Текст книги "Плюс"

Автор книги: Джозеф Макэлрой

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Но передача повсюду была не на частоте. Она была слишком медленной или слишком быстрой, чтобы ускоряться. Она приходила больше, чем из ее собственных мест, и сперва она была иной темнотой, но была она больше чем-то вроде перемены, и не это делал сам Имп Плюс, но оно навещало и оставалось с субстанцией того, что сделано, и разделяло это не на два, а на все утра, что раньше знал Имп Плюс.

То было Солнце, и первая далекая мысль о дыхании Солнца.

Солнце возвращалось.

И Имп Плюс возвращался к Солнцу.

Это был его поступок? Он покажет Въедливому Голосу.

Он увидел, как тут же глубокая железа вспыхнула, и вдоль шва, скошенного вниз позади железы, пропитанное желтым поле клеток угасло. И за ним и глубоко под железой краткие отсеки полосы показались сквозь пропасть, через которую однажды проходила одна из перекладин его желания. И, глядя сквозь расселину на эти отсеки полосы, – они были трубками, – он понял, что трубки не были им, а шли из него, – и были той же самой системой трубок, какую он уже видел идущей к водорослям; понял, что, если водоросли, и анабена, и другие опытные грядки не имели Концентрационной Цепи для переговоров, у них были цепи к Имп Плюсу.

Он мог наблюдать сквозь расселину и все же, словно дыхание со всех сторон, ощущать, как волны субстанции проходят сквозь него, что также было припоминанием того, что происходило раньше в ночи.

Бросив взгляд на окно, которое, как он припоминал, могло думать само за себя, и где не было напечатано никакой решетки, поскольку никакой человек не станет здесь отображать через него положение, Имп Плюс едва ли мог сказать, что он видел в том, что когда-то видел как внешнее тело, растущее из того, что он считал своим мозгом.

Он хотел сказать.

Но не мог говорить с Центром, поскольку что бы Центр сделал? И ему нужно было получить что-то от Слабого Эха, и он не собирался вливаться в Слабое Эхо во сне, чтобы получить, что бы там, как он обнаружил, он ни хотел.

Рассвет углубил цепи трубок. Там было то, что, уходя далеко назад к женщине на ночном плато или к его безумию и громоздящейся, выкручивающей головной боли при прощальных словах Въедливого Голоса, было чудесным: дело в том, что потоки в трубках двигались в двух направлениях. Они питали его через опытные грядки. И также выходили из него.

И зная, что он почти что готов столкнуться с новым ростом, какой теперь следовало увидеть после этой ночи, которая иногда, казалось, заключает в себе много ночей, он был Уклоненным полем мчащихся независимых частей или зияний, желая сказать Въедливому Голосу, что Солнце, несомненно, тоже выходило из него, из Имп Плюса, – так сильно желая, чтобы его отозвали от слов меньшей зеленой комнаты для того, чтобы он, возможно, отыскал способ использовать Концентрационную Цепь для общения с собой: но слова произнес не Въедливый Голос, – они были сказаны Имп Плюсом, а затем Въедливый Голос тихо добавил: «Воля ваша», – точно так же менее года спустя он тихо отразил слово Хорошего Голоса восстановление.

Разрешение Хорошего Голоса прощупывало серединную грядку известного тела Имп Плюса, но, главным образом, через будущего наблюдателя в дюнах с его темными очками, отражавшими то, где один известный Имп Плюс встретил известную женщину с кожей, которая никогда не будет его, но, если он с достаточной силой захочет, может у него появиться.

Он ощущал, как в нем пробуждаются известные. Известные солнечные панели над известной потребностью энергии известного проекта.

Но известное, разделенное на известное, давало непредвиденный прирост.

Вызывала Земля, но Имп Плюс нащупывал пальцы Солнца, которые были и его пальцами тоже. Но не его старые, не те, что сошлись воедино из космоса, чтобы сделать пергаментный глянец перекрестий, поименованный ладонью его руки.

Новые пальцы Солнца и его самого. Тракты неизвестного начинались с лишения мозга.

Или что пришло к нему, как нездоровое тело над нездоровым желанием, известное над известным, о каком он думал, но не так: поскольку нездоровое желание была не просто в том, как Операция Проекта по солнечной энергетике «Путешествовать по свету налегке» раньше использовала его из доброты своего голоса – это нездоровое желание было и его тоже. Желание, чтобы весь этот дым впал обратно во Въедливый Голос, и тот им подавился, и только из-за того, что Въедливый Голос ему не улыбнулся, как Хороший Голос, к которому у Имп Плюса, должно быть, имелся другой и незнакомый огонь ненависти.

Желание уже встретило Солнце. Дуги люмена и люмен глюкозы выкатились не из Имп Плюса и не из Солнца, а из их смешения, что было глубже касания.

Возле переборки на плаву держалось смещенное полушарие. Когда он прежде увидел мерцание его сегмента в темной ночи капсулы, он припомнил картину Земли, и подумал, что видит то, о чем не думал раньше: полушарие ему не внимало.

Земля могла вызывать бесконечно.

Земля разбудила Слабое Эхо.

То, что сейчас видел Имп Плюс в свете зари, было больше, чем он видел раньше, и в спазме разворачивающейся премоторной расщелины он был рад, что Земля не знала.

Имп Плюс увидел себя.

8.

Себя.

Он обнаружил это у себя на рту и в своем дыхании. Себя. Что-то в нем всем. Но сейчас он не был уверен. Он видел, что ощущал это себя в мозгу. Но где это сейчас? В слишком многих центрах.

И было сдвигание, как вычитание массы суши, так что два или больше морей, что прежде были разделены, слились вместе. Что произошло с этим себя?

Затем оно отвалилось во влажные мышцы света. Он видел их из этой расщелины-складки, которая была довольно сквозной. Видел с углами самой складки. Ее углы распростерлись, пока он ими смотрел.

Постой.

Он не стал.

То есть не стал бы. Если бы он не постоял, пошел бы он тогда?

Он был Имп Плюсом, и до Имп Плюса у него не было имени. Но он не был растением. По слову слепого продавца газет, который сказал, что не желал быть просто растением.

Имп Плюс давал свет, хотя и не был зарей. Его свет отвечал Солнцу и исходил от Солнца. Но больше, поскольку он направлялся и к Солнцу и был тем, что Имп Плюс делал. Он не был зарей, но существом, которое не похоже на зарю и в то же время ею его называли. И более ранние тени его тела на переборках капсулы – он знал тело – раньше походили на зарянок. Крыльями и хвостами, не движением.

Но в тенях было движение. И больше чем красное свечение в точках вокруг тела, которыми он пользовался, чтобы смотреть на красное. Он помнил призраки красных клеток; не с зелено-белой доски, где Въедливый Голос чертил карты, что могла быть впереди, а из своей собственной мысли, – он думал тогда о призрачных клетках, где нет красного, поскольку красное дышало. Красное ли тлело тут в точках?

Морская звезда. Стоящая женщина тогда сложилась, чтобы наклониться и взять ее песчаные руки и ноги из-под воды, и он ощутил ее жесткую плоть и положил обратно в воду. Теперь морскую звезду было трудно разглядеть. Он мог бы разобраться в себе, если бы попытался не видеть движение в собственных конечностях перепончатых Мембран; но морской звездой он не был.

Он притянул части своего взора из разных, свитых расстояний, думал он; но захотел лишь после того, как увидел, что они пришли сами по себе, хотя всегда были им самим, поэтому он и притянул. Притянул их так, что, используя их вместе, чтобы рассматривать окно, мышцами или расщелиной-складкой, он обнаружил, каждый из них был радиусом какого-то цвета: бриллиантово-бурым (от мембраны-костяшки согнутой к переборке), склонившихся оливок (изнутри мозга, где пересекались старые пути глаз), или голо красных (где сухожилие сокращения решало утреннее Солнце): поскольку радиус цвета не везде одинаков, видел он. Это стянуло определенные части его зрения воедино в точку, настолько краткую, насколько крупным было пространство, которое, как он однажды обнаружил, он мог сделать делением и делением, когда он пытался различить белый гель клеевых (или глиальных) клеток и клеток-прутиков, что время от времени выстреливали кончики своих почек через это делимое пространство, а иногда расщеплялись на другие клетки-прутики, которые не выстреливали, а только делились.

Эта кратная точка была яркой.

Миг в последовательности, последовательности настолько сжатой, что она походила на флюид. Настолько важный миг, что ради его фокусного времени разные расстояния поступили в ось одиночного видения со звуком: сложение, которое он не был готов помнить. Сонм флюидов удлинился в узы вибрации, что соскользнули так близко к телу, что он начал забывать, что не может отдохнуть в его музыке. Но остановился. Нет. Он не хотел там отдыхать и не станет.

Он обнаружил, что раньше знал музыку; но в этой музыке его видения голос Центра такой же слабый, как другая частота. Но то, что он видел, как он видел сейчас, он уже видел раньше. Видя сейчас кожу плоти, затем видя в какой-то губке белесый люмен крови, затем видя теперь ясно сквозь то, что он видел, уже решив, что оно прозрачное. Все это он видел, как прежде, но сейчас яснее и с грузом знания.

Где был этот груз? Он собирался.

Но собирался повсюду; то есть распространяясь.

Груз склонялся под всеми углами и скользил. Скольжения были субстанции, но груз был отделен. Субстанция могла состоять из гранул, со все большим пространством между каждой, чем сильнее желал он видеть.

Гранулы, которые были скользкими катящимися массами, смещались от внешнего ко внутреннему, думал он, и от внутреннего ко внешнему.

Он бы не стал останавливать движение для того, чтобы увидеть волнения хребтов, соединенных своими мягкими размытыми луковицами кончиков в углы, где образовалось крыло, чтобы проложить ветер космоса. Но если только он не остановит многие движения, он может и не увидеть это стеклянистое мясо, это воздушное действие, и всю эту чашу с медленными ручками, чьи острия крыльев – было это или нет, когда они столкнулись с переборками – затем сплющились по бокам.

С уголками.

Что стали новыми кончиками, указывающими в стороны, словно бы чтобы сделать то, что потом они все-таки сделали.

Что было растягиванием и растягиванием субстанции конечности крыла, пока оно, по ощущению, не становилось не тоньше, а наоборот – толще – и было толще, и расщеплялось на два. Которые с двумя другими вокруг него склонялись над ним.

Чтобы сделать перепонки-складки никак не похожими на складки мозга, которые раньше раскладывались, пока мозг растил то, что растил.

Но он продолжал не видеть своего тела. В этом ли дело? Или продолжал не видеть его, поскольку считал, что должен. Затем темная прожилка, которую он мог видеть внизу насквозь, показала на своей поверхности широкую кляксу. Поэтому он подумал, что крыло прошло полосу ветра над прожилкой. Но крылья, которые не разделились на сложенные руки, помахивали столь мало, что выглядели достаточно неподвижными для того, чтоб быть их собственной мыслью.

Он был приколот на конце оси, которая была готова повернуться подобно радиусу, но сейчас чувствовал не ее боль, лишь брызги пенистых конечностей, заставляющих его желать быть не там, – что было тем же самым, что и ощущение боли, только теперь это не было болью. Ось застряла в нем в его серединной грядке: ось расстояния: ветряная мельница над ним перемешивала Солнце: ось выдвинулась вниз близко к океану: он целил в рыбу: он был животным наконечником оси, которая была радиусом; слышимые слова (не сейчас) говорили о чем-то одноклеточном, наслаивавшемся под морской поверхностью, образуя таким образом кляксу; ось была трубкой, подходящей к нему в его серединную грядку, подобно ветру, и океанский конец этой оси расстояния, на которой он застрял, не имел никакого растительного торговца газетами, но имел растительное питание. Пока Имп Плюс не понял, что происходит. Затем ось – которая была расстоянием – выдвинулась в другую сторону на тысячи миль в слышимые слова не первого голоса, а второго, который не принадлежал ни женщине из мексиканской ночи или калифорнийского пляжа, ни смуглой женщине со шприцем, – и новый рассказывал, как из космоса рыбаки могут узнать то, что никогда не увидят вблизи, и могут бросить ось в целые зеленые классные комнаты планктона, но первый голос был и известен ему, и не тут или сейчас, и поразил неизвестным всего его, поскольку, если второй был прав. Земным концом оси расстояния был животный полюс, а конец Имп Плюса или сам Имп Плюс был растительным; поэтому он вновь сказал себя и сам.

Вследствие чего, со сдвигами скользящей субстанции, крупинки люмена и известные части мозга, преломляющего сейчас плавание, – словно рост был отделенным путешествий ем, – в том, что он прежде воспринимал как тело, выросшее отдельно от мозга, затруднили ему удержание того первого голоса, который поступил по оси расстояния. Но он держался достаточно долго, чтобы понять, что то был Въедливый Голос, тихо говоривший над океаном под мельницей, которая молола Солнце, что, как он видел сейчас, было подобием ветра, мелющимся его телом. Солнечным ветром.

Этот ветер в свою очередь нанес на темную прожилку широкую кляксу, что двигалась взад-вперед вокруг всего тела. Поскольку прожилки были того же тела, что мололо ветер, чтобы получить кляксу, сквозь которую, когда Имп Плюс смотрел, он видел движение, хоть и никакого движения. Также движение новых толп точек, ярких, но словно бы отраженных от яркости, возможно, растворение, что было тенью цельности где-то еще. И потому, что он видел синие дротики в конечностях теперь, он видел, что собрал несколько расстояний в одно скручивание единственного взгляда – в натяжение собирались потоки, что надолго охватывали себя, затем отпускали, затем охватывали и охватывали вновь, пока все их песни едино не разрешались: собирание поворачивало этот сложенный мембранный взор сразу же обратно к неподвижной разворачивающейся голове роста, узлу узлов, венцу расщелин.

И это как раз вовремя, чтобы увидеть и почувствовать желание нужды видеть, как новая щепка поднимается из дольной грядки, расправляя локти или колени кузнечика в концентрированный поток Солнца. И видел сквозь сейчас почти открытую и сплющенную Премоторную расщелину, как плот некогда отдаленных мембран согнулся через соединение руки в мозг и, попав внутрь, медленно пропахал борозду по борту к серо-янтарной коже-своду мозга, выталкиваясь, чтобы на нее выбраться.

Пока где-то еще в мозгу малиновый вспыхнул теплотой, которую Имп Плюс видел раньше только в отдаленных телах.

У него не было выбора, только продолжать понимать то, что происходит. Никакого выбора, как думал он, лишь быть в центре и выглядывать из центрального мозга, а потом заглядывать в узы тела; смотреть между тем из кругов изгибов щупалец вверху, в клетки возле открытой расщелины к тем кольцам сообщений, тесно сжатых в луковицеобразные кончики ответвлений у задней части мозга, к (тогда) тонкому повороту кончика конечности, нашедшей близлежащую конечность для присоединения или чтобы задеть сияния переборки. Он думал кусками – он не знал как, если не считать того, что куски, либо преломляясь к центру, который вряд ли еще у него был, либо стремясь двигаться каждая отдельно вдоль многосторонней ткани наклона, были им. Поэтому Имп Плюс пытался внимать, пытался думать – в этом ли дело?

Но данный фокус в своих спазмах собирания притягивал из различных расстояний лишь некоторые мембраны, не все.

И глядя иногда сквозь яркую работу мозга, он недоумевал, почему собирание взора в фокальную ось не включает все мембраны, все расстояния. Но он думал, что мозг– как тело в свою бытность, не всегда прозрачен.

Центр просил Имп Плюса ответить. Центр слышал максимальную мощность и максимальный уровень глюкозы, однако слышал и быструю активность в коре головного мозга. ВЫ БОДРСТВУЕТЕ ИМП ПЛЮС? Быстрая активность в двигательной и сенсорной зонах. КАК СЛЫШИТЕ ИМП ПЛЮС? ОТВЕТЬТЕ ИМП ПЛЮС. ВЫ ТАМ?

Он припомнил руку, глаз, ногу. Вспомнил, что помнил помнить о глазах – именно так, – сидя со своими руками и ногами, сосредоточившись на глазах, пока не произошла одна подготовка, затем один глаз, один глаз внутри, за двумя глазами, что у него были и которые он утратит. Так к нему поступил сдвиг песка на берегу от ветра в каждом шлифующем трении грани о грань, так что если он хотел, он слышал крупинки пляжа как камни, поэтому со спазмом расстояния он мог ощущать, что рядом с шумом в его одном припомненном ухе был ломтик каменистой щепки вдоль его щеки. И он знал, что может рассказать Центру о спазме не больше; чем о движении его утраченного слуха между миллиардом отдельных песчинок, каждая с шумом камня и всего шуршащего сдвига тонкой поверхности пляжа, где он лежал рядом с ногами, у которых он стоял до этого на мелководье. Но если вместо объяснения Центру он хотел засосать, толкнуть или наоборот одну из отдаленных конечностей обратно в мозг, чтобы коснуться красных вспышек, что были в конечностях прежде, то вот почему он не хотел говорить Центру.

Не потому, что он не знал, был ли Центр Хорошим Голосом или Въедливым Голосом. Не потому что Хороший Голос раньше был плохим, послав дюнного наблюдателя, чтобы следить за Имп Плюсом в последние выходные. И не потому, что Въедливый Голос был въедливым и одиноким. Въедливый Голос тогда сказал, что Имп Плюс, возможно, научиться использовать Концентрационную Цепь для общения с собой. Сейчас вдоль оси расстояния в спазме он не хотел, возле его утраченного уха было движение, и оно пошло вниз или вверх по его утраченной щеке, и, в конце концов, он увидел своими утраченными глазами, что любое движение в том месте было другой щекой, щекой Въедливого Голоса. Она открывалась и там была другая щека, которая тоже открывалась. А под ними было видно, как звук распространяется по рту во Въедливый смех вдаль и прочь от смеха женщины на пляже, но и в смех, и один на двоих. Но за расстояние, которое не было линией оси. Если ось когда-либо была линией. Но больше расстоянием, которое было формой. Но как только Имп Плюс подумал, что расстояние между смехом Въедливого Голоса и смехом женщины приняло в себя третье (что было его собственным – но тогда, не сейчас), расстояние выросло мимо трех до не менее чем четырехчастной формы, которая по-прежнему оставалась осью расстояния, потому что болевой стук, или вращение, или вновь спазмированный промежуток расстояния. Однако не совсем из-за Имп Плюса, а из него самого.

Но, хотя Въедливый Голос (который был не хорошим, но и не плохим) мог сказать, что Имп Плюс, возможно, научится разговаривать с собой по Концентрационной Цепи, у него не было времени разговаривать с собой, он должен наблюдать за тем, что происходит. Вот в чем дело, он должен наблюдать за тем, что здесь происходит.

Плот из мембраны, который, как прежде видел Имп Плюс, вышел из конечности и согнулся вокруг соединения между мозгом и телом, затем протолкнулся вверх в мозг к верхушке мозга, врос теперь непосредственно в поверхность коры головного мозга, где и лежал, поблескивая еще более яркой точкой посередине, что заставила его увидеть все глаза, которые он когда-либо видел с их маленькими яркими точками посередине. Он видел мембрану – или мембрана была видна – с концов листовидных отростков поднимающегося тела; но в то же время он видел их самих под углами, как спазмы. И, видя, что эта мембрана, которая уже перешла из тела в мозг, была мембраной глаза, он осознал, что видит посредством ее не только теперь затухающие концы листовидных отростков (некоторые из них сливали, как свет, плазму своих очертаний), но также изменяющиеся оттенки, и красное и синее мерцания, отбрасываемые потолком капсулы, которые она получала, и которые были теплом утра.

И он знал, но у него не было места, чтобы думать о том, что однажды видел эту капсулу снаружи и внутри. Не было также места и для того, чтобы держать в голове слова Хорошего Голоса: «Давай, осмотрись хорошенько, это все твое, загляни внутрь».

Не было места, разве что на то, что происходит.

Вот только то, что происходило, делало места еще меньше. Он кружил вверх и вниз, все деля и деля свое ощущение.

Он был свободен, а порой и от передач Центра.

Они были такими же, как то, где он только что был и откуда ушел. И то, что он должен был вот-вот найти – а может и нашел или нет, – было как железа света впереди, которую сложениями своего взора он видел не прямо впереди, а на траверзе, пока кружил вверх и вниз.

Он видел больше, чем использовал. Но не стал бы просить меньше. Его взоры перемещались, и было видно, как сплющивалась задняя луковица мозга, что должно было причинять боль, но не причиняло. Тем временем из и сквозь эту заднюю, сплющивающуюся луковицу он видел, что трубчатые отсеки внизу сквозь расщелину были не из него, а снаружи. И вслед за этим его крылья зрения стали лапать вокруг, пытаясь поймать трубки снаружи; его зрение изогнулось углом, словно бы из мембран тела на разных расстояниях, чтобы увидеть, что, как он видел, он видел однажды раньше, но без мысли. Затем, пока он видел – видел прозрачные продолговатые подкожухи, где две трубчатые дорожки входили в мозг, – там к тому, что он видел, вдоль одной трубки в самую точку входа в кожух над грядками водорослей добавилось стремительное движение частей из мозга.

Некоторые из этих частей мозга были пакетами Солнца, и они поглядывали везде в поисках способа выбраться из проторенного пути в трубке. Или потом становились узлами, уставившимися сквозь громоздящуюся головную боль, которой он не ощущал. Узлы группировались во вращающиеся веретена. Которые, чем дольше он смотрел, были радиусами. Пакеты были прядями радиусов, охотившимися за новыми окружностями. Пакеты по-прежнему Солнца, но его Солнца и из него, бегущие вниз по ясному каналу, подвешенному сквозь холмы воздуха.

Вниз по каналу шли эти пакеты от одного вида к другому, поскольку он видел, что они изменились к тому времени, когда добрались до домов водорослей. И он подумал, что увидел, как мельчайшие орбиты внутри орбит хрустят и перестраиваются – так, как пряди упругости в уголках его глаз ослабевают, теряют куски и зияния и натягиваются вновь, – однако также хрустящие и перестраивающиеся орбиты внутри орбит разбивались при ударе другими Солнечными потоками от Солнца снаружи – не его собственного Солнца.

Вниз по каналу это были части его, которые он утрачивал, сдавая водорослям. Как видеть больше, чем он использовал. Но другие части возвращались вверх по другой трубке в подкожух мозга, внутри которого ясный диск качал взад-вперед всю длину кожуха, но, когда он склонился приглядеться поближе, движение, которого он полностью и не заметил, остановилось. Он сначала и не желал склоняться; склоняться было желанием, а он знал, что видел малое и крупное, потому что, будучи самым тем, что он видел, он и приколол свой взор к нервным головкам, и подорвал его в теле будущей идеи, какую в себе ощущал. И склонение к приглядыванию поближе с запинкой. Какая была запинкой среди мчащихся, крутящихся вещей и в трубке вверх, так что, хоть они и продолжали крутиться, но перестали двигаться по трубке в мозг. Однако запинка, сопутствовавшая приглядыванию поближе и с этой запинкой по трубке вверх, была ещё и в другом движении: это движение (которое, когда запнулось, склоненный взор Имп Плюса мог видеть лишь припоминанием) было дыханием цикла, и его запинка заставила мозг и тело на миг выглядеть равными в субстанции и одновременными: и цикл, подобный дыханию, который немного подождал, когда Имп Плюс склонился к этому приглядыванию поближе и продолжил, когда он прекратил склоняться, был ладонью мозга, набухавшей, чтобы поднять пальцы тела, затем мозг, затухающий и распространяющийся, и тело, сливающее свои члены воедино и показывающее в прозрачностях плотности то, что Имп Плюс раньше продолжал знать: что все вокруг было сплавом субстанции. Сдвигом.

Изгибов, комков и связей. Таким образом в трех, четырех, пяти или больше телах конечностей, вытянутых из центра мозга, можно было сейчас увидеть то, что было только (думал он) в мозге раньше; снежные глиальные клетки, приклеивающиеся ртами к побегам, какие вырастали из веточек, стреляющих и не стреляющих, и прилипающих языком света, который извивался свободно, переплетая свое лоно свободы: тогда как в прежнем мозге теперь необходимо было увидеть то, что было в конечностях ранее: полосы облачных мембран, плавающих и покачивающихся возле оливковых волокон оптических путей. Затем вверху рядом с изогнутой и опускающейся крышей головного мозга (он знал слово – слово крыша? слово изогнутый? нет: головной мозг – это отозвалось в нем эхом) два полупрозрачных хребта, которые, как он знал, однажды были частью очертания отдаленной конечности, соскользнувшей вдоль мембраны зрения, как и тут в головном мозге, посещенном с конечностей – пока желоб или русло мембраны не завились по всей длине, чтобы охватить или окутать хребет; и на миг желания он увидел этот хребет, такой цельный, что врос в мембрану. И таким образом окутанные, они свернули в сторону с опускающихся крыш мозга, пока не нашли и не склонились в щупальца, удлинявшиеся из луковиц обоняния, одна из которых была притянута с ее трактом в стороне от ее корня возле оптических трактов, и из того, что раньше было ядром мозга, к прощупыванию нового тела, приближающегося как пустая рука. И он видел, что это была конечность, конечность тела, идущая внутрь, выворачивая себя навыворот, оставляя внешние пределы капсулы и отслаивая открытый рот, и выворачивая себя наружу в боковую сторону мозга. И когда щепка выскочила из переднего участка, и Центр спросил, что это была за история, и спрашивал снова и снова, засек ли Имп Плюс внешнее влияние, он позволил Слабому Эху ответить, что исследовательский зонд уже вошел в нижнюю левую ассоциативную зону.

В этот миг у сердцевины возникла малиновая вспышка, и большой палец или головка вывернутой наружу конечности выбросила светящуюся пустоту, чтобы коснуться красного, и вместо этого потянула из сердцевины одно из тел маленьких островков, расположенных над пламенной железой, и втянула в себя это островное тело; и затем во внешний участок капсулы – поскольку конечность перестроилась и простерлась, крылом или спицей, к сияющим серым переборкам, где синекрапчатая жемчужина полушария зависла в свободном парении, и Имп Плюс желал, чтобы конечность так и поступила.

Раньше он желал, чтобы одно из его тел конечностей засосало себя в мозг, чтобы поймать малиновые вспышки, которые он привык видеть в отдаленных частях, и которые казались замененными оттуда синими дротиками, что когда-то были в теле мозга.

Красные и почти синие приблизились и отпали куда-то вниз, где плавали островки ядра, те, что остались после того, как два засосало в длинные субстанции отдаленного тела, которое он уже не мог называть телом. То, что, как он думал, должно быть мыслью, поступало к нему. Оно также происходило из него. Еще это было зрение. Не то зрение, от которого, как он сейчас видел, он хотел выбраться в делание. Нет, не то зрение. В то же время такое зрение, которое он не станет обходить. Поэтому он думал, что перестанет прекращать попытки его избежать. Так он вроде бы сосредоточивался. Как – так? Он знал, но должен сказать. Чтобы сказать, он должен начать, но это никогда не могло быть началом, поскольку он никогда не мог увидеть или раньше не мог видеть начало. Он мог продолжать, только и по кускам, кускам, что делали для него, или, то есть, куски, которые сгодятся. Но делая, он ощущал себя разделенным и удвоенным на несколько мест себя самого, внутри и снаружи. Как он сосредоточился? Там был не один центр. Он собрал себя увидеть грядки водорослей и другие опытные растения, с которыми, он видел теперь, он раньше жил, но не думал об этом. И он собрал себя теперь увидеть радиусы-веретена его изменяющегося потока Солнца по трубке из того подкожуха, возле которого находился узелок или маленький мозг. Он собрал себя, словно чтобы внезапно увидеть зрительные мембраны, что уже ушли из конечностей в головной мозг и выросли или расположились до верхушки, и мембрану, у которой была серая поблескивавшая точка в середине. Собрался разглядеть себя среди тел конечностей, держащих теперь в руке части субстанции мозга, конечностей, склонившихся к фокусу.

И он собрал или подступил к ощущению, что собирание различных дистанций в фокус было как мышечные уколы спазмов-потоков заряда. Поэтому в каждый миг взора на каком-то кончике роста, его взор был бы центром, или не центром, или вел бы к чему-то видимому и притягивал другие мембраны-глаза после того, как все изогнулось к тому, что следовало увидеть, изогнулось ровно сквозь все тела внутри того, что однажды было мозгом, поскольку они могли быть прозрачными или нет. По воле, хоть и не его. Он обнаружил, что многое сразу же было его – но чтобы думать или видеть. И когда доходило до говорения, почему он не мог сразу сказать многое. И если, как прежний утраченный центр, что он собрал, было ли это просто потому, что куски, некоторые из них, согласились?

Тело конечности, что уже отсосало два островка сверху пламенной железы и вернулось в свой рукав пространства капсулы, слилось сейчас на какое-то время с телами по обе стороны, и островков нельзя было увидеть. Мозг и то, что за его пределами, ощущались все более одним. Деление продолжалось, но он привык к боли, что была как старое чувство крови, бегущей по всему его телу.

Сейчас тело конечности добралось до окна, поскольку он думал, что хотел этого давно. Кончик отростка прощупывал густые воды стекла, сквозь которое, как он тем не менее также мог видеть, было так легко видеть, что оно было как брешь в преграде, так что касание Солнца к грядкам растений могло пробраться насквозь без смещающейся сети нечистоты. Но вода не была густой. Он знал воду. Здесь была вода, но не море.

Казалось, что его кончик отростка в мучительный миг перед тем, как удариться о стекло, свернулся внутрь, чтобы сделать засасывающий обвал. Из нескольких других расстояний (что были мембранами), из которых он видел это событие, листовидный отросток его самого раскачивался и, удлиняясь, направлял свой хоботок к окну.

Перемещая то, что уже было.

Но где-то удлиняясь, хотя и сквозь ткань его кожи, сквозь которую становилось все труднее видеть в утреннем свете.

Тот перемещался. Но также рос.

И то, и другое.

И в каком-то сложении, о котором он знал только то, что оно было его сложением.

Да, он раньше хотел сдвинуться к окну. Идущая часть, листовидный отросток или конечность, которую он начал видеть в своем тонком растущем свете очертания и его смещающейся субстанции, было свежим началом. Так и другие. В одиночку или когда соединялись, чтобы стать бортами чаши, выдохнутыми из пола, который было тем, что однажды было мозгом.