Текст книги "Портрет художника в старости"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

– Его еще нет, – сказал один из вошедших.

– Тем лучше, обойдемся без него, – отозвался другой. – Ты ведь знаешь Грегга. У него сразу нашелся бы миллион возражений. Помешал бы нам, это точно. А так провернем дело одни и скажем, что он был за. Хотя наверняка он был бы против. Не в его, видите ли, правилах.

– Почему он такой? Принципиальный поц?

Грегга затрясло.

– Гены, наверное. В них все дело.

– Разве у нас у всех не одинаковые гены?

– Не знаю, это не по моей части. Значит, у него особые. Или, может быть, не хватает какого, как у других винтика не хватает. Что мы имеем? Его персональный фирменный бланк и график сделок. Этого достаточно. А подпись пара пустяков подделать. Итак, делаем, как договорились. Составляем гарантию размещения выпуска облигаций на рынке… даже если они скорее всего обесценятся.

– А это этично?

– Нет. Но этика не по нашей части. Мы должны делать деньги. Это наша обязанность. Нам за это деньги платят. Такой ход – верняк. Большой барыш будет.

– Ты уверен, что они обесценятся?

– Ты что, с луны свалился? Это же русские облигации. Мы контролируем их стоимость. Потом мы по-быстрому распродаем их крупными пакетами нашим лучшим постоянным клиентам. Деньги – на нашем счету, задолго до того как облигации превратятся в пустую бумагу. Компании хороший доход, а нам – хорошее вознаграждение.

– А те, кому мы их сбросим, не будут в претензии?

– Не-а. Для них это семечки. Они ведь знают, что раз на раз не приходится. Да и хорошую шутку понимают. А вообще, когда они узнают, нас с тобой здесь уже не будет. Найдем получше работенку. Давай-ка сматываться, пока Грегг не явился. Еще успеем без него провернуть.

– А как насчет Гэса?

– Что насчет Гэса?

– Как он отнесется, когда узнает? Может, ему не понравится.

– Ты что, Гэса не знаешь? Эта старая лиса и знать не хочет о том, что может ему не понравиться. Ему лишь бы денежки для компании капали. Вот мы и делаем, чтобы капали. Кроме того, не исключено, что он вообще ничего не узнает. Если узнает, не исключено, что не будет катить на нас бочку. А если будет, мы свалим все на Грегга. Скажем, что мы, мол, не в курсе. О'кей?

– Здорово придумано!

Возмущенный Грегг был готов взорваться. Он не возражал, что его назвали принципиальным: в устах прохвоста это звучало как похвала, но слышать, как тебя обзывают поцем, – это уж слишком! Он не мог… старался, но не мог сдержать себя.

– Эй вы, погодите! – гневно и властно крикнул он изо всех сил, кровь прилила к его лицу, вернее, к тому, что у него было вместо лица. Но телефонный аппарат – плохой резонатор, и вместо громкого восклицания оттуда раздалось жалкое слабенькое стрекотание.

Растерявшиеся Мел и Эрв разом посмотрели друг на друга.

– Ты что сказал? – хором спросили они.

– А разве не ты сказал? – так же хором ответили оба.

– Нет, я думал, ты, – сказали оба одновременно.

– Нет, не я. – Снова оба разом.

– Ладно, – удалось выговорить одному. – Давай сматываться. А то этот принципиальный поц в самом деле явится.

– Давай.

Грегг хотел было кинуться вдогонку за ними, но пока он выпутывал ноги из сплетения проводов, их и след простыл. Высвободившись наконец, он решил немедленно телефонировать Гэсу. Голос у него есть, внутренний номер Гэса он помнил и начал скакать с одного контакта на другой. Секретарша, к счастью, была все еще поглощена разговором с матушкой. Гэс действительно был старый хитрый лис, не желающий видеть и слышать того, что может ему не понравиться, и Греггу редко удавалось застать старого сыча на месте. Не оказалось его на месте и сейчас.

Потерпев неудачу с Гэсом, Грегг сделал наиболее очевидную вещь: он набрал номер своего врача, чтобы объяснить свое состояние и потребовать противожучья.

Видимо, кто-то оклеветал его врача: не совершив ничего дурного, тот за одну ночь тоже превратился в насекомое – уховертку.

Затем Грегг позвонил своему психиатру, но, видимо, кто-то наклеветал и на нее. Не сделав ничего дурного, она перевоплотилась в птичку-пересмешника.

Он по очереди попробовал позвонить своему адвокату, своему конгрессмену и своему сенатору, но, видимо, кто-то наговорил про них гнусной неправды или неприятной правды, потому что они превратились один в пиявку, другой в клеща, третий – в какого-то неизвестного экзотического паразита.

Грегг позвонил в Белый дом, но кто-то, должно быть, высказал правду и о президенте, так как тот в отупении очнулся после беспокойного сна в обличье многоликого хамелеона.

В полнейшем отчаянии Грегг набрал номер своего духовника, но тот тоже пал жертвой злостного наговора».

Порху теперь понял, что Кафка был абсолютно прав, закончив свой рассказ так, как закончил, а не так, как намеревался он сам, – трагической развязкой для жука, который избавляется от злого духа и испускает дух, и хэппи-эндом для остальных членов семьи, которая начинает процветать, избавившись от позора, воплощенного в сыне и брате.

Но Кафка был всего лишь незаметный пражский литератор, отшельник и невротик, отказывающийся печататься, а не дорожащий своим престижем американский писатель, как Юджин Порху, один из тех, кто всю жизнь жаждет написать такую книгу, которая представляла бы образец высокой, оригинальной, художественно-интеллектуальной литературы, а не просто увлекательное чтение и при всем том сделалась бы массовым, многотиражным бестселлером, по которому снимут кассовый блокбастер, обещающий гонорарчик в кругленькую сумму в пару миллионов долларов.

На ужин в тот вечер Порху попросил жареных колбасок, лучше с зеленым перчиком. Полли купила колбасок и перчика, которые он с удовольствием съел. По правде сказать, ему надоел клей. Полли не поняла, о чем говорит муж, когда он упомянул об этом.

Объяснить ей он не потрудился.

Не хочет ли он достичь недостижимого? – спрашивал себя Порху. Из тех писателей, перед кем он преклонялся, многие ли ушли из жизни богатыми людьми? Многие ли хоть раз держали в руках авторский экземпляр массового, многотиражного бестселлера, по которому затем сняли блокбастер, и заработали двухмиллионный гонорар?

Нет, не Кафка. И уж конечно, не Мелвилл и не Достоевский, которые бедствовали всю жизнь. И не Марк Твен, который нажил кое-какое состояние, но потом запутался в долгах и пережил к тому же семейную трагедию. При имени Марка Твена в мозгу пронеслась мысль о новом подходе к Тому Сойеру, но он отложил ее на будущее. Вместо этого он подумал, что сейчас набросает список тех писателей, которые все свои годы провели в безопасности и достатке, если не роскоши, заранее зная, что список будет не длинен. Он порылся в памяти, перебирая имена и даты, приготовленные им для лекции о литературе отчаяния, которую ему скоро предстоит прочитать. На ум не пришло ни одного имени. Он откинулся от стола, чувствуя, как в нем закипает ярость.

Порху был недоволен собой. Больной, злой, непривлекательный, к тому же себе на уме. Хандра – вот то слово, которое лучше всего передает его состояние. Он хандрил с каким-то мазохистским удовольствием. Он искал повода придраться к Полли, рявкнуть на нее, сорвать на ней злобу. Но Полли, если только сама не поддавалась плохому настроению, была женщина терпимая и отзывчивая, не то что его прежние две жены, она чутко улавливала состояние мужа и благоразумно держалась в стороне, пока не пройдет гроза. Порху чувствовал почти физическую боль, казалось, будто у него из печени и из сердца выходят вредные вещества. Он рвался в бой.

Он рвался к столу. Его осенила идея. Вырисовалось начало. Понравилось название.

ХАНДРА

Зовите меня Джин. Я больной… злой… непривлекательный. К тому же подлипала и ябеда. Я скрываю свою сущность, обитаю в глубине, где меня никто не обнаружит. Я не всегда бываю в форме, и здоровье оставляет желать лучшего, но это меня не беспокоит. Мне безразлично. Я не таскаюсь по докторам. Когда мне не по себе, я наношу вред другим, проделывая над ними неприятные манипуляции. Я заявляю о своей природе хитростями и мошенничеством. Сколачиваю с подобными мне тайную банду, чтобы погубить кого-нибудь в раннем детстве, а это дурно. Погодите, а почему, собственно, дурно? Не слишком ли много людей развелось на земле? Их всегда был переизбыток.

Это факт. Оглянитесь на прошлое. Посмотрите, что происходит теперь. Неспособные выжить не должны жить. Рано или поздно такие вымирают.

Собираемся мы с сородичами и скопом натравливаем огромные массы обычных добродетельных и богобоязненных людей на огромные массы других обычных добродетельных и богобоязненных людей, и те убивают друг друга и творят ужасные вещи над женщинами и детьми. Мы подстрекаем убивать и калечить без угрызений совести, без сожаления и раскаяния, но с радостным убеждением в своей правоте и самодовольным сознанием исполненного долга.

Примеры?

Сколько угодно.

Посмотрите на Африку, Европу, Азию, посмотрите на Англию и Америку – стоит только начать список, конца не будет. Я могу начать с любого места на земном шаре и во все времена. Могу начать с любой известной человеческой цивилизации и не смогу перечислить все, потому что зло и зверства, которые цивилизованные плохие мужчины и женщины чинят другим мужчинам и женщинам, по-прежнему перевешивают способность истории занести их в свои анналы.

Это наша работа.

Зло заложено в природе человека.

Это тоже наша работа.

Я знаю, о чем говорю.

Я стар, и я побывал почти повсюду и повидал почти все. Я был с Достоевским, когда он бился в припадках и испытывал всяческие мучения. Его сжигала изнутри гнусная завистливость и самоубийственная злость, и я помогал ему загнать в подполье его человека из подполья. Я был и с Толстым. Парадокс: старый писатель ненавидел толпы почитателей, ненавидел свою жену, но, уйдя из дома и умирая на железнодорожном полустанке, протянул несколько дней и этим дал время собраться толпе знаменитостей и журналистов, а его жене приехать – словно для того, чтобы он видел, что она видит, как он умирает. Еще более низкую шутку мы учинили с Гоголем. Мы свели его с ума, внушили ему жуткий страх перед пиявками. Он пытался уморить себя голодом, потом закололся и, умирая, увидел, что облеплен пиявками, – это врачи пытались продлить ему жизнь. Удачнее всех, наверное, встретил свою кончину Пушкин. В тридцать семь лет поэт был убит на дуэли наглым авантюристом, который бессовестно волочился за его молоденькой женой-кокеткой, и Пушкину ничего не оставалось, как драться с ним. Бедный Достоевский всю свою бурную жизнь не знал ни покоя, ни здоровья, ни материального благополучия. Когда у него заводились деньги, он просаживал их за зеленым сукном. Когда писал, то столько раз переписывал, переделывал и приступал заново, что сам черт ногу сломит, не говоря уже о теперешних и тогдашних исследователях.

До чего забавны эти игры и ирония судьбы, правда?

Вы у меня животики надорвете.

Хотите еще послушать?

При царе Максим Горький был вынужден бежать за границу. При коммунистах Исаака Бабеля упрятали в тюрьму, где он и сгинул.

Русским писателям вообще не везло, меньше, чем просто русским.

Вы не поверите… впрочем, от того, поверите вы или нет, мне ни тепло ни холодно… так вот, я вместе с Ионой был в чреве кита. Я был с Германом Мелвиллом и его белым китом на гребне его успеха – писателя, а не кита – и вместе с ним впал в нищету и забвение из-за чрезмерного пристрастия к этому самому киту, который повредил его создателю больше, чем кто-либо другой. Если вы верите в существование капитана Ахава и Моби Дика, то должны согласиться, что я был с ними, с ними обоими и с каждым в отдельности до конца. Попробуйте угадать, за кого я болел. Держу пари, что ошибетесь. Я не был ни на чьей стороне. Я не сочувствовал ни тому ни другому. У меня нет чувств.

Я много старше вас и знаю, что говорю.

Мы – вы и я – были рождены в одно время – год в год, минута в минуту, если угодно знать. Но я появился раньше, задолго до вас, следовательно, я старше вас и знаю больше. Хотя мы родились одновременно, но я гораздо старше, чем кто бы то ни было из ваших настоящих или придуманных знакомых, но я хорошо сохранился, у меня цветущий вид.

Я видел, как распинали Иисуса Христа. Я был с ним на кресте и с римскими солдатами у изножья креста, я был с каждым из них и в каждой клеточке их существа. Я стоял среди толпы зевак и был с каждым мужчиной и каждой женщиной, с каждым взрослым и каждым ребенком. Я был частью толпы, значительной частью. Я был ни за толпу, ни за распятого мессию. Я был старше всех их, вместе взятых, ибо рожден прежде них. И никто из них не подозревал, что переживает то, что должен был переживать, независимо от того, кому поклоняется и кому подчиняется. Мы сделали так, что высокоразвитые, мыслящие и чувствующие человеческие существа суть создания сознания, над которым они не властны, что у них нет ни грамма свободной воли и они никогда не могут и не смогут поступать как хотят.

Миром движет сознание, а не личность, в которой оно заключено.

Хотите верьте, хотите нет – знаю, что не поверите – я старше Мафусаила. Много старше. Да, сэр. И если человек действительно сотворен по образу Божьему, то я уже сидел в Адаме и был старше, чем он, и был с Евой и так же наг, прикрытый только фиговым листком. Может быть, я обитал в Эдеме до нашей общей пары предков, если первыми были сотворены животные, и даже до них…

И сегодня я существую повсюду разом и всегда в одном и том же месте.

Бьюсь об заклад, вы догадались…

Конечно, догадались. Я – ген. В начале я назвался Джином, но это потому, что в моем родном английском языке «Джин» и «ген» пишутся и произносятся одинаково. Помещенный в определенном месте хромосомы (точнее говорить не буду, все равно не поймете), я вместе с ней живу в каждой клетке вашего тела и любого другого человеческого тела (не поручусь, правда, за каждую яйцеклетку и каждую клетку сперматозоида), а также в теле животных, многих из которых вы не признаете за близких родственников. Нас, генов, тут куча на моей хромосоме и всюду, где мы обитаем – не то чтобы как сельдей в бочке, потому что у нас нет ни бочек, ни сельдей, но тысячи и тысячи нас выстраиваются в линейном порядке между нитевидных спиралек ДНК. Мы научились ладить друг с другом и тесно, регулярно сотрудничать. Мы испокон веков заселили все мыслимое и немыслимое живое.

Вы спрашиваете, были ли мы с Наполеоном? Естественно. И с Жозефиной были, и с другими его женщинами. Наполеон – занятный мужик родом из занятной страны. Он выигрывал сражения и проигрывал кампании. Он наделал так много ошибок, что смог присвоить себе титул императора. Юлий Цезарь? А как же! Я был с ним в мартовские иды и до того, когда он перешел Рубикон, одурманенный сумасбродными идеями, которые сначала привели его к победе, а потом к гибели. Я был бок о бок с ним, когда его убивали и он сказал: «Et tu, Brute!» Был и с Брутом, когда он ударил кинжалом Цезаря и тот упал – тем более что мы не дали иного исхода. Цезарь умер, но я продолжал жить. Не в нем, так в ком-то еще. Я вечно живу, если можно назвать жизнью то, что я делаю. Я жил-поживал, здрав и целехонек, и в других людях, жил без потерь и перемен испокон веков. Я всегда был не то чтобы живой, поскольку являюсь отрезком молекулы. Но я функционирую, выполняю свою работу, делаю то, что должен делать. У меня тоже нет выбора, так как я помогаю вам делать то, что вы должны делать, независимо от того, нравится вам это или нет, и даже независимо от того, знаете ли вы об этом. Я видел и слышал такое, что вам и не снилось. Я побывал в Египте – в постели Цезаря и Клеопатры, слышал, что она говорила, и видел, какие номера выкидывала в постели. Все было внове Цезарю в первый раз и все последующие разы. А вам известно, какие позы и приемы практиковала она с Марком Антонием? Это происходило много лет спустя, и она стала еще ловчее. Ради нее Антоний от многого отказался, в том числе от жизни. Я мог бы рассказать вам такое… но нельзя, почему – молчок. В общем и целом, волнительное было время, да и забавное, с нашей точки зрения.

Например, никто из тех римских мужланов не распускал бы павлиний хвост, если бы его пригласили провести ночь в клинтоновском Белом доме, и не просто Белом доме, а в спальне самого Авраама Линкольна в обмен на крупный взнос в фонд Демократической партии. Со времен Уотергейта ее сторонники не перестают подозревать, что установленные в комнате жучки передают их разговоры любопытствующим слушателям и на другой день те не могут сдержать сальных улыбок. Я и сам посмеялся бы от души, но не могу. Не умею смеяться. Удивительно наблюдать, как изъясняются и ведут себя солидные состоятельные мужчины и женщины, когда дорвутся друг до друга, точно самец и самка, – почище чем в фильмах, куда не допускаются дети до шестнадцати. Сейчас уже повсеместно признано, что любая пара независимо от возраста, состояния здоровья и степени взаимного – в обычных условиях – отвращения испытывает потребность потрахаться в знаменитой линкольновой комнате Белого дома, собрав все оставшиеся сексуальные силы ради исключительной оказии незабываемой ночи. Это расценивалось как гражданская обязанность, как патриотический долг. Люди, близкие к президенту, не раз говорили, что спальня Авраама – прекрасное место для занятий этим самым. Вдобавок привлекает возможность насладиться непристойной, непечатной беседой в Белом доме – они же не знают, когда еще им выпадет счастье наговорить непристойностей друг другу и повыражаться всласть про нынешнюю власть в таком почтенном учреждении. Я там был в простынях с каждой парой и с каждой группой высокопоставленных соглядатаев и подслушников. Какие вещи я мог бы порассказать, если б мог говорить! Но я не могу говорить, значит, не могу и рассказать.

Я способен только обонять. Я чую, что чем пахнет, но сам не издаю запаха. Такая уж у меня работа – вынюхивать. Я только обонятельный приемник и вместе со скопищами моих собратьев нюхаю, вынюхиваю, разнюхиваю. Как бы вы чувствовали запах без нас? У меня редкий нюх на дохлую кошку, на кучу говна, на всякое непотребство. А непотребства хватает, его более чем достаточно. Противно нюхать, что творится в столицах двухпартийных демократий, как изволят изъясняться в правительстве – особенно в Вашингтоне и Лондоне. Я всеведущ, потому что повсюду одновременно. Я знаю, что произошло за те восемнадцать минут, которые оказались – о чудо! – стертыми с никсоновской пленки, и знаю, как стирались метры-улики. Вы бы только послушали бонз в Белом доме, когда они вели секретные разговоры об урегулировании во Вьетнаме, эти никсонисты и джонсонисты. Меня чуть не вырвало, правда, не вырвало, потому что я не умею. Я могу рассказать, о чем любой американский президент говорил со своей женой, когда думал, что они одни, и о чем говорил со своей любовницей, когда жены не было. Я находился в Ли Харви Освальде, когда убили Кеннеди. Я был с Мэрилин Монро в тот день, когда она отравилась, и видел, что произошло, и был с ней накануне и за два дня до ее смерти. О ней я мог бы написать целую книгу. Дурную, злую, гнусную книгу, о ней и о ком угодно, кем восхищались. Раскрыть дурные, грязные, отвратительные секреты в жизни любой знаменитости, перед кем вы преклонялись. О, если бы я мог написать книгу!

Но есть одно «но». Я не могу писать.

~~~

Я тоже не могу писать, мрачно рассуждал старый писатель Юджин Порху, едва сдерживая сардонический смех из-за сомнительного сходства, не могу писать роман о гене, который прилепился к хромосоме, как сонная муха к стене, и докладывает о том, что делают другие персонажи, не играя никакой существенной роли в их судьбе. Может быть, у него действительно редкий нюх на дохлую кошку и кучу говна, но он и сам говорливое говно, хотя придумал его я. Допускаю, что он имеется в каждой клетке каждого человеческого существа, но он не может оставаться физически тем же органоидом в любой личности и в любое время. Не может быть тем же самым, неизменным всюду и всегда, не может держать постоянную связь с другими генами, иначе его наверняка раздавила бы избыточная информация. Согласитесь, что это так. Следовательно, он не мог подслушивать Мэрилин Монро в ее спальне в Калифорнии, не мог плести заговор с Ли Харви Освальдом в России или в Техасе и не мог находиться со мной на летнем отдыхе на Файр-Айленде, когда она умерла. Если это так, мысленно рассуждал Порху, то всякий способен почуять дохлую кошку и догадаться, что я тоже напичкан говном и по уши в оном. Он, видите ли, не умеет ни говорить, ни писать, но тогда на что он вообще годен? Черт с ним, с этим геном! Черт с ней, книгой о нем!.. О чем это я думал? Черт с ним, с неодарвинизмом! Черт с ней, с эволюционной теорией и ее детерминизмом, этой гнетущей, но никем пока не опровергнутой идеей. Страшно подумать, что все, что мы делаем, запрограммировано заранее, что дороги, которые мы выбираем, давно выбраны за нас, что решения, которые, как нам кажется, мы принимаем, заложены в нашем мозгу, заложено даже то, что я решаю в данную минуту, подумал Порху, вплоть до последнего слова и его синонима, вплоть до последней запятой.

Кто захочет обо всем этом читать?

Дайте мне героя, способного на собственный выбор и собственный поступок, неслышно простонал Порху, подлинного героя – мужчину, мальчишку или женщину, не важно. Пусть он попадет в беду, но, обладая свободой воли – так он думает, – борется с опасностью. Пусть благодаря ему что-то происходит. Но я ведь знал это всю дорогу, спохватившись, напомнил себе Порху. Ясно, что это была его ошибка: Бог в «Боговой жене» получался слабым, никчемным, предметом насмешек. Нет, ему нужен сюжет, который развивался бы благодаря людям, умеющим что-то делать. Нужны интересные характеры, не обязательно героические, нужны сильные, решительные люди, творящие историю.

Порху вложил страницы о гене в особую папку и сунул ее в долгий ящик. Испытывая возвышающее чувство высвобождения, он достал другую папку с замыслом, который все это время исподволь дозревал в его подсознании. Период колебаний кончился. Порху решил, что пора решиться, и решительно начертал крупными печатными буквами титульный лист:

СЕКСУАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ МОЕЙ ЖЕНЫ

Новый роман

ЮДЖИНА ПОРХУ

Порху мало что помнил о герцоге Мальборо. Что тот не был герцогом Веллингтоном – вот почти все, что он знал. И ничего не знал о герцогине Мальборо, если не считать ее высказываний, на которые он натыкался несколько раз: ее господин ночью возвратился с войны и два раза доставил ей удовольствие, не снимая сапог. Нет, попадалось где-то еще одно высказывание – о том, что она и слышать не хочет о книгах, зато интересуется картами и мужчинами. Неплохая отправная точка для женского характера в полукомическом, полуэротическом романе, в котором рассказывается о сексуальной жизни чьей-то жены. Однако когда он начал вдумываться в то знаменитое высказывание герцогини, у него стали возникать вопросы относительно вторичного удовольствия, которое доставил ей ее господин. Был или не был хотя бы короткий отдых между первым и вторым разом? Хотя бы только для того, чтобы перевести дух? И почему он не снял сапоги в промежутке? Или он принадлежал к тому племени ненасытных, у которых член не опадает даже после семяизвержения? Наверное, это его, Мальборо, а не Веллингтона, как много лет ошибочно считал Порху, прозвали Железным герцогом. Да, и еще: как было со штанами оба раза? Штаны у военных конца XVIII – начала XIX века: можно было их снять, не снимая сапог? Тогда носили поясные ремни и подтяжки? Если да, как они назывались? И вообще белье – какое оно у них было? Как объяснить, ломал голову Порху-писатель, что английский джентльмен, тем более военачальник, вернувшийся с победой, не соизволил при всей спешности снять сапоги? Или не соблаговолил кликнуть в будуар миледи своего камердинера или ее служанку – стеснялся полуспущенных штанов? И сама герцогиня – разве она не опустилась бы так, чтобы снять сапоги своему господину? Или он не позволил бы ей это сделать?

С замирающим сердцем Порху видел, как много надо еще узнать, выяснить, уточнить, а он ненавидел всякую подготовительную работу. Он был уверен, что у Веллингтона (или все же у Мальборо?) была любимая любовница (может быть, это относится к ним обоим), жена его друга, который закрывал на их роман глаза или, во всяком случае, смотрел на него сквозь пальцы, потому что сам имел интимную подругу, и, кажется, не одну. В конце концов, на что еще годны эти английские аристократки? Конечно, любовницей друга не должна быть жена Веллингтона – или Мальборо. Это было бы слишком гадко и упадочно. Один из них – то ли Веллингтон, то ли Мальборо – имел обременительную связь еще с одной женщиной. Та оказалась шантажисткой, угрожала предать огласке их плотские похождения, написать о них. «Пиши, пожалеешь», – сказал Мальборо. Или это был все-таки Веллингтон? Согласно легенде, она сделала и то и другое. Написала, опубликовала и… пожалела, потому что ее многие прокляли за то, что выдала аристократические секреты. Одним из рода Мальборо – или Веллингтонов, не может же быть, чтобы из обоих родов, – был некто Бленхейм, предок Уинстона Черчилля, того самого, нашего. Рассказывают, что старику однажды сделали комплимент по поводу его родовитого происхождения, а он ответил: «Да-да, но посмотрите на тех, кто был в промежутке».

В порыве воодушевления Порху вспомнил совет насчет плотской любви, который лорд Честерфилд дал своему сыну (кстати, оба могут появиться у него в качестве персонажей): наслаждение мимолетно, поза смешна, расходы непомерны. Он поспешил записать изречение на одной из своих больших – три дюйма на пять – карточек, чтобы не забыть его использовать. Порху продолжал думать над тем, как готовился Мальборо (или Веллингтон) к визиту к своей (или их?) возлюбленной. Этикет требовал чопорности в одежде, учтивости в манерах, изящества в речи, но необузданная животная страсть торопила их сложить скотинку о двух спинках, что, собственно, и было целью их свидания и соединения, и ломала правила галантерейного обхождения. Прекрасно, что вспомнилась шекспировская скотинка о двух спинках, используем и Шекспира, лихорадочно соображал Порху, хотя герцогиня говорила, что даже слышать о чтении не хочет. Он держал в голове массу полезных и бесполезных сведений и в любой момент был готов пустить каждое в дело. Но различие между этикетом и эросом начало его беспокоить – так же, как различие между тем, чего он не знал, и тем, что знал или мог легко вообразить. Порху не знал названий предметов туалета тех времен, названий блюд и напитков, мебели наконец. Ему было достоверно известно, что брыжи – это не бриджи, буф не пуф и козетка не клозет. На том его познания едва ли не кончались, а перспектива лазить по справочникам и словарям не улыбалась. Он попытался представить себе разговор между возлюбленными в те упоительные минуты.

– Милорд, вы зажали мне бюст, трудно дышать. Не будет ли вашей милости угодно подвинуться на мне повыше?

– Слушаю и повинуюсь, миледи! Могу ли я просить вас сделать мне честь почесать нижнюю часть моей спины своими прелестными пальчиками, а то они совершенно без пользы пребывают?

Стоп! Этот оборот – «нижняя часть спины» – был как красный свет. Он поломал и переменил все его планы. Даже ради спасения жизни он не засел бы за книгу, в которой вместо старого доброго слова «задница» надо писать это неудобоваримое выражение или другой дурацкий эвфемизм.

В приподнятом настроении от заметного прогресса Порху подошел к окончательному и бесповоротному решению вернуться к секс-книге, может быть, больше, чем полупорнографической, той, где события преломляются в сознании современной американки, но рассказ ведет мужчина, вероятно, мужчина вроде него самого, пытающегося писать секс-книгу, где события преломляются в сознании женщины, что он, в сущности, и делает. Но тут нежданно-негаданно возникло новое препятствие. Может быть, первый раз в жизни Порху сообразил, что о современных женщинах он знает ненамного больше, чем о герцогине Мальборо, то есть мало, и еще меньше об их сексуальности, если они обладают такой штукой, хотя твердо знал, что большинство обладает. Они тоже предаются эротическим фантазиям, тоже испытывают влечение, особенно в молодости – это бесспорно. Но что они при этом думают? И какими словами? Его колкий вопрос, заданный Полли, о том, как женщины присаживаются помочиться, становится предметом первостепенной важности. Он знал, как приятно держать в ладони женскую грудь, но какие ощущения возникают у женщины в грудях, когда она одна, когда раздевается, когда поворачивается во сне? Или когда бежит трусцой? Он должен все это узнать. Спросить у Полли? Нет, она застесняется, да и ему будет не по себе. Нормальные, обыкновенные женщины – они говорят друг с другом о сексе, как это делают мужчины? Молодые девушки наверняка говорят, причем открыто, без утайки, такого раньше не было. Он сам знавал девиц, которые говорили об этом с ним и с подружками в его присутствии, пока постепенно не переходили в следующий класс жизни, в замужество, а после и в зрелость, когда он терял с ними связь.

Порху спрашивал себя: думают ли женщины об интимной близости так же часто, как думает он? То есть каждый день, по разному поводу, с мысленными картинками? Вряд ли. Он сомневался и в том, что другие мужчины думают об этом так же часто, как он.

Сравнительно молодые мамаши начинают водить своих дочек-тинейджеров на осмотр к гинекологу еще до того, как те окончат среднюю школу. О чем говорят эти девочки, чем хвастаются в раздевалках, в душевых, в спальнях? Порху догадывался, но ему нужна была уверенность. Он не без основания предполагал, что они говорят о сексе побольше и почище мужчин. Нравится ли женщинам большой пенис? Наверное. Наверняка! Должен нравиться, если уж они идут на интим.

Порху вспомнилась девушка-южанка, с которой он встречался между первой и второй женитьбами. Однажды утром звонит он ей и в изумлении слышит радостное восклицание: «Господи, до чего хорош денек, правда? Всех бы мужиков на свете перетрахала!» Кажется, это был первый случай, когда он услышал это словцо из женских уст, и уж определенно первый раз, когда женщина употребила глагол в действительном, а не страдательном залоге. Потом, уже в постели, ему пришла в голову забавная мысль, что она в своем воображении проделывала с ним, именитым писателем, то же самое, что он проделывал с ней, раскованной фотомоделью. Очевидно, то было еще одно свидетельство крепнущего равенства полов, и он не был уверен, что это ему по душе.

Поразмыслив, Порху принялся составлять перечень вопросов, касающихся сексуальных переживаний у женщин, – начиная с порога половой зрелости и кончая климаксом и дальше. Перечень получился порядочный. Он набрал его на компьютере, перечитал и быстро, с виноватым чувством стер, не оставив ни одной строчки. На экране вопросник читался как блудливо-патологическое откровение последнего извращенца. Может быть, он и есть извращенец, только не осознает этого? Порху вспомнил, что во Флориде живет его старая приятельница, с которой он мог говорить откровенно, выясняя интересующие его вещи. Правда, они не виделись лет пятнадцать, но это не беда. Чтобы узнать номер ее телефона, он позвонил знакомой в Нью-Йорк и с ужасом узнал, что год назад, во время пожара на яхте, она получила ожоги первой степени всей нижней половины туловища и полтора месяца пролежала в отделении интенсивной терапии, пока медики не убедились, что угроза жизни миновала. Он немедленно позвонил в Ки-Уэст, напрочь забыв о своей первоначальной цели.