Текст книги "Портрет художника в старости"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

Ни мистера Гарта, ни мистера Клеменса Том в Нью-Йорке не нашел. Мистер Клеменс давно продал свой хартфордский дом, несколько лет жил с семьей в Европе, затем поселился на Пятой авеню в Нью-Йорке. Чтобы выплатить последние долги, он снова поехал читать лекции, которые, по его признанию агенту, ему уже комом в горле стояли. Мистер Гарт ради денег тоже выступал с лекциями, которые он просто ненавидел, потому что презирал своих слушателей. Мистер Клеменс, тот хоть получал удовольствие от того, что его слушают с удовольствием. Мистер Гарт тем временем перебрался в Европу, бросив жену, с которой не захотел иметь ничего общего, и детей. Будучи за границей, Гарт получил консульскую должность в одном городке на востоке Германии, однако бесстыдно манкировал своими обязанностями и был переведен консулом в Глазго, но предпочитал проводить время не в служебном кабинете, а в литературных кругах Лондона, где его почитали больше, чем его соотечественников. В конце концов правительство нашло, что мистер Гарт не удовлетворяет требованиям, предъявляемым к государственным чиновникам, и он был уволен. Тогда мистер Гарт переехал в Лондон, где скандально сожительствовал, причем на ее деньги, с вдовой-бельгийкой, матерью девятерых детей. Пьеса, над которой он работал с мистером Клеменсом, провалилась. Оптимистические прогнозы на плодотворное творческое сотрудничество не оправдались. Очевидно, трения в совместном труде объясняют открытую неприязнь, которую с тех пор мистер Клеменс испытывал к мистеру Гарту. Когда Генри Джеймс стал расспрашивать Твена об их дружбе с автором „Счастья Ревущего Стана“, тот без стеснения брякнул, что мистер Гарт – отъявленный сукин сын.

Том узнал, что Генри Джеймс живет в Англии, как и Брет Гарт. Даже блестящий молодой талант Стивен Крейн, которого в Западном полушарии знали по романам „Мэгги – девушка с улицы“ и „Алый знак доблести“, тоже переехал жить в Англию. Ближе всех Тому показался Крейн, потому что был лишь немного старше его самого. Практически однолетки, быстренько подсчитал Том. Ему не стоило труда увидеть в именитом романисте долгожданный пример для подражания. Да, соображал Том, лучше всего сойтись с ним, писателем, близким к Джозефу Конраду и Генри Джеймсу, если, конечно, хочешь чему-нибудь научиться. Человек он важный и без дурных привычек.

К тому времени великое множество американских литераторов курсировало взад-вперед между Штатами и Англией, и Том правомерно счел, что должен ехать в Лондон.

В пути он понял, что продавать „Приключения Тома Сойера“ с собственноручной надписью героя куда проще, чем их писать.

Через месяц Том благополучно сошел с парохода в Ливерпуле и наконец добрался до Лондона, но Крейна там не было. О нем говорили, что он привез из Нью-Йорка туберкулез и кучу невозвращенных авансов за книги, которые не смог написать. Кроме того, ему хотелось положить конец позорным слухам, будто он живет с некоей веселой дамочкой, бывшей содержательницей борделя в Новом Орлеане, и постоянным неладам с нью-йоркской полицией из-за того, что он публично, в печати, защищал невинных жертв ее насилия. Чахотка между тем прогрессировала, и Крейн отправился лечиться в Германию. Пока Том гадал, стоит ли последовать за ним, пришло известие, что Крейн умер.

Несчастному молодому таланту было всего двадцать восемь лет.

Том был убит горем.

Вскоре он узнал, что Брет Гарт тоже умер в страшных мучениях от рака горла.

Снова опоздал, оплакивал Том свою судьбу.

Правда, оставался еще Генри Джеймс.

Но Генри Джеймс, никогда не отличавшийся отменным здоровьем, впал в очередную глубокую депрессию и категорически отказался принять его, вообще принимать кого бы то ни было. В числе причин его подавленного настроения были недавняя смерть брата Уильяма, давние семейные неурядицы, пошатнувшееся положение в литературе, углубляющийся спад интереса к его последним величайшим романам „Крылья голубки“, „Послы“, „Золотая чаша“. Их мало хвалили, много ругали и редко читали. Добавьте к этому четыре года упорного труда над подготовкой нью-йоркского издания своего собрания сочинений, которое не привлекло внимания и принесло мизерный гонорар в сотню фунтов стерлингов, уничтожающую критику со стороны Г. Дж. Уэллса и других авторитетов и уж совсем ничтожную, пошлую причину – разговоры о том, что он ездит в роскошном, но чужом лимузине, принадлежащем его доброй старой состоятельной знакомой Эдит Уортон, чьи скромные, небольшие по объему, доступные романы приходились по вкусу читающей публике и приносили автору больше почета и доходов, чем его солидные сочинения. Добавьте к этому непереносимое унижение, которое Джеймс испытал, узнав, что Эдит Уортон втайне начала сбор средств в его пользу!

„Нет никакой надежды, что мистер Джеймс примет вас“, – отрезал смотритель квартиры писателя в Челси. Если Том Сойер хочет узнать что-либо у мистера Джеймса, ему достаточно прочитать все, что тот написал, если у него хватит сил и времени. Есть, правда, более легкий путь. Почему бы ему не поговорить со знакомым мистера Джеймса и видным его почитателем Джозефом Конрадом?

Том, разумеется, слышал это имя, и идея встретиться с известным романистом польского происхождения, но пишущим на английском, его вдохновила. Не медля ни дня, он отправился навестить Конрада, который жил в графстве Кент, недалеко от местечка Рай, где располагался загородный дом мистера Джеймса. Путешествие было недолгим, но Том опять приехал слишком поздно.

Джозеф Конрад страдал серьезным нервным расстройством. Он не желал ни с кем общаться и мог говорить только по-польски. Болезнь отшибла у него память: он совершенно позабыл английский. Как и в случае с Генри Джеймсом, недавние романы бедного Конрада – „Лорд Джим“, „Ностромо“, „Глазами Запада“, которые сейчас повсеместно считаются лучшими его вещами, – расходились неважно и означали конец его репутации и способности жить пером. Далее, очередная революция вкусов, которые с удивительным постоянством происходят в мире словесности, расшатывая авторитет самых устойчивых фигур, развивалась в неблагоприятном для него направлении. В довершение всего он испытывал острую, жестокую нужду в деньгах. Отчаянные письма издателям оставались без ответа; создавалось впечатление, будто воротилы книжного рынка поголовно страдают прогрессирующей глухотой. Конрад напрасно умолял их выплатить полагающиеся ему суммы или аванс под будущую работу. Он проклинал, правда, пока только по-польски, тот день, когда ступил на зыбкую почву писания романов. В свое время он получил чин капитана и теперь безуспешно пытался устроиться на корабль, уйти в море, снова начать простую, здоровую жизнь, расстроенную бумагомаранием.

„Черт побери!“ – в сердцах произнес Том. В голову незаметно закралась тревожная мысль: неужели никто, кроме Эдит Уортон, не способен зарабатывать на жизнь и заниматься любимым делом? Он не знал, что несчастная Уортон, на свою беду, была замужем за никчемным гуленой и выпивохой, который промотал ее наследство, и терпеливо несла свой крест.

Том не мог придумать ничего путного для продолжения своего литературного странствия и решил возвращаться домой.

Томительно тянулись часы и дни океанского плавания. Делать на пароходе было решительно нечего, и Том думал, чем бы заняться. И вдруг ему пришла потрясающая идея! Несмотря на добытый им перечень жизненных катастроф, он начал размышлять над тем, чем тешило себя, до и после него, бесчисленное множество людей, не имеющих более интересного и дельного занятия. Том Сойер решил писать роман!

Чем дольше он думал, тем заманчивее казалась ему эта мысль. В последнее время он прочитал так много плохих романов, включая две-три книжки самого мистера Клеменса, что чувствовал: он напишет не хуже. Чем он хуже других? О чем роман? Конечно, о Томе Сойере, причем написанный самим Томом Сойером. Возможно, в соавторстве с Марком Твеном. Роман продолжит ряд книг о нем, которые мистер Клеменс давно начал под своим известным всему свету псевдонимом. Том не сомневался, что книгу расхватают, как горячие пирожки, что идея понравится мистеру Клеменсу, тот будет рад счастливой возможности заработать легкие деньги и сам предложит сотрудничество. Жаль, что он использовал название „Том Сойер за границей“, но, может быть, „Том Сойер о себе за границей“? Звучит, а? Или „Том Сойер – путешественник“ – тоже неплохо.

Пройдя пограничный и таможенный контроль, Том вместе с заметками и планом романа поспешил к новому месту жительства Марка Твена в городке Реддинг, штат Коннектикут.

В Реддинге его оглушили новые печальные известия. Незадолго до того мистер Клеменс возвратился из Флоренции, что в Италии, куда поехал с женой Оливией. Оба были нездоровы, оба страдали приступами ревматизма, оба нуждались в более благоприятном климате для поправки здоровья. Во Флоренции Оливия совсем зачахла и умерла.

Возвратившись в Америку вдовцом, мистер Клеменс поселился в Реддинге с дочерью Кларой, той самой, которая была подвержена приступам падучей. Однажды, когда она принимала ванну, с ней случился очередной припадок, она потеряла сознание и захлебнулась. Мистер Клеменс не желал никого видеть. Трое из его четверых детей умерли прежде него, и жена тоже. Зато раньше, живя в Нью-Йорке, он прогуливался по улицам в модном белом костюме. Любил, когда на него обращают внимание и узнают. Любил порисоваться старик.

Том не страдал слабоумием. Он великодушно понял и простил нежелание мистера Клеменса принять его. Ему, простодушному, и в голову не могло прийти, что Сэмюэл Клеменс, написавший „Приключения Тома Сойера“, „Том Сойер – сыщик“ и „Том Сойер за границей“, к этому времени и слышать не хотел это имя, даже возненавидел его, как возненавидел очень многое в окружающей жизни.

Том был в растерянности, его литературная экспедиция закончилась ничем, и желание сделать писательскую карьеру значительно поостыло. Поскольку уж он попал в Коннектикут, то единственно из чистого любопытства проехал дальше на север Новой Англии, в Конкорд, что в штате Массачусетс, разузнать, что удастся, еще об одном американском кумире. Он знал, что Натаниел Готорн умер здесь много лет назад. Однако он не знал, что мистер Готорн, замкнутый, угрюмый человек, тоже всю жизнь бился как рыба об лед, чтобы своими серьезными сочинениями прокормить семью и себя, и не бросал любимой работы, даже впав в немилость у публики и издателей, что последние годы он провел в трагическом одиночестве, что угасание творческих сил вызвало сдвиги в его психике, нашедшие отражение в нескольких незаконченных и неопубликованных романах.

Возвращаясь назад через Бостон, Том узнал, что к концу жизни Генри Уодсворт Лонгфелло, однокашник Готорна в Боудойнском колледже, затем профессор в Гарварде и, можно сказать, национальный поэт Америки, впал в глубокую меланхолию после того, как во время пожара в доме у него на глазах погибла его жена. Вдобавок к нему пришло осознание того факта, что другие поэты, взять хотя бы Эдгара По и Уолта Уитмена, не оценили по достоинству мерные метры его стихотворений, что долгое время приходились по душе среднему читателю. Жалко несчастного старика, с огорчением думал Том, очень жалко.

Заинтересованный разговорами о новой поэтической звезде по имени Эмили Дикинсон, он поехал в Амхерст, что в штате Массачусетс, благо городок находился недалеко от Бостона. Там он с изумлением узнал, что Эмили Дикинсон, убежденная и безмужняя затворница, умерла более двадцати лет назад и что все ее тысяча пятьсот стихотворений, которые сейчас превозносились критиками до небес, были опубликованы посмертно. Она никому их не показывала, потому что в молодости натолкнулась на пренебрежительное отношение к своим стихотворным опытам. Действительно странная женщина, она на пятнадцать с лишним лет почти наглухо заперлась в своем доме, ни с кем, в сущности, не виделась и лишь изредка выбиралась к брату и его жене, которые жили в доме по соседству. Странно и печально, размышлял Том, что она не смогла воспользоваться плодами своего незаурядного и дерзкого дарования при жизни. Мисс Дикинсон всегда ходила в белом и, хотя была предрасположена к обморокам, отчего не раз падала с лестницы, категорически отказывалась пустить в свою комнату доктора. Бедная чудачка-отшельница!

Возвратившись в Нью-Йорк, Том увидел, что там нет ни одной знаменитости, с кем можно было бы поговорить о занятиях литературой. Он с прискорбием узнал, что высокочтимый поэт, обозреватель и рассказчик Эдгар Аллан По частенько не имел ни гроша в кармане, много пил, может быть, даже употреблял опий и страдал болезненными бредовыми идеями. Его нашли в белой горячке на улице Балтимора, одетым в какое-то тряпье с чужого плеча, и три дня спустя он скончался. Никто не знал, как и зачем он попал в Балтимор. Сам По перед смертью ничего не соображал. Впрочем, это было давно.

Потом Том подумал о друге Готорна – Германе Мелвилле. Не исключено, что его можно разыскать, если он еще жив и находится в Нью-Йорке. Но мистера Мелвилла уже не было в живых. Даже если бы он был жив, Тому не удалось бы его разыскать, потому что последние годы жизни мистер Мелвилл провел в нищете и безвестности, растеряв читателей и издателей. Как это случалось с другими писателями, чьи лучшие романы приносили им только недоброжелательные, унизительные отзывы и потерю авторитета, последние замечательные творения Мелвилла принесли ему забвение и отчаяние. Бывали дни, когда жена и ее родня считали его сумасшедшим. В символической повести „Писец Бартлби“, вещи, вероятно, автобиографической, ясно прочитывается нежелание автора повторяться, переписывать свои популярные ранние романтические романы об экзотических островах Тихого океана. Мелвилл поглощен грандиозными картинами романов „Моби Дик, или Белый кит“ и „Пьер, или Двусмысленности“ и своей модернистской работой „Мошенник“. Эти внушительные творения стоили ему публики и издателей. Через тридцать лет после смерти Мелвилла была опубликована его „темная“, многозначная повесть „Билли Бадд“. Подобно Клеменсу и Гарту, Мелвилл для заработка ездил с лекциями.

Обо всем этом Том узнал в Бостоне от влиятельного редактора мистера Уильяма Дина Хоуэлса, близкого друга мистера Клеменса, который был лично знаком почти со всеми писателями, кого повидал или не повидал Том Сойер во время своего бесплодного паломничества. Он мог бы узнать еще больше преинтереснейших подробностей у мистера Хоуэлса, который в последней трети века ярким метеором вырвался в выдающиеся романисты и уютно устроился в кресле главного редактора „Атлантик мансли“. Но Том уже потерял всякий интерес к этому предмету; больше того, ему было стыдно вспоминать былое увлечение.

Его писательские амбиции угасли, его любопытство было удовлетворено ужасными открытиями. Его путешествие по местам литературной славы Америки закончилось в морге-музее, где хранились останки разбитых творческих судеб тех, кто жил, писал и страдал. Они не были античными героями наподобие Ахилла и Гектора или богами вроде Зевса и Геры. Они были обыкновенные люди, но одержимые высоким стремлением запечатлеть жизнь в слове и потому более чуткие и чувствительные, нежели мы с вами, часто – неврастеники, путавшиеся в противоречиях и сплошь глубоко несчастные.

Тому Сойеру нестерпимо захотелось домой. Хватит с него литературной жизни, сыт по горло. В Нью-Йорке он сбыл последний надписанный им экземпляр „Приключений Тома Сойера“ какому-то коллекционеру и на вырученные деньги поспешил в Миссури.

– Том?!

– Приветик, тетя Полли, приветик! Вот я и дома! – Том приветствовал тетушку, спускающуюся по лестнице.

Блин, думала тетя Полли, явился не запылился. Теперь в одном капоте по дому не пошастаешь. Надеюсь, поумнел, а ведь сочинителем хотел сделаться. Господи, только представлю, как он заставляет слушать свою писанину… Не дай Бог!

Тетя Полли быстро успокоилась. Том не имел никакого желания заниматься бумагомаранием. Как не имел желания ложиться на рельсы перед бегущим локомотивом или нырять с высокого обрыва в Миссисипи. Нет, для него найдется занятие получше. Малость получится и будет ходить по Миссисипи лоцманом, как четыре года ходил мистер Клеменс, а потом вспоминал их как самую счастливую пору в своей жизни.

Прошло несколько дней, и Том узнал, что и тут он опоздал.

После Гражданской войны пассажирские пароходы на Большой реке не выдерживали конкуренции с железнодорожными поездами. Ни лоцманы, ни матросы нигде не требовались.

Но Том, известно, предприимчивый малый и по-быстрому придумал себе другую замечательную работу. Малость получится, станет машинистом и будет разъезжать, где только рельсы проложены.

Если паровозная наука окажется не под силу, то поедет на восток, поступит в бизнесменский колледж, выучится на капиталиста и будет миллионером.

Это проще пареной репы, глянь, сколько их развелось».

Сегодня я буду говорить о писателях и писательстве, начал Юджин Порху в одной из аудиторий Университета Южной Каролины, куда его пригласили прочитать лекцию, как когда-то и куда-то приглашали Клеменса, Гарта, Мелвилла, за приличное, разумеется, вознаграждение; хотя для Порху деньги никогда не были фундаментальным фактором, они оставались тем не менее фактором. Поскольку я намереваюсь говорить о жизни в литературе, то я оптимистически назвал свою лекцию – вы, вероятно, удивитесь – «Литература отчаяния». (Порху говорил бодрым голосом, заглядывая иногда в разложенные перед ним листки и стараясь спокойно припомнить фразы и обороты, которые он мысленно репетировал две последние недели.)

Название лекции не относится к измученным, отчаявшимся персонажам знакомых произведений, таким, как Джей Гэтсби, Лорд Джим, Грегор Замза или Йозеф К. Ни к героям романов прошлого века – капитану Ахаву, мадам Бовари, Анне Карениной или Алеше Карамазову… вообще ни к одному из членов этого удивительного, обладающего повышенной активностью клана Карамазовых. (Здесь Порху умолк, словно сам удивился заключительной фразе, и держал паузу, пока не услышал прокатившийся по рядам смешок.) Нет, название лекции относится к работам о самих писателях, которые создали такие произведения, и к тем урокам, которые мы выносим из их жизни.

Идея лекции пришла ко мне после того, как, перебрав рецензии на новые книги, я подряд прочитал только что опубликованные биографии трех классиков – Ф. Скотта Фицджеральда, Чарлза Диккенса и Генри Джеймса. Они пришли ко мне в дом, так сказать, все вместе, и я был поражен трагическим сходством их судеб, особенно в последние годы.

Из предыдущих биографий Диккенса я узнал кое-что о нем. Мне, естественно, было известно и о неизменном – не будем говорить «низменном» – пристрастии Фицджеральда к спиртному. (Оживление в аудитории.) Но Генри Джеймс… признаюсь, это было для меня что-то новое. Чтобы этот человек, всегда сохранявший вид непререкаемого авторитета, привыкший к сдержанности и интеллектуальной самодисциплине, человек, который, по несравненному выражению Т. С. Элиота, «имел такой утонченный ум, что ни одна мысль не могла нарушить его спокойствия» (что оно значит, черт побери, думал Порху; они, похоже, знают, если судить по оживлению в зале, а я нет), – чтобы этот человек был подвержен душевным и телесным неудачам и приступам глубокой депрессии к концу жизни, было для меня потрясением.

Итак, три писателя, три несчастных человека.

Немного погодя, опять-таки из биографии, я с удивлением узнал, что Джозеф Конрад едва-едва зарабатывал на жизнь и последние свои годы страдал серьезным нервным расстройством.

Тогда же были опубликованы, уже посмертно, дневники Джона Чивера. Невыразимо тяжело читать исповедь этого несчастного человека, тяжело и неприятно.

Позвольте зачитать неполный список других хорошо известных писателей, к кому применимо это слово – отчаяние, по крайней мере к определенным периодам их жизни и творческого пути.

Из девятнадцатого века в этом списке значатся: Эдгар Аллан По, алкоголик и душевнобольной, Натаниел Готорн и Герман Мелвилл, едва сводившие концы с концами.

Посмотрим на тех, кто по времени ближе к нам, и заодно изменилась ли жизнь литератора к лучшему. Здесь мы видим имя Генри Джеймса, о котором я уже говорил, и другого Генри – Адамса, жившего в Вашингтоне, округ Колумбия. Адамс страдал заболеванием, которое в ту пору у мужчин называли неврастенией, а у женщин звучным словом «ипохондрия». Теперь это называют… депрессией.

Джозеф Конрад, будучи еще молодым человеком, по меньшей мере однажды пытался покончить с собой. Приставил пистолет к груди, целясь в сердце, но промахнулся. (Выдержи паузу, подумал Порху, пусть прочувствуют.)

Автор знаменитых бестселлеров Джек Лондон всю жизнь пил горькую и даже написал об этом роман. Из близкого мне поколения назову Малколма Лаури, создавшего великолепный роман «У подножия вулкана» о неисправимом алкоголике. Так вот, роман этот тоже написан в форме автобиографии.

В Америке до мировой войны закладывали за воротник, причем так усиленно, что становились инвалидами, – пойду прямо по списку, который я набросал (не повторяюсь ли я с вводными оборотами, упрекнул себя Порху):

Юджин О'Нил.

Эдмунд Уилсон.

Синклер Льюис, наш первый Нобелевский лауреат по литературе, вообще, как говорится, не просыхал. Недаром Г. Л. Менкен, и сам отнюдь не трезвенник, не мог находиться с ним рядом.

Уильям Фолкнер, давно известный своими запоями, умер после того, как в состоянии алкогольного опьянения свалился с лошади.

Теодор Драйзер – еще один романист, тоже большой любитель пропустить рюмку-другую, о котором писал Менкен.

И Ф. Скотт Фицджеральд – о нем я уже говорил.

Посмотрим, кого мы имеем в Англии:

Ивлин Во, пользующийся дурной славой алкоголика и грубияна.

Кингсли Эмис, известный выпивоха, свалившийся с лестницы, видимо, после принятия очередной дозы. Я сам как-то чуть не загремел после пары бокалов мартини.

Опять же Малколм Лаури, о котором, кажется, я уже говорил. Он был не только постоянно навеселе, но, очевидно, покушался на самоубийство, намеренно, как полагают многие, проглотив целую горсть успокоительных таблеток.

То же самое, кстати, говорят о Джеке Лондоне – что он покончил с собой в сорок лет.

Обратившись снова к Англии, видим целую когорту тех, о которых я забыл сказать или мало что знаю. Сразу приходит на ум Грэм Грин, естественно, Дилан Томас, спьяну грохнувшийся наземь на нью-йоркской улице и тут же скончавшийся, не дожив до сорока, и, конечно, Брендан Биэн, ирландец, который любому англичанину сто очков вперед даст по части выпивки.

В эту же категорию попадает Джеймс Джойс, не упускавший случая побаловаться стаканом-другим вина; его частенько находили на улицах Дублина мертвецки пьяным.

В этом же ряду стоит Трумэн Капоте со своей чрезмерной склонностью к спиртному и к так называемым успокаивающим средствам. Много пил и запивал, можно сказать, таблетками Теннесси Уильямс. Он умер от удушья, пытаясь отвинтить колпачок от пузырька с лекарством. Конечно, самоубийство таким манером не совершают, но и трезвые подобным манером не умирают.

Эрнест Хемингуэй, зашибавший по несколько дней кряду, заработал паранойю и застрелился. Джон О'Хара и Джон Стейнбек – оба пили все больше и чаще по мере того, как писалось труднее, а популярность падала.

Помимо пьянства, существуют и другие странные отклонения. Дж. Д. Сэлинджер бросил Нью-Йорк и отгородился от людей, как пустынник. Несмотря на всякие премии, которыми отмечены его романы, Томас Пинчон ни разу не показался на публике или перед фотографом.

Есть еще одна категория хороших писателей, которые, однако, считают себя неудачниками. Назову Уильяма Гаддиса, Два его романа удостоились двух престижных премий, но буквально на другой день два издателя отвергли его очередную рукопись.

У меня в списке фигурируют имена живых или покойных писателей моего поколения. Двое из них – Ежи Косинский и Ричард Бротиген покончили с собой.

Задолго до вашего времени – большинство присутствующих, как я понимаю, молодые люди – покончили с собой Росс Локридж, чей роман «Графство Дождливых Деревьев» пользовался бешеным успехом, и Томас Хегген, автор бродвейского хита «Мистер Робертс» по его же роману.

Что же заставило этих людей предпочесть смерть жизни? Говорю от чистого сердца: не знаю. А гадать не хочу. Единственное, что мне приходит сейчас в голову, это предсмертные строки застрелившегося русского поэта Маяковского: «Я с жизнью в расчете, и ни к чему перечень взаимных болей, бед и обид».

Обратимся к женщинам. Эмили Дикинсон до умопомешательства боялась людей. Вирджиния Вулф утонула, войдя в реку с нагруженными карманами, Энн Секстон и Сильвия Плат тоже сами наложили на себя руки. Впрочем, если перечислять самоубийц-поэтов, то конца не будет. Тридцатитрехлетний Харт Крейн выбросился с парохода в море. Рэндалл Джаррел был настолько не в себе, что шагнул под колеса мчащегося автомобиля. По-моему, это был именно Джаррел, хорошенько не припомню, но, может быть, кто-то другой, а может быть, оба. Не раз и не два отвозили в больницу пьяного и буйствовавшего Роберта Лоуэлла. Редактор, поэт и новеллист Делмор Шварц, которого многие считали одним из самых блестящих талантов своего времени, сошел с ума и умер в психушке. Джон Берримен, к удивлению всех, кто его знал, бросился с небоскреба в период своего творческого расцвета. Чего только не делал Джеймс Дикки, чтобы упиться до смерти, вероятно, даже не сознавая этого. Конец пришел не сразу, но все-таки пришел.

Начав эту тему, я мог бы еще долго продолжать в том же духе. Некоторые мои коллеги откровенно признаются в том, что вынуждены обращаться к психиатру (кажется, я этого еще не говорил, никаких имен не называл, подумал Порху, не прерывая речи), поэтому будет… поэтому я не открою секрета, называя имена, но я не буду этого делать. (Если придется еще выступать, решил Порху, перебирая бумаги, чтобы выиграть время, надо будет заготовить полный текст, а уж потом пускаться в импровизацию.) Среди них, между прочим, наш давний и пожизненный юморист Арт Бухвальд, умеющий подмечать смешное в чем и когда угодно.

И Марио Пьюзо не раз говорил в интервью, что последние годы живет исключительно на прозаке [3]3
  Сильное болеутоляющее лекарство.


[Закрыть]и успехом своего нового романа обязан этому средству.

Все, кого я только что назвал, знали успех и известность, по крайней мере как творческие личности.

Можно только догадываться, в каком эмоциональном состоянии находятся, как часто болеют и умирают другие писатели, менее удачливые или совсем неудачливые, великое множество тех, кто, написав один-два романа, потом переключился на другие профессии и сгинул в неизвестности.

Каковы же причины того, спрашиваю я себя, что слишком много писательских биографий составляют корпус литературы отчаяния?

И снова отвечаю: не знаю. И думаю, что никто не знает.

Разумеется, я отдаю себе отчет, что сведения, которые я привел, и выводы, к которым подвожу, статистически некорректны.

Во-первых, не существует органа, который исчислил бы процент психически нездоровых литераторов в сравнении с другими группами населения. Очень может быть, что здесь, среди моих слушателей, есть немало тех, кто находится в состоянии алкогольного опьянения и настолько подавлен, что готов пойти на самоубийство. (Услышав неуверенные смешки, Порху тоже фыркнул.)

Во-вторых, мы имеем категорию известных и малоизвестных литераторов, чья жизнь течет без сучка без задоринки.

Тем не менее я не могу назвать другую профессиональную группу с таким высоким процентом несчастных, страдающих, больных знаменитостей.

Какое родительское сердце не похолодеет от ужаса, если сын или дочь объявляет о желании стать на тернистый путь словесности? Первая мысль отца или матери – спасти любимое чадо, остановить его, если удастся. Пусть будет барабанщиком, фокусником, кем угодно, только не литератором.

В некрологе на смерть своего доброго друга Ринга Ларднера Фицджеральд писал, что Ларднер перестал находить удовольствие в творчестве за десять лет до кончины. Ларднер считался юмористом, но пил он безбожно. Кстати, послушайте, что Фицджеральд говорит о писательстве: «Ты никогда не был удовлетворен нашим ремеслом».

По-моему, я уже говорил (говорил или нет, судорожно вспоминал Порху), что Курт Воннегут признавался в своей прозе, будто не раз чувствовал, как к нему подступает безумие, и публично поклялся, что бросает писать. По счастью, он пока не сдержал клятву, так сказать, освободился от нее, и я могу понять… (Порху мечтательно закатил глаза) и почти позавидовать ему.

Уильям Стайрон, со своей стороны, написал «Сникаю во мраке» – хорошо известную книгу о нервном кризисе. Однако и Воннегут, и Стайрон все еще с нами и продолжают активно работать – равно как и я, к слову сказать.

Но мы, все трое, понимаем и разделяем те горькие чувства, которые испытывает любой, глядя на литературу.

Нашему ремеслу сопутствует несколько неблагоприятных обстоятельств, которые, как я считаю, коренятся, первое, в самой природе художественного творчества; второе, в неприятных переживаниях до того, как человек взялся за перо; третье, в детской привычке мечтать о богатой счастливой жизни; четвертое и главное, в желании выразить себя, выделиться и преуспеть во всем, что вызовет восхищение родни, друзей, общества в целом, и писательство рисуется исполнением этого желания; и, наконец, четвертое – или я уже называл четвертое? Ну, не важно, пусть будет четвертое: в различных комбинациях этих обстоятельств или же в их совокупности.

Хороший пример – Ф. Скотт Фицджеральд. Ребенком, подростком, студентом – он постоянно мечтал выделиться, стать знаменитым футболистом, литератором, актером, кем угодно, лишь бы прославиться.

Он прославился как романист, когда ему было всего двадцать четыре года и он только что женился на красавице южанке. Прошло немного времени, и про него прокатилась дурная слава, что он заядлый алкоголик, непристойный шут и вечная обуза для друзей.

Или посмотрите на Уильяма Фолкнера. После Первой мировой войны он приезжает из Канады с английским стеком, в форме Королевских военно-воздушных сил, заказанной им у провинциального портного, и начинает травить о боевых вылетах. Хвастается, ходит петухом, недаром соседи припечатали его прозвищем «повеса без веса».

Конечно, мы знаем множество вдумчивых, погруженных в затаенные переживания, мечтательных молодых людей, которым и в голову не приходит браться за перо. Поэтому надо упомянуть еще об одном существенном моменте – о необходимости таланта, Божьего дара или хотя бы предрасположения, но скорее всего потребности преобразовать действительность в воображаемые события и ситуации и занести их на бумагу. Талант, по-моему, не является главной причиной того, что происходит впоследствии. Талант – как выхлопная труба, он позволяет выплеснуть наружу – по крайней мере на время – накопившуюся горечь или закипевшие страсти.