Текст книги "Портрет художника в старости"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

Еще заметки к «Боговой жене»

Библейские женщины:

1. Ева.

2. Жена Ноя.

3. Дочери Лота.

4. Жена Авраама – Сара.

5. Жена Исаака – Ревекка.

6. Жены Иакова – Лия, Рахиль.

7. Фамарь (№ 1 – та, которая перехитрила Иуду и обманом от него забрюхатела).

8. Далила.

9. Неоминь и Руфь.

10. Иезавель.

11. Саломея.

12. Женщина, взятая в прелюбодеянии.

Из мифологии:

1. Жена Менелая – Елена.

2. Жена Агамемнона – Клитемнестра.

3. Жена Ясона – Медея.

4. Электра.

5. Пандора (и ее ящик).

Из греческой и римской истории:

1. Жена Сократа.

2. Жена Цезаря (?)

3. Клеопатра (?) (Вот это жена! Не она ли умертвила брата, который, как Зевс у Геры, был также ее мужем?)

4. Жена паря Филиппа – Олимпиада (мать Александра Македонского; объявила мужу, что хочет иметь сношение со змеем, который на самом деле был Зевс и истинный родитель Александра. Следовательно, у Александра божественное происхождение. Олимпиада – баба что надо!)

Другие исторические фигуры:

1. Жена герцога Мальборо (?) – Сара Черчилль.

2. Жена маркиза де Сада (?)

3. Жена Фрейда (?)

4. Сестра жены Фрейда (?)

5. Екатерина Великая.

6. Мадам Помпадур.

7. Маргарет Тэтчер.

8. Моника Левински (?)

«Богова жена». Заметки к отд. главам

1. (Адам. Начало.) «Адам не мог усомниться в том, что Ева говорит правду, уверяя его, что он ничего не сказал ей о яблоке».

Он был почти уверен, что Евы еще не было, когда Бог предупредил его о священном дереве и запретном плоде. Значит, он сам ей сказал? Он не мог спросить змея, тому нельзя доверять, да и говорить он больше не мог. А змей знал о яблоке? Он уже существовал, когда Бог сделал свое предупреждение? Он знал, что яблоко нельзя есть?

Мысль: один Адам знал о запретном плоде, остальные не знали, следовательно, они, и змей в том числе, невиновны.

2. (Разговор Сары с Ревеккой, когда ее привезли из земли отечественной, чтобы выдать замуж за Исаака.) С. говорит Р., что мужчинам не хватает ума, когда дело касается важных вещей, и что Р. должна принимать важные решения за Исаака, так же как С. поступала по отношению к Аврааму. Это она, Сара, посоветовала А. родить сына от служанки Агари, ибо сама была еще бесплодна. Когда же родился Исаак, С. велела А. отослать Агарь и ее сына Измаила в пустыню, чтобы Исаак продолжил семя его.

– Исаак – ничего, сама увидишь, – говорила его мать, – только умишка не хватает. Ты меня слушаешь?

– Угу… Что у него с этой штукой, со штыком? – спросила Ревекка.

– Что, не работает?! – вскочив с места, всплеснула руками Сара, пуще всего озабоченная, как бы не пресеклась Авраамова линия.

– Да нет, еще как работает… Но он какой-то странный на вид. Как будто недоделанный.

– А, это обрезание, – облегченно вздохнула Сара. – Однажды Авраам возвращается домой и приказывает всех мужиков обрезать, всех до единого. Вот и все. Я о том и говорю. Умеют воевать, умеют трудиться, но вот здесь… – Она постучала указательным пальцем по лбу. – Поэтому и приходится нам все самим. Ты знаешь, что случилось с Исааком, когда Авраам повел его на гору, чтобы принести в жертву?

Ревекка не знала. Ее привезли, чтобы отдать в жены Исааку, из далекой Месопотамии, куда еще не дошла эта весть.

– Не слышала? Очень трогательная история, у меня чуть сердце не разорвалось. Говорят, что это было чудо. Но по-моему, это трагедия. До сих пор не перестаю удивляться, до чего может дойти мир.

Порху помедлил, осторожно вслушиваясь, как забродила новая идея и вдруг вспыхнула в сознании живительным пламенем.

(Без названия. История Исаака?)

Новый роман

ЮДЖИНА ПОРХУ

Глава первая. Исаак

«– Где же агнец? – говорят, спросил я.

– Не заботься, – сказал отец, – Бог усмотрит нам агнца.

Я чувствовал, что делается что-то не то. Двое слуг и осел остались у подножия горы, а мы начали карабкаться наверх. Я нес дрова, отец – огонь, нож и веревку. Мы собрали камни и сложили жертвенник. Отец говорил мало, только время от времени просил помочь ему. Потом он сказал:

– Стой смирно, я свяжу тебя.

Я не сопротивлялся, даже помогал ему связывать себя. Потом отец велел мне лечь на жертвенник поверх дров и занес надо мной нож. Все, хана, подумал я.

Потом, когда он разрубил веревки, мне хотелось плакать. С горы мы спускались молча. Колени у меня подгибались, и зуб на зуб не попадал. Я не мог заставить себя заговорить, пока мы не сошли вниз, где ждали отроки-слуги. Интересно, что бы отец сказал им, подумал я, если бы возвратился один.

– Не думал, что ты остановишься, – сказал я, когда тропа стала пошире и мы пошли рядом.

– Это ангел, – улыбнулся он, не глядя на меня. – Ангел остановил меня. Разве ты не слышал?

– Я ничего не слышал. Когда ты воздел руку с ножом, я, кажется, закричал.

– Потом какой-то шум, вижу – овен в чаще рогами запутался, – продолжал он, как будто не слыша меня, и снова улыбнулся своим мыслям. – А овна слышал?

– Как я мог слышать?.. Отец, скажи – ты знал, что овен будет там? Ну, когда мы пошли в гору и ты собирался принести меня в жертву сожжением?

– Это не я придумал. Мне голос был. Господь так повелел.

– Но ты знал об овне? Знал, что тебе не придется меня убивать?

– Конечно, нет. Иначе я бы не пошел. Нам с Богом не до шуток. Разве это испытание – если б я все знал заранее?

– Испытание?

– Ну да, мне было ниспослано испытание. И я его выдержал. А теперь помолчи, дай мне подумать.

Я не хотел смотреть на него. Вообще не хотел больше видеть и слышать о нем. Я думал, что скажет моя мать, Сара, когда узнает, что произошло».

Ну вот, опять, смутно догадывался Порху, еще одна вариация на ту же извечную тему Зевса и его предков, умерщвляющих своих сыновей. У Зевса тоже так начиналось. И у Лая с Эдипом, тут же вспомнил Порху. Взять того же Агамемнона с Ифигенией, если учитывать дочерей. Матери в этом отношении были, кажется, лучше. Разве Гея или как ее там – Рея? – надо все-таки заглянуть в справочники, когда будет время и если понадобится – не вступила в заговор с сыновьями, чтобы помочь им избежать смерти от руки отца? Хорошо, но что все-таки скажет Сара, когда узнает о жертвоприношении? Такая женщина не будет молчать. Никакая не будет.

Заметки к отд. главам

1. Повествование от лица Сары, она в ужасе, когда узнает. Она не понимает Авраама, охвачена гневом.

2. От лица Авраама. Свято верит, что с ним говорит Бог, когда он спит или грезит.

3. Ревекка. Тоже от первого лица, как и везде. Ее везут из Харрана в жены Исааку. Не забыть вставить, когда они первый раз в постели: «Господи, что с тобой?» Р. – чужестранка, никогда не видела обрезанного мужского члена.

4. Иаков и Исав. Я выдал себя за И., чтобы получить благословение у слепого отца. «Когда я это сделал, Исав хотел убить меня, и мне пришлось бежать. Так я встретил Рахиль».

5. Рахиль и Лия. «В темноте все женщины одинаковы». Лия заняла место сестры на брачном ложе, и опьяневший Иаков до утра не заметил подмены.

6. Исав. «Хотите верьте, хотите нет». «Хотите верьте, хотите нет, я не мог дождаться, пока снова увижу Иакова и обниму его по-братски. А он опасался, что я все еще держу на него зло и хочу убить».

7. Исаак. Он еще жив, когда Иаков возвращается в родные края, и они мирно беседуют… о чем? О том, какую печать наложило на Исаака предполагаемое принесение его в жертву? Естественно. Но о чем еще?.. Может быть, перенестись в Египет, к Иосифу? Хорошо, а что дальше?

Порху не знал, на каком из двух замыслов остановиться. Посему он решил отправиться в город, чтобы обсудить их с двумя самыми близкими в издательском деле доверенными лицами. На их вкус и здравый смысл можно положиться.

~~~

Порху боялся рецензентов и читателей меньше, чем Эрику, своего литературного агента и любимого – из двух имеющихся – редактора. Показав наброски к «Боговой жене» одному и к не имеющей пока названия «Истории Исаака» другой, он воздержался знакомить первого с «Исааком», а вторую с «Женой». Оба этих лица реагировали на его новые предложения независимо друг от друга, но одинаково прохладно, если не сказать больше. Он был разочарован и в тот же день вернулся автобусом домой. Все три часа обратной дороги его терзала кровная обида. Раненое самолюбие подогревало неприязнь к ним обоим еще три дня.

– Тут что-то есть, – сказал Пол за обедом, кидая Порху странички «Боговой жены». – Если бы это принес молодой, начинающий автор, я бы заинтересовался и порекомендовал бы ему двигать дальше… Ты действительно хочешь это делать?

– Да вот, пока думаю, – ответил Порху равнодушно, чтобы скрыть тающую надежду и сохранить видимость объективности. – Поэтому мне и хотелось, чтобы ты посмотрел и сказал свое мнение.

– По-моему, ты уже писал что-то в этом роде…

– Когда? – встрепенулся Порху, чувствуя, что его бесстрастность поколебалась. – Что ты имеешь в виду?

– В книге о царе Давиде, помнишь? Прекрасный был роман.

– Но это же совсем разные вещи, Пол. Там была глобальная семейная драма, а здесь скорее современная сатира. К тому же веселая от начала и до конца.

– Да, но обе из Библии, модернизированные мифы, приспособленные к текущему моменту.

– Ты бы сказал Диккенсу, что он уже писал подобную книгу раньше? А Достоевскому или Бальзаку – что это не ново, что у них это уже было? Даже Джону Гришэму не сказал бы и Тому Клэнси!

– Есть, видишь ли, разница…

– Знаю. Я не Бальзак и не Достоевский.

– И не Гришэм и не Клэнси. Те не приходят к редактору с голой идеей посмотреть, что он думает. Те приносят готовую книгу – хотите берите, хотите нет. И если не берут, они топают в другое издательство. Приходи ко мне с готовой книгой, когда пожелаешь, и я издам ее, независимо от того, понравится она мне или нет. Если я не издам, другие издадут. Богова жена – идея неплохая. Я ведь спрашиваю об этой вещи то же самое, что спрашивал о секс-романе, – ты уверен, что на самом деле хочешь ее писать?

– Нет, не уверен. Затем и приехал – посоветоваться.

– Ну, и зачем решать с кондачка, если сомневаешься? И вообще можно повременить. Или деньги нужны?

– Деньги пока есть. Этот стимул теперь тоже на меня не действует.

– Поговори с Эрикой. Пусть подыщет тебе работенку в кино. Так, для времяпрепровождения.

– Не тот год рождения. Эти молокососы в Голливуде старперам вроде меня сценарии не заказывают.

– Тогда сиди и не рыпайся. Жди, когда стих найдет. Сам почувствуешь, если что-нибудь серьезное, солидное, стоящее. Куда тебе спешить? Ты свое сделал. В обоймы попал. А что Эрика думает?

– Я с ней об этой вещи не говорил. Теперь, наверное, и не стоит. Мне хотелось узнать твое мнение.

– Вот я и говорю, почему бы не повременить?

– Повременить? – эхом отозвался Порху. – А что мне еще делать? Скучно ведь.

Пол фыркнул.

– Смотри, Боговыми словами заговорил! А он забавный тип. Для начала, во всяком случае, годится. От нечего делать он творит мир. Иначе зачем бы ему создавать людей?.. Кстати, как твой секс-роман? Ну, тот, о котором мы недавно говорили?

– Бросил, по твоей милости.

– Разве? Я просто спросил, что там будет.

– Этого было достаточно.

– А идея, собственно, была недурна. Недаром набоковская «Лолита» вызвала такой шум. И знаешь, мне понравились присланные тобой странички о ревнивице Гере и безбожной кокетке Афродите. – Порху услышал короткий смешок. – Особенно когда Гера обзывает ее мочалкой. Свежо и современно.

– Это для меня новость. Тогда ты был не в восторге, вот я и засунул их в долгую папку. Значит, предлагаешь написать новую «Лолиту»?

– Нет, и новой «Илиады» тоже не надо.

– Ее уже за меня, кажется, написали.

– Выходит, тебе нечего делать и ты скучаешь? Найди себе увлечение – гольф или бридж.

– Поди-ка ты к… матери.

Расстались они друзьями.

Его литературный агент и добрая приятельница Эрика, особа дальновидная и прямая, тоже не выказала энтузиазма по поводу плана и первых глав романа о приношении в жертву Исаака.

– Старо, не считаешь? – осторожно выразилась она. – Не вижу, почему и ты хочешь за это взяться?

– За приношение в жертву Исаака? С точки зрения самой жертвы? По-моему, ничего подобного я не читал. А ты?

– Старая история, – пожала плечами Эрика. – Сейчас только и знают что переписывать Библию. Разве ты однажды это не проделал?

– Да, писал о царе Давиде. – Порху вдруг почувствовал, что робеет. – Книга бестселлером стала, помнишь? Но здесь совсем о других людях.

– И еще. Из плана следующих глав не видно, чтобы Исаак оставался в центре авторского внимания. И еще, что может тебе не понравиться. Если ты строишь роман с новым героем в каждой главе и его «я-повествованием», то сразу приходит на ум фолкнеровская «Когда я умирала».

– Я уже думал об этом, – сказал Порху сдаваясь. – Но ведь Фолкнер не имеет авторских прав на композицию, правда?

– Дальше. Коль скоро Исаак исчезает с горизонта, что остается читателю? Иаков и, пожалуй, еще Иосиф во рву. Потом голод, Египет, фараон. Старо… Знаешь, мне понравилась та страничка, которую ты передал мне по факсу недельки полторы назад. Ревнивая Гера враждует с Афродитой. Это было смешно.

– Это ведь тоже старая история?

– Да, но другая… Слушай, Джин, мне кажется, я могла бы устроить тебе договор на «Исаака» дня за два – за три. На данном этапе приличной суммы не обломится, сам знаешь. У тебя есть почитатели, так что издатель найдется. Половине твоих читателей «Исаак» понравится, другая половина будет разочарована: ничего, скажут, но другие его вещи лучше. Так обычно и случается со всеми нами, разве нет? Я откровенна с тобой. Раз ты пришел с этими набросками, значит, хотел услышать правду.

– Да, только правду, – сказал Порху со вздохом и едва заметной улыбкой, поняв, что пора отваливать. – Но, как всегда и как все, я хотел услышать такую правду, которую хотел услышать. Тем не менее спасибо тебе. Мы еще поговорим.

– А что говорит Пол?

– Я это ему не показывал. И не покажу. Мне достаточно твоего мнения.

– Спасибо. Не пропадай.

Они расстались друзьями, хотя опять душа заныла от саднящего чувства досады и неприязни.

Черт возьми, что они из себя строят?

Полли приготовила мужу отличный ужин: любимый им фасолевый суп из ресторана поблизости и жаренные в масле местные устрицы.

– Ну, как съездил? – спросила она за супом, порядочно выждав, пока Порху будет расположен говорить.

– Замечательно! – живо отвечал он с просветлевшим лицом, словно вспомнив что-то приятное и веселое. – Лучше, чем я ожидал.

– Правда?

– Они им понравились. Обе вещи понравились, обоим, представляешь?

– Правда? – повторила Полли, как будто освобождаясь от груза тревоги, и расплылась в лучезарной улыбке. Ее пухлые щечки порозовели, она продолжала: – Неужели обоим?

– Обоим. Оба в восторге от обеих книг. Оба сказали, что обе – верняк.

– Ты, должно быть, очень рад.

– Да, рад.

– Почему же ты молчал?

– Потому, дорогуша, потому. Теперь еще надо написать ту или другую. Это тебе не фунт изюму.

– Да, трудно, зато приятно.

– Кроме того, я не знаю, которую выбрать.

– Пиши обе, Джин. Садись за работу, а я уберусь здесь. Это же просто замечательно!

Она радовалась за него, это ободряло.

На Полли было простенькое домашнее платьице с большим вырезом на лифе, и две выпуклости ее упругих грудей буквально притягивали его взгляд. Порху знал, что сейчас она без колготок. Он не сводил с нее глаз и вдруг встал, охваченный неожиданным желанием, подошел к ней, помог подняться и запустил одну руку в вырез, а другой начал тискать ее ягодицы. Будь на месте Полли другая, менее привычная женщина, он не устоял бы и тут же, на месте, «вошел к ней», как деликатно писали издревле. Но сейчас он чувствовал, что куда комфортнее просто посидеть, отдыхая, в кресле. Он мог и подождать. Он с благодарностью думал о дополнительных фунтах, которые, к ее огорчению, постепенно набирала его жена. Побольше уютной женской плоти, когда хочется погладить и поласкать ее, хотя, мелькала забавная мысль, последние проникающие движения от раза к разу становятся для обоих все более сложными, требуют от каждого большей отдачи, чем другой вправе ожидать, и сопровождаются долгими до смешного разговорами.

После ужина их пути снова пересеклись на кухне: он шел в мастерскую разобрать утреннюю почту и подумать, за какую книгу приниматься, а она готовилась мыть посуду. Он перехватил ее и, ласковым объятием прижав к себе, положил одну руку ей на грудь, а другую опустил потрепать по попе. Она покорно подалась вперед, прильнула, но глаза ее смотрели поверх его плеча мимо него, и мысли неизвестно о чем блуждали неизвестно где. Он усмехнулся про себя и отпустил ее, в который раз подумав, кто кого опережает по пути к половому бессилию. Будь на его месте другой, менее привычный мужчина, думал он, она должна была бы выкинуть из головы бабьи пустяки и тут же растаять от его вздутия, как это всегда случалось в их волнующем, почти невероятном начале.

Забавно, однако, что женщины, которых он знал, теряли интерес к сексу прежде него, но только те, насколько он помнит, с кем он спал. Надо поговорить об этом с кем-нибудь из мужиков.

Да, может быть, помедлил он задумчиво. Очень может быть…

Тут надо хорошенько поразмыслить, подумал он.

В мастерской он разложил страницы двух новых книг по двум папкам, потом вытащил третью и попытался сосредоточиться.

СЕКСУАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ МОЕЙ ЖЕНЫ

Новый большой роман

ЮДЖИНА ПОРХУ

«Первый раз я увидел, как моя жена ложится в постель с любовником, в зале кинотеатра в Истгемптоне, когда я…»

Блин, выдай же что-нибудь получше. Ну хотя бы не хуже.

Гюнтер Грасс: «На голых женщин, когда они думают, что их не видят, смотреть не хочется». (Карлик из «Жестяного барабана», когда мать привела его на женский нудистский пляж.)

Курт Воннегут: «Прекрасная женщина долго и трудно учится жить так, как ее обязывает внешность». (По-моему, где-то во «Времятрясении».)

Юджин Порху: «Женщины лучше смотрятся одетыми, чем раздетыми». (Из разговора на вечеринке, когда только его жена, вторая, перед Полли, не согласилась с ним и попросила минутку подумать. «Хорошо, а как насчет нижнего белья? Мужчины любят смотреть, когда мы в белье, разве нет? Даже на рекламных картинках». «Конечно, – согласился он, – но ведь в белье, значит, не раздетая».)

Герцогиня Мальборо: «Вчера ночью мой господин воротился с войны и ублаготворил меня два раза, не снимая сапог». (То ли из ее дневника, то ли из письма. Надо посмотреть.)

– Хотел бы я теперь посмотреть на этих двух гавриков, – злорадно думал вслух Юджин Порху. – Пусть попробуют сказать, будто у меня это уже было! Или еще у кого-нибудь.

Но порыв прошел, и Порху сразу сник и почувствовал усталость. Сказав Полли, что дорога вымотала его – это была вторая ложь за вечер, – он улегся спать, хотя обычно она ложилась первой.

Настроение у него было поганое, сон не шел. Он болезненно переживал сегодняшние разговоры в городе и спрашивал себя, что же будет завтра. Будущие главы казались нескончаемыми, а он такой маленький, робкий, униженный. Засыпая, он успел схватить на лету мыслишку, и утром, когда проснулся, она уже сидела в голове, как гвоздь.

~~~

«Он не сделал ничего дурного, но, должно быть, кто-то его оклеветал, потому что в одно прекрасное утро, очнувшись от беспокойного сна, Грегг Сандерс, – писал Порху, – обнаружил, что превратился в коричневое насекомое с каким-то твердым горбообразным панцирем на спине и его домашние безжалостно вымели его колючим веником из дома на улицу.

– Нет, вы только посмотрите, что он удумал! – кричал разъяренный отец, кричал громко, во всеуслышание, целому свету. Он был отвратителен, его жестокий родитель. Он бушевал, не желая слушать ничьих возражений, и жалкий вид двух женщин, матери и сестры, только распалял его. Бледные, напуганные до смерти, они стояли, прижавшись друг к другу, в полутемном углу просторной прихожей. – Ноги его в моем доме не будет! – кипятился семейный тиран. – Хватит, натерпелся я от него! По мне, лучше уж снова тараканы, даже мыши. Я убью его, если он попытается приползти назад. Растопчу, как гадкое насекомое, мокрого места от него не останется. И вы тоже – слышите? – давите его, если я не замечу. Где ваш химический баллончик?

– Можно мне занять его комнату? – боязливо спросила сестра. – Под студию. Хочу попробовать написать книгу и издать ее.

Отец кивнул, издав какой-то нечленораздельный звук. Это был, естественно, он, кто яростно орудовал веником одной рукой, а другой угрожающе, точно дубиной, размахивал сложенной газетой на тот случай, если Грегг вдруг попытается прошмыгнуть мимо него.

В нормальном состоянии, когда она не попадала в плен чрезвычайных и чудных обстоятельств, как это случилось сегодня, первичная клетка общества, в которой жил Грегг, была типичной, безрадостной, распираемой внутренним напряжением среднеевропейской семьей, какие обитали в городских центрах того региона в первую четверть двадцатого века, и потому не представляла особого интереса для человека пишущего. В самом деле, что замечательного в главе семьи – грубияне и тиране, который изводил всех вздорными распоряжениями или саркастическими замечаниями и оставался тем же домашним деспотом, когда, устроившись в тяжелом кресле, в мрачном молчании просматривал газеты, одну, другую, третью, или просто сидел насупившись, не находя для окружающих иных слов, кроме тех, какими выдвигают нелепые требования и язвительно выискивают недостатки. Или в его матери, мужнином творении с головы до пят, женщине послушной, бесхарактерной, бессловесной и, следовательно, непостижимой. Или же в его сестре, втором ребенке, которая росла в постоянном страхе, пока не уразумела, кто хозяин в доме, и тогда втерлась в доверие к отцу, ища его благорасположения ради самосохранности, подарков и привилегий.

Дремлющий до поры разлад в Грегговой семье усугублялся исторической несообразностью. Дело в том, что члены ее жили не в кафкианской Праге, не во фрейдовской Вене и не в какой-то другой среднеевропейской столице, а в Манхэттене, и потому у них не было ни молоденькой служанки, ни кухарки, которые трудятся где-то там, за кулисами, и время действия не первая половина века, а самое что ни на есть настоящее, попросту говоря, сегодняшний день. В нынешнем Манхэттене не так-то просто вымести жука из квартиры в многоквартирном доме на улицу, не привлекая внимания многочисленной обслуги в холле и на этажах и без комментариев с ее стороны, и тем не менее Грегговым родичам удалось это сделать. Так Грегг в своем новом воплощении был выброшен на одну из самых многолюдных улиц Нью-Йорка.

Не нужно говорить, что он был озадачен.

Грегг давно привык строить предположения относительно непредвиденных неприятностей, которые могут ожидать его, но он и в мыслях не допускал, что превратится в беспомощное насекомое. Занимая ответственный финансовый пост, он был сугубо положительной и высокоморальной личностью и никогда не поступал дурно, даже не брал взяток. Его коллегам из производственной компании, где он служил, было не по себе от этой его слабости, и они держались в стороне, справедливо усматривая опасность, исходящую от носителя стерильной неподкупности, который умел не только угадать заразу, но и принять против нее меры. Но к напасти, настигшей его утром, Грегг не был готов.

Он задумался над тем, как встретит перемену его невеста Фелиция, девушка утонченная, разборчивая, придерживающаяся таких же строгих правил, как и он сам. Они были, что называется, два сапога пара, вернее, были до сегодняшнего дня. Он даже мечтал о том, как они смогут заняться любовью вскоре после свадьбы. Теперь он не был уверен, что это случится. Вероятно, она просто не согласится лечь с ним в постель.

Брошенному и одинокому Греггу надо было осмотреться и оценить себя, так сказать, в новом качестве. Он насчитал шесть ног, по три с каждого бока, что очень удобно, так как позволяет сохранять устойчивое равновесие, а тело состоит из трех частей, и это внушает уверенность, что он – настоящее, чистокровное насекомое, а не какой-нибудь ползающий или летающий паразит вроде клопа или вши, которых невежды принимают за насекомых. Скорее всего он принадлежит к особому, многочисленному отряду жуков. Природа, или Бог, любит жуков, как заметил один викторианский естествоиспытатель, ибо их создано несколько сотен тысяч видов. Грегг горделиво пошевелил щупиками и испытал приятное ощущение. Может быть, он божья коровка, разумеется, самец? Так сказать, божий бычок? Шестым, неведомым ему прежде чувством он вдруг ощутил на себе недобрый взгляд здоровенного привратника в униформе. Блин, едва успел подумать Грегг; в тот же миг сработал инстинкт самосохранения, и он со всех шести ног побежал к зданию и зарылся в нанесенную ветром кучу мусора между стеной и тротуаром. Счастливый, что спасся бегством, он отдышался и задумался над линией поведения.

Куда ему ползти?

Он немного сомневался в том, что Фелиция будет рада приветствовать его в новом обличье. И конечно же, он не может вернуться домой в нынешней жучьей оболочке. Его недвусмысленно предупредили, что в случае появления ему грозит насильственная смерть.

Грегг сообразил, что у него нет никакого представления о том, как жить жуку в большом городе, хотя по опыту горожанина он знал, что тысячам и тысячам насекомых удавалось неплохо устроиться. Он часто пребывал в меланхолическом настроении и в мрачные минуты жизни был склонен поразмышлять о том, как вынуждены существовать те, кто менее удачлив, чем он. Сейчас, однако, не о меньшей удаче речь, а о большой беде. Как жить жуку в городе – об этом он знал не больше, чем о том, как живется негру в негритянских кварталах, если вдруг он превратился бы в афроамериканца, или „леди с сумками“, не имеющей приличного жилища, чтобы укрыться на ночь и в непогоду, и вообще бомжам, оставшимся без накоплений, без дома, без дохода и вынужденным перебиваться благотворительными подачками и общественным пособием где-нибудь в подвале, подземелье, притоне. Газеты твердили, что людей, обреченных прозябать в нищете, насчитывается многие тысячи. Бывало, найдет на него черная полоса, и он, страдая от сознания собственной вины, пытался представить себя самого, попавшего в такие же трагические обстоятельства. Как справиться с ними? Что делать? К кому обратиться, если оказался совсем без денег и не знаешь тех, у кого они есть? Или как быть, если ты неожиданно стал чернокожим, хотя всю жизнь был белым? Если не чернокожим, то бомжем, а у тебя ни навыков бродяжничества, ни товарищей по несчастью? Всю свою жизнь Грегг был для семьи удачливым добытчиком денег и вплоть до сегодняшнего странного происшествия был вполне доволен своей службой в одной уолл-стритовской производственной компании, чья деятельность заключалась исключительно в производстве денег. Но что вы скажете, если вдруг останетесь без денег и не знаете, где их взять? И кому вы это скажете? Однако превратиться в насекомое – хуже, согласитесь. Гораздо хуже. Во всяком случае, так ему казалось теперь, когда не кто-нибудь, а он сам оказался в ужасном положении. Как честное частное лицо и как лицо, занимающее ответственный финансовый пост, Грегг задумывался над жизнью, но ни разу ему не пришло в голову предположить, как он или любой другой образованный человек может выжить в условиях Нью-Йорка, сделавшись насекомым, хотя иногда его в шутку называли ползуном. В кошмарных снах, о которых он не любил вспоминать и тем более рассказывать кому бы то ни было, ему не однажды приходилось испытать смертельную обиду, унижение, страх – в результате засорившегося и протекающего унитаза, вечных сексуальных неудач или бегства от зловещих головорезов. Был случай, когда в его нездоровом воображении родился сценарий фильма ужасов: одинокий американец (он сам) за границей сходит с поезда, чтобы купить еды у вокзального торговца, и вдруг с ужасом видит, что состав тронулся, увозя его документы, деньги, багаж, а он остался в незнакомом месте без цента в кармане, без паспорта, без языка и без единого человека, кто говорил бы на его языке. Он тогда не стал додумывать сюжет. От исходной ситуации кровь леденела в жилах, он не мог продолжать. Но то, что случилось с ним наяву, хуже, намного хуже. Греггу снова подумалось, возьмется ли Фелиция помочь ему, если он явится к ней на службу и объяснит, кто он. Может и не помочь, даже если он самец божьей коровки. И как ему показать свое настоящее „я“? Грегг задумался. Он не был уверен, что способен говорить, даже по-английски, а руки, чтобы написать что-нибудь, у него не было.

Не имея никакого другого места назначения, он наконец решился предпринять долгое и опасное путешествие в финансовый район, где находилась его производственная компания „Голдмен Сакс и К°“. Компания располагала разветвленной сетью щупальцев тайного влияния, тянувшихся до кабинетов Белого дома и даже проникавших в самую сердцевину естества. Они-то и могли вызвать генетическую перестройку организма, которая, очевидно, понадобится ему, чтобы исправить ошибку природы и вернуть себя в первоначальное состояние.

Грегг полз, держась поближе к домам и подальше от подошв пешеходов. На одном углу стоял торговец с большой тележкой, в нос ударил аромат кипящего кофе. Грегг почувствовал дурманящий приступ голода и вспомнил, что сегодня не завтракал. Он медлил, вдыхая острый запах жареных колбасок. Рудиментарным рефлекторным движением он поднял заднюю ногу к правому бедру, чтобы убедиться, что не оставил бумажник дома, но, спохватившись, горько улыбнулся – вернее, улыбнулся бы, будь у него лицевые мускулы и лицо вообще. Нащупай он бумажник с деньгами, он не сумел бы достать его из кармана – если бы у него был карман. Достань он деньги из бумажника, он не сумел бы подать их торговцу. Даже заплатив за кофе, он не смог бы его выпить, и это хорошо. Иначе он, вероятно, утонул бы в стаканчике или ошпарился насмерть. До него начало доходить, что жучья жизнь куда труднее, чем казалось поначалу. Любознательный по натуре и роду занятий, в иных условиях Грегг с интересом воспользовался бы возможностью посмотреть, как существует другая половина животного мира. Но сейчас не время. Сейчас он голоден и на грани отчаяния.

Через полквартала Грегг набрел на груду отходов, выставленных для вывоза. Возле мусорного бака валялась большая коробка из гофрированного картона. Он залез внутрь и поел клея. Клей был неплох на вкус и вполне питателен, так что, увидев вскоре еще одну коробку, он вторично забрался внутрь и полизал клейкую стенку. В углу коробки сбилась кучка черных муравьев, они о чем-то горячо спорили. В коробку между тем сбегались десятки и сотни других муравьев, и Грегг счел за благо поскорее унести ноги. Через некоторое время к нему подбежал таракан и стал неприязненно его осматривать. Грегг поспешил убраться подобру-поздорову. Таракан был грязно-коричневый, безобразный. Потом Грегг увидел в зеркальной плитке свое отражение: увы, никакой он не божий бычок, а такое же бурое и безобразное насекомое. Он упорно продвигался вперед, остерегаясь ос, голубей и крылатых хищников, которые могли принять его за лакомый кусочек. Чудом преодолев расстояние, преграды, опасности, он наконец подполз к главному входу в здание Голдмена Сакса. Какая, однако, удача! Вон остановился его приятель и коллега Сэнди Смит, делает последнюю затяжку перед тем, как войти во вращающиеся двери. Грегг украдкой подполз к нему, зацепился за брюки и залез под отворот. Смит ничего не заметил. Благодаря этой уловке путешествие по вестибюлю и вверх на лифте до нужного этажа вышло менее рискованным и тяжелым. Вместе с Сэнди он миновал приемную компании. У поворота в коридор, ведущий к его кабинету, он отцепился от приятеля, осторожно просеменил мимо секретарши, обслуживающей его самого и еще двоих ответственных лиц. Секретарша разговаривала по телефону со своей матушкой – она, казалось, только тем и занималась, что разговаривала по телефону со своей матушкой, но у него всегда не хватало духу завести с коллегами разговор на предмет ее увольнения. Прокравшись в свой кабинет, естественно, пустой, Грегг испустил глубокий вздох облегчения и задумчиво огляделся, не зная, что делать дальше, чтобы его не нашли. Надо спрятаться в укромном местечке, пока он не придумает что-нибудь получше. Напрягая все силы, он вскарабкался по ножке стола наверх, протиснулся в телефонный аппарат и наметил, кому стоит позвонить, когда и если он сможет это сделать. Набрать нужный номер не составляет труда: надо только быстро прыгать с одного контакта на другой. Он был совершенно измождён долгим пешим путешествием по Манхэттену и подъемом на письменный стол. Панцирь на спине давил немилосердно, будто весил тонну. Ему необходимо прилечь и отдохнуть. Но едва он устроился поудобнее на колыбельке из проводов, как в комнату с шумом вошли, и он узнал голоса. Это были Мел и Эрв, его коллеги, такие же ответственные лица из соседних кабинетов. У них бывали общие дела. Грегг затаил дыхание, стараясь ни единым звуком не выдать себя.