Также, думаю, существует команда уборщиков и садовник, и другие разнообразные латиносы, которым платят за такую работу, как замена лампочек или ремонт сантехники.

– Ребята, спускайтесь вниз! Мы ужинаем все вместе, нравится вам это или нет!

Последнее предложение прозвучало как насмешка, типа: «Ха-ха, разве не смешно, что вы двое не хотите этого? Жить в одном доме. Есть вместе. Жизнь удиви-ии-тельна».

Может, я ненавижу ее. Еще не решила.

Я выглядываю из комнаты и вижу, как Тео спускается по лестнице. На нем огромные наушники. Хорошая идея. Я хватаю телефон, чтобы переписываться со Скарлетт за ужином.

– Серьезно, мам, – говорит Тео, его уши закрыты наушниками, поэтому говорит он даже громче обычного. У этих людей совсем отсутствует регулятор громкости. – Нам действительно нужно играть в счастливую семью? Плохо уже то, что они живут здесь.

Я смотрю на отца, округляя глаза, чтобы продемонстрировать, что меня это вовсе не задело. Он посылает мне слабую улыбку, когда Рейчел отворачивается. Если Тео будет изображать плохого, я поступлю в точности наоборот. Буду изображать идеального ребенка и заставлю Рейчел устыдиться своего избалованного дитя. Буду делать вид, будто вовсе не злюсь от того, что отец привез меня сюда и даже не подумал поинтересоваться, как я справляюсь. Я мастер игры в притворство.

– Выглядит аппетитно. Что это? – спрашиваю я, потому что выглядит здорово. Мне уже порядком поднадоел рамен и джем с маслом. Я нуждаюсь в овощах.

– Киноа и жареная морская смесь с овощами и китайской капустой, – провозглашает Рейчел. – Тео, пожалуйста, сними наушники и перестань хамить. У нас хорошие новости.

– Ты беременна, – невозмутимо произносит Тео, а потом хохочет над собственной шуткой, хотя это вовсе не смешно. Ну нет. Разве существует такая биологическая возможность? Сколько лет Рейчел? Спасибо, Тео, за то, что добавил еще один пунктик в список моих фобий.

– Очень смешно. Нет. Билла взяли сегодня на работу! – Рейчел улыбается так, если бы отец совершил удивительный подвиг: сделал тройной бекфлип перед нами и встал на ребро ладони. Она все еще в офисной одежде – белой блузке с ослабленным галстуком-бабочкой и в черных брюках с шелковыми вставками по бокам. Не знаю почему, но она постоянно носит что-то болтающееся: галстуки, кисточки, кулоны, шарфики. Слишком много резких линий. Я прощаю ей это, хотя и не в настроении: энтузиазм Рейчел чрезмерен. Зарплата папы, наверное, чуть больше той, что она платит Глории. Но все равно, я чувствую облегчение. Теперь я могу просить карманные деньги до тех пор, пока не устроюсь на подработку.

– Давайте произнесем тост! – восклицает она и, к моему удивлению, протягивает нам с Тео по маленькому бокалу вина. Отец молчит, как и я, – мы можем поиграть в европейскую утонченность. – За новые начинания!

Я чокаюсь бокалом, делаю глоток, а потом принимаюсь за еду. Стараюсь не пересекаться взглядами с Тео, вместо этого под столом набираю смску Скарлетт.

– Я так рад. Это не заняло много времени, дорогой, – улыбается Рейчел отцу, сжимая его руку. Он посылает ответную улыбку. Я смотрю в телефон. Не могу свыкнуться с их поведением а-ля молодожены. Прикасаются друг к другу. Сомневаюсь, что я когда-нибудь вообще к этому привыкну.

– Где ты будешь работать? – спрашиваю я в надежде, что Рейчел уберет руку от папы. Не сработало.

– Прямо через улицу от вашей школы. Я буду стоять за стойкой фармацевта в «Ральфе», – отвечает отец. Задумываюсь. Как он относится к тому, что Рейчел приукрашивает его занятие, находит ли он это унижающим или, наоборот, ему это нравится. Когда я завела разговор о том, что она оплачивает мое обучение, отец просто сказал: «Не будь смешной. Вопрос не подлежит обсуждению».

И он был серьезен. Ничто не подлежало обсуждению: ни его брак, ни наш переезд, Вуд-Вэлли. До смерти моей мамы я жила в демократии. Теперь же в диктатуре.

– Погоди, что? – спрашивает Тео, наконец-то снимая наушники. – Только не говори, что ты работаешь в «Ральфе».

Папа поднимает взгляд, смущенный враждебностью в голосе Тео.

– Да. В том, что на Вентура, – отвечает отец, сохраняя нейтральный, легкий тон. Он не привык к враждебности. Он привык ко мне – пассивно-агрессивной. А точнее, более пассивной с редкими вспышками агрессии. Когда я зла, то уединяюсь в своей комнате, иногда ставлю ритмичную музыку.

– Хороший соцпакет. Стоматология. Некоторое время я побуду стажером, так как мне нужно сдать экзамен, чтобы вести практику в Калифорнии. Поэтому я буду готовиться к сдаче ЮНСОФ¹⁰, как вы, ребята, готовитесь к вашему академическому тесту. Но, вообще-то, это оплачивается не как стажерство. Я буду заниматься тем же, чем и в Чикаго, пока буду получать сертификат. – Отец давится нервным смешком и слегка улыбается. Он тараторит.

– Ты будешь работать в супермаркете возле моей школы? – восклицает Тео.

– На стойке фармацевта. Я фармацевт. Ты же это знаешь? Он знает это? – сбитый с толку, спрашивает отец Рейчел. – Я не раскладываю продукты.

– Ты. Должно. Быть. Шутишь. Мам, серьезно?

– Тео, попридержи язык, – отвечает Рейчел и кладет руку на стол. Кто эти люди? Уже не в первый раз спрашиваю я себя.

Попридержи язык?

– Будто я еще недостаточно унижен. Теперь мои друзья увидят, что он работает в супермаркете с этим убогим пластиковым бейджиком на груди? – Тео швыряет вилку через всю комнату и встает. Не могу не отметить капли соевого соуса на белой обивке стула в столовой, и еле удерживаю себя от того, чтобы закричать. Или же это работа Глории? – Мне нужен перерыв. Довольно трудно и без этого дерьма.

Тео уносится прочь, смешно топая и сопя, как четырехлетка. Так претенциозно, что я еле удерживаюсь от смеха. Он научился этим приемчикам в театральном кружке? Но потом я замечаю выражение лица отца. В его глазах печаль и опустошение. Унижение.

– Следи за языком! – восклицает Рейчел, хотя Тео уже давно вырос и ему шестнадцать.

Будучи ребенком, я любила играть в фармацевта. Надевала один из маминых фартуков и брала пустые пузырьки, которые отец приносил домой, чтобы давать в них лекарство в виде сухих колечек для завтрака моим плюшевым зверюшкам. До смерти мамы мне и в голову не приходило, как можно не гордиться отцом, и даже потом я сомневалась только в его навыках выживания, а не в профессионализме. И мне по нраву мысль о том, что он будет стоять за стойкой в «Ральфе», всего в одной улице от школы. Я скучаю по нему. В этом доме так много комнат, в которых мы прячемся.

Пошел бы Тео и его богатенькие дружки; нам не предлагали стоматологию в Чикаго.

Мой папа оптимист. Сомневаюсь, что он задумывался над тем, насколько будет тяжело или, может, когда мы остались вдвоем в нашем домике-рестлере, он подумал: «Не думаю, что в Калифорнии будет тяжелее, чем здесь».

– Я что, не могу устроиться на работу, потому что его это смущает? – произносит отец, словно задавая Рейчел вопрос, и вновь я вынуждена отвести взгляд. Но на этот раз не для того, чтобы пощадить себя, а чтобы пощадить его. – Мне нужно работать.

Позже я сижу на одной из открытых веранд. Любуюсь горами, которые будто обволакивают дом волшебным светом фонариков. Представляю другие семьи, которые заканчивают ужин или моют посуду. Если они ссорятся, их ссоры проходят по-семейному, по проторенной дорожке, уже набившей оскомину. А в этом доме мы незнакомцы. Совсем не похожи на семью.

Странно думать о том, как здесь было раньше: до нас с отцом, до того, как умер отец Тео. Они собирались ужинать за одним столом, как делала наша семья?

Мой телефон со мной, но я слишком устала, чтобы писать Скарлетт. Слишком измотана, чтобы проверить, есть ли у меня новое письмо от НН. Да кому какое дело? Он, наверное, очередной засранец, как и все остальные в Вуд-Вэлли. И уже признался в этом.

Раздвижная дверь открывается и закрывается за мной, но я не оборачиваюсь. Тео плюхается в кресло рядом со мной и вынимает набор папиросной бумаги и пакетик травки.

– Я не засранец, знаешь, – говорит Тео и начинает с выверенной точностью скручивать косяк. Толстый и прямой. Изящная работа.

– Честно? Ты не дал мне ни единого шанса усомниться в этом, – отвечаю я, а потом сразу же жалею. Разве сложно было просто сказать: «Да, да ты засранец». Или же: «Оставь меня в покое». Почему я временами говорю как шестидесятилетняя бабка? – Твоя мать не поймает тебя?

– На сто процентов санкционировано и одобрено по медицинским показателям. Получил рецепт от своего мозгоправа.

– Серьезно что ли? – спрашиваю я.

– Абсолютно. Лекарство от тревожного расстройства. – Я слышу улыбку в его голосе и ловлю себя на том, что улыбаюсь в ответ.

«Только в Калифорнии», – думаю я.

Он протягивает косяк мне, но я качаю головой. У отца и так достаточно проблем на сегодня. Не хватает ему только увидеть свою пай-девочку, забивающую косячок с его пасынком. Для фармацевта он удивительно консервативен, когда дело касается лекарственных препаратов.

– Как бы то ни было, думаю, она успокоилась бы, что это только косяк. В прошлом году умер один из учеников. Передозировка героина.

– Ужасно, – говорю я. В моей старой школе наркотики употребляли тоннами. Сомневаюсь, что наркотики, которые употребляются тут, чем-то отличаются, разве только стоимостью. – Интересно, кто дал ему этот рецепт.

Тео стреляет в меня взглядом. У него уходит мгновенье на понимание того, что я шучу. Да, есть у меня такая особенность шутить не к месту. Быть более закрытой, чем следовало бы. Он должен был уже познакомиться с этой стороной моей личности.

– Знаешь, при других обстоятельствах, мы могли бы стать друзьями. Ты не так уж и плоха. С Эшби можно хорошенько повеселиться, да так, что на следующий день мучает похмелья, с тобой же весело и без этого. Ты прикольная по-своему. Забавная. – Тео смотрит прямо, посвящая свои комплименты горам. – Но твой отец – отстой.

– А ты вроде как засранец, – отвечаю я. – Настоящий.

Тео смеется, вздрагивая от едва заметного ветерка. По ночам становится немного прохладнее, но не настолько, чтобы повязывать шарф вокруг шеи, как это делает он. Он делает долгую сильную затяжку. Я никогда не курила травку, но вижу, как она действует. Чувствую, как Тео расслабляется рядом со мной, ниже опускаясь в кресле. Бокал вина меня тоже расслабил. Хотела бы я, чтобы Рейчел предложила мне еще. От такого подарка я бы не отказалась.

– Да, в курсе. Но ты хоть представляешь, с каким дерьмом я столкнусь в школе из-за него? Боже.

– Мне тебя не жаль.

– Да, наверное, тебе не стоит меня жалеть.

– Для меня тоже все отстойно. Все это. Каждая минута каждого дня, – говорю я и, когда слова срываются с языка, понимаю, насколько они правдивы. Папа, ты ошибался: может быть хуже. Это гораздо хуже. – В Чикаго у меня была личная жизнь. Друзья. Люди, которые говорили мне «привет» в коридорах.

– Мой отец умер от рака легких, – ни с того ни с сего говорит Тео и делает долгую затяжку. – Вот почему я курю. Как выяснилось, если ты пробегаешь двенадцать миль в день, у тебя все равно обнаруживают рак, так что с таким же успехом я могу отрываться на всю катушку.

– Самая тупая вещь, которую я слышала.

– Еще бы. – Тео тушит косяк, заботливо сохраняя остатки на потом. Он встает и смотрит мне в глаза. От истерики не осталось и следа. – Эй, как бы там ни было, я действительно сожалею о твоей маме.

– Спасибо, – говорю я. – Сожалею о твоем отце.

– Хм, спасибо. Кстати, не могла бы ты начать есть на кухне? Глория уже достала меня. Она говорит, что от быстрорастворимой лапши ты станешь guapo¹¹.

– Быстрорастворимая лапша сделает меня красивой?

– Gordo. Gorda¹². Неважно. От него ты станешь жирной-прежирной жирдяйкой. Ну все, мои социальные работы на сегодня окончены.

– Вау, все такой же засранец, – комментирую я, но на этот раз позволяю улыбке просочиться в голос. Тео не так уж и плох. Не классный, но не плох.

– Все же, вероятно, я не собираюсь разговаривать с тобой в школе, – говорит он, и на одну секунду я задумываюсь, может ли он быть НН.

– Так и подумала, – отвечаю я, и он слегка кивает мне, перед тем как повернуться и уйти в дом.