Текст книги "Портрет художника в старости"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

– Я только что узнал от Мишель. Пэтти, дорогая, такое горе… Я чуть с ума не сошел.

– Это давно было, больше года прошло, – утешил его бодрый голос. Своей прелестью Пэтти в значительной мере была обязана неиссякаемой жизнерадостности, которая не покидала ее ни при каких обстоятельствах. Она бодрилась и в больнице, если не изнемогала от боли или не спала под действием болеутоляющих лекарств. – С медициной давно покончено, и страховку я получила. Так что пока обеспечена и могу снова заняться журналистикой. Джин, ты душка. Замечательно, что позвонил. С тобой так интересно болтать.

– И уже ничего не болит?

– Ничегошеньки! Но смотреть на меня – от пупка до пяток – страшно.

– Я бы с удовольствием посмотрел.

– Не получишь никакого… Да, теперь мне не попляжиться, и прощай шорты. Остаются только длинные балахоны в восточном или гавайском стиле, представляешь? Кстати, я сказала своей врачихе, что отныне для меня существует только оральный секс. Вся засмущалась, бедная, она из Финляндии.

– Она просто не знает, как хорошо это у тебя получается. А как насчет танго? Все так же без ума от него?

– Откуда ты это знаешь?

– Сама писала. Я прочитал это в последнем сборнике твоих журнальных статей. Ну, в том, который ты выпустила несколько лет назад, помнишь? Я послал тебе письмо «от поклонника таланта», когда купил книжку.

– О Джин, я так тебя люблю! Нет, после того случая на яхте не танцевала. Если б ты знал, сколько я на танго просадила.

– А я никогда не переставал тебя любить. Знаешь, мне надо найти повод махнуть во Флориду на несколько деньков. Хочется повидать тебя. Ляжем, как бывало, в постельку, в руках стаканы со скотчем…

– Я не пью. Давным-давно бросила, ты что, забыл? Пятнадцать лет ни капли в рот. Когда прослышала о движении «Анонимных алкоголиков».

– Тогда моего дружка в рот. А я скотч пососу.

– О, это сколько угодно! Только ты не захочешь смотреть на меня.

– Нет, захочу.

– Я ужасно выгляжу.

– Ну и что? Это ведь всего лишь оболочка, Пэтти. Это не ты. Конечно, не очень приятно, но ведь ты привыкла, правда? И сестра твоя привыкла, и горничная. Привыкли смотреть и не ужасаться. Что тут поделаешь, раз так случилось? Кстати, надеюсь, ты не одна?

– Есть один, на этот раз вполне приличный.

– Ну вот видишь. Он тоже привык. Первый раз мне, конечно, тяжело будет – поглядеть на твои ноги и погладить их. Но только первый раз. Я ведь знаю, какая ты на самом деле. И все у нас с тобой будет, как раньше. Правда, у меня теперь руки немного дрожат.

– Позвони мне завтра, Джин. Или послезавтра. Или послепослезавтра. Поболтаем еще, хорошо?

– Пока у меня никаких дел во Флориде не намечается, – говорил он ей на другой день, – но я что-нибудь придумаю и обязательно приеду. Хочется повидать тебя. И побыть с тобой.

– Не очень-то откладывай. Я вчера говорила с Аделью, сказала, что ты звонил. – Собственно говоря, Пэтти и свела Порху с Аделью. – Обижается, что не даешь о себе знать.

– Вот как? – Порху поджал губы, раздумывая. – Она все еще замужем?

– Да. Две дочки у нее. Обе, кажется, в колледжах.

– Не даю о себе знать потому, что снова влюблюсь, если поговорю с ней, – сказал Порху, мысленно ставя себе высокий балл за ответ. – Третий бракоразводный процесс мне не вынести. Непременно передай ей это. Ей будет приятно.

– Еще бы! Такое великолепное вранье.

Порху был доволен собой и… недоволен тем, как поворачивались события. Если он поедет во Флориду навестить женщину, Полли обидится, а она этого не заслуживает. Если не поедет, то лишится удовольствия видеть старую знакомую, а он этого тоже не заслуживает. Линия поведения прояснилась. Придется соврать. С другими женами вранье проходило. Он растянулся на кровати, едва ли не главным предметом в своей мастерской, и начал думать над деталями новой затеи, потом о чем-то другом и очень скоро уснул.

Как только Порху почувствовал заманчивую возможность выпрыгнуть из благоразумного круга гордого одиночества, куда он запер себя женитьбой на Полли, его понесло растущее желание так держать. Он позвонил бывшей девушке Луизе, которая когда-то на практике показала ему начала «Камасутры» – индуистского искусства любви, но потерпела неудачу приобщить его к вегетарианству и астрологии, Разговор принес кучу плохих новостей и никакой информации для секс-книги. Человек, за которым она была замужем без малого двадцать лет, был серьезно болен и нуждался в регулярных изнурительных операциях. Сама она неделю назад оставила хорошую должность в рекламном бюро развлекательного бизнеса, чтобы иметь больше времени ухаживать за ним. Очень похоже на нее. Напористая, нежная, человек строгих правил. Когда они расставались, она сказала, что будет верна мужу до конца. Он уважат ее решимость и ни разу не попытался совратить ее с пути истинного, и она уважала его за это.

Луиза была рада услышать его голос. Да, она помнит уроки любви, плакаты, иллюстрирующие «Камасутру», и сейчас висят у нее в квартире. Порху надеялся, что они встретятся где-нибудь в Манхэттене, неподалеку от ее агентства, потом поужинают, потом… кто скажет, что может произойти потом.

– Конечно, Джин. Обязательно встретимся, когда ты снова будешь в городе.

– Я подскочу к тебе, когда будет удобно. Посидим, выпьем, расскажем друг другу, как жили.

– Обязательно, – сказала Луиза. – Послушай, тебя все еще узнают?

– Да, и часто.

– Не хочу, чтобы нас видели вместе. Пойдут сплетни. Это нам ни к чему.

– Ни к чему, – чистосердечно согласился Порху, поняв, о чем она. – Просто выпьем по чашечке кофе. Мне хотелось кое-что выяснить, и я подумал, что ты лучше всех поможешь.

– Кстати, учти: я не пущу тебя к себе, даже если его не будет дома.

– Не буду набиваться, милая. Я и так люблю тебя. Никогда не переставал любить, правда. Мои друзья тоже о тебе помнят. Конечно, мне уже семьдесят пять, резвости поубавилось. Но я могу любить тебя, сидя напротив за столом и болтая, как мы сейчас болтаем. Ты расскажешь, как жила все эти годы. Твоя сестра все еще замужем?

– Да, у них крепкий брак. У нее есть дети, и я их счастливая тетушка.

– Мама в порядке?

– В доме для престарелых… Так ты звони, когда сможешь. Очень хочу повидать тебя. А то мне не с кем поговорить…. ну, обо всем, что происходит.

– Поговорить – это по моей части.

– Знаю. Понимаешь, я не то чтобы одинока. Нет, совсем не одинока. Куча друзей и дел по горло. Но иногда… иногда мне так одиноко.

Вечером в тот же день, очевидно, не случайно раздался звонок, о котором Порху иногда мечтал, надеясь вставить в роман, если возьмется за такую вещь, где он будет смотреться естественно.

– Я муж Адели, – начал мужчина без предисловий. – Она знает, что я звоню. Она болеет последнее время. Иногда вспоминает вас, говорит, хотела бы повидаться хотя бы разок, пока она еще способна нормально говорить… простите, если звоню в неудобное время. Можете послать меня… Я не обижусь. Позвоню в другой раз.

– Конечно, время неудобное, – деловым тоном заговорил Порху. – Мы только что сели за ужин. Кроме того, у меня нет под рукой нужных реквизитов. Лезть в бумаги хлопотно. Оставьте мне свой номер, я завтра же позвоню вам в банк. – Он досадливо повернулся к Полли. – Звонят на ночь глядя, как будто днем загружены сверх головы. Честное слово, давно бы поменял банк, если бы не бюрократическая волокита. Впрочем, все они хороши. Надо бы издать закон против телефонных переговоров банковских служащих с клиентами.

– Что ему было нужно?

– Консультировался насчет перевода моих сбережений на другой депозит, с большим процентом.

На следующий день Порху позвонил, но не в банк, а в адвокатскую контору.

– Все это довольно неправдоподобно, – сказал он.

– Я понимаю, – ответил бойкий, уверенный голос. – И тем не менее это так. Уверяю вас.

– Да? Что у нее.

– БАС. Боковой амиотрофический склероз.

– Я знаю.

– Известен также под названием болезни Лy Герига.

– И это я знаю. У женщин она тоже бывает?

– Как видите.

– Я хочу сначала поговорить с ней.

– Конечно, Между прочим, меня зовут Сеймур, если захотите познакомиться.

– В какое время удобнее звонить?

– В любое. Я весь день здесь, сижу допоздна. Я юрист, если вам интересно.

– Я так и понял. У вас очень гладкая речь. Сразу видно, привыкли вести переговоры.

– Да уж, приходится. И не рычите на меня, не надо.

– Я не рычу. Меня расстроило известие.

– В субботу и воскресенье меня обычно не бывает дома. При хорошей погоде.

– Гольф?

– Адель была уверена, что вы это скажете.

– Адель разбирается в людях. Сообразительная. Надеюсь, вы успели это заметить?

– Сказать ей, что придете? Навестите ее?

– Конечно, навещу, если она в самом деле этого хочет. Вы думали, я откажусь?

– Она просто не была уверена, что согласитесь.

– Держу пари, была. Еще как была!

Дверь открыла молоденькая служанка-индонезийка, и он вошел в просторную, полную воздуха и света квартиру на Пятой авеню, окна которой выходили на озеро в Центральном парке, а величественный фасад дома смотрел на такие же богатые здания, стоящие на другой стороне улицы. Порху мог бы догадаться, что если у Адели есть служанка, то непременно молоденькая и хорошенькая, такая, из которой можно слепить что угодно. Адель по природе была педагогом. Служанка медлила, и они неловко обнялись, не отрываясь друг от друга чуть дольше положенного, потом поцеловались второй раз, чуть горячее, чем принято при обычном приветствии.

– Я рада, что ты пришел, – сказала она.

– Я тоже.

– Ты хорошо выглядишь.

– Ты тоже.

Она и вправду выглядела лучше, чем он ожидал, не такая уродливая, как он опасался. Только в ее походке он заметил какую-то неровность, неуверенность, когда она пошла к дивану, на котором, как видно, сидела с бокалом белого вина, ожидая его. Она предложила налить и ему, но он отказался. Знакомым свободным движением она откинулась на спинку дивана и устремила на него недоверчивый, испытующий взгляд маленьких темных глаз. На губах у нее играла высокомерная, немного насмешливая полуулыбка.

– Я иногда натыкаюсь на твои фотографии в прессе. В жизни ты лучше выглядишь, здоровее. Можно сказать, замечательно выглядишь, если учесть…

– Ты тоже замечательно.

– И тоже здоровее?

– Да.

– Еще бы, – сухо усмехнулась она.

– Правда, замечательно выглядишь.

– Еще бы.

– Замечательно, я тебе говорю. Чем-то напоминаешь свою мать.

– Мою мать?

– Мы как-то обедали вместе с ней, неужели не помнишь? Она очень красиво старилась. Ты тоже так считала. Из пепельной блондинки она на глазах становилась серебристой, а кожа у нее была золотистая.

– Скорее смуглая.

– Вот и у тебя такая же. Она еще жива?

– Нет, умерла. Отца тоже не стало.

Он фыркнул и сказал:

– Они, наверное, так и не привыкли к твоим выходкам?

– Не привыкли, – негромко засмеялась она. – Приходилось держать их под каблуком. Ты мне лучше вот что скажи, Джин… – она снова откинулась на спинку, на лице у нее появилось задорное, озорное выражение, – ты такой же заядлый языковед?

– Что-о?

– Ты что, глухой? Не слышал, что я сказала?

– Слышал… Прости, я немного растерялся. Конечно, я теперь хуже слышу, но не настолько…

– Ртом, спрашиваю, работаешь?

Порху пожал плечами, вздохнул.

– Не знаю, давно не пробовал.

– Хочешь попробовать?

– Что?

– Опять «что»?

– Когда?

– Сейчас.

– Ты хочешь, чтобы я попробовал? – перешел он в наступление.

Она улыбнулась.

– Не знаю. Я тоже давно не пробовала. Ну как, хочешь?

– Если хочешь.

– А ты хочешь?

– Ты хочешь, чтобы я попробовал? Я всегда делал, что ты хотела. Вместо ленча почти полгода пил твои паршивые дрожжи. Я даже на спиритический сеанс за тобой потащился. Глупая была затея, глупая и опасная. А ты, видите ли, не соизволила сказать, что тебе заказали статью о медиуме.

– Я и сама не знала, правда… Но ты не захотел оставить жену.

– Да, на все был готов, кроме этого.

– А потом все равно ее оставил.

– Нет, не оставлял. Мы расстались. Я не хотел. Это была ее инициатива. И не из-за другой женщины.

– А теперешнюю можешь оставить – ради меня?

– Ни в коем случае.

– Не бойся, я не рассержусь. Я знаю, что со мной будет.

– Адель, дорогая, ты меня оскорбляешь. Это не самая веская причина, сама знаешь. Как ты думаешь, долго ли мы протянули бы вместе, я – твоим любящим мужем, а ты – моей верной женой?

– Думаю, не слишком долго. Ты быстренько нашел бы себе другую девочку, и та стала бы подговаривать бросить меня.

– Нет, погоди, ты о себе скажи, о своих мужиках… Хотя, как я понимаю, ты тоже давно замужем, верно?

– Люблю выходить замуж, правда. Люблю рожать девочек и воспитывать их. Так люблю, что приходится напоминать себе об этом, когда вдруг почувствую, что ненавижу замужество и все остальное. Мои девочки увлеклись сексом куда раньше, чем я, хотя я начала совсем молоденькой.

– И увлечение поощрялось мамой?

– Во всяком случае, не возбранялось.

– Мне это интересно. Знаешь, я взялся за роман о сексе с точки зрения женщины.

– Я давно такой написала. Никто не берет.

– У меня возьмут. Но движется пока плохо. Я очень многого не знаю.

– Прочти мой.

– Это вряд ли поможет. Понимаешь, я рассчитывал, что получится что-нибудь острое, пикантное, но вот изюминки нет. Думаю, копаюсь в разных материалах – все не то. Конечно, я могу отложить эту книгу и взяться за другую. Масса замечательных замыслов… – Она выжидательно смотрела на него. – Например, роман о Марке Твене или вообще о жизни американского писателя.

– Мои книги не имели такого успеха, как его.

– Его книги тоже не очень-то расходились. В этом и соль. Надеюсь, что доведу до конца, вставлю кое-что из своей жизни, какие-нибудь светлые моменты.

– То есть меня?

– Само собой. Итак, что у тебя в перспективе?

– Замнем для ясности.

– Одолевает жажда знаний.

Она переменила тему.

– У тебя руки немного дрожат.

– Знаю, – кивнул он.

– Это называется тремор.

– Сам бы я ни за что не догадался.

– Годы?

– Кофе, виски, но главное – да, годы.

– У меня тоже дрожат. По-прежнему любишь Шуберта?

– Больше чем когда-либо.

– Несмотря на волнение и боль в его музыке?

– За его волнение и боль. Что ты вдруг погрустнела, милая?

Она вздохнула, опустила голову.

– Все так старятся… И еще потому, что мы скоро надоедим друг другу. Мы, кажется, обо всем уже поговорили, да?

– Нет, не обо всем, – возразил Порху. Он понимал, что впадает в такую тоску по прошлому, что может от всей души сказать ей то, что хочет сказать. – Я никогда не забывал тебя, во всяком случае, надолго не забывал. Не переставал любить тебя. У меня было такое к тебе чувство, какого я не знал ни до, ни после. И я сохранил его, это чувство, до сих пор и сохраню до конца.

Она молча слушала его, потом сказала, похлопав по дивану:

– Сядь со мной рядом.

Он поднялся со стула и, тяжело ступая негнущимися ногами, подошел к ней. Она подала ему руку, когда он повернулся, чтобы сесть возле нее. Его ладонь попала к ней между колен. Он слегка пожал их, погладил, не убирая. Несколько секунд она не отрывала глаз от его руки, потом повернулась к нему и обняла, уткнулась в плечо. Они медленно опустились на спинку дивана, и она заплакала – беззвучно, без слов, без жалоб.

«Я и сам бы расплакался, – подумал он, – если бы она не заплакала первая».

– Я и сам бы расплакался, если б ты не заплакала первая, – тихо сказал Порху немного погодя, когда она взяла себя в руки и попросила прощения за то, что распустилась.

Улыбаясь, она смотрела ему в глаза.

– Скажи, Джин, ты когда-нибудь задумывался, почему тебя любят женщины?

– Нет, – улыбнулся он и покачал головой.

ТОМ СОЙЕР, РОМАНИСТ

«– Том!

Нет ответа.

Том!

Нет ответа.

– Блин! – в сердцах сказала тетя Полли. – Куда же он опять запропастился, этот мальчишка? Хорошо, если не уехал искать мистера Клеменса. Захотелось ему, видите ли, узнать, как стать писателем. Это было бы ужасно, ужасно. Не дай Бог!

Увы, чемодана Тома Сойера на месте не оказалось. Не было и свежей сорочки, смены белья, запасной пары носков, расчески, зубной щетки, его любимой бамбуковой удочки и бруска мыла. Ничего этого не было. Зато к одеялу в его комнате была пришпилена записка тете Полли, в которой говорилось, что ее племянник отправился в Коннектикут повидать мистера Сэмюэла Клеменса, или Марка Твена, как они звали его вместе со всем образованным миром. Отправился узнать, как ему, Тому, тоже сделаться знаменитым сочинителем романов и быть таким же богатым и счастливым, каким наверняка является мистер Клеменс.

Он знает, объяснял Том, что мистер Клеменс владеет компанией и недавно лично вручил вдове президента Улисса С. Гранта 200 тысяч долларов в качестве гонорара за автобиографию, которую написал бывший президент, а мистер Клеменс напечатал; что у него куча денег, которые он хочет вложить в создание новой наборной машины, которая наверняка будет стоящей штукой; и что со всего света мистеру Клеменсу поступают приглашения на торжественные банкеты, где ему не надо платить, а только говорить речи, за которые он сам получает деньги. Все это нравилось Тому Сойеру. А поскольку Гек Финн подался на запад, на индейскую территорию, начать там новую жизнь, он не мог придумать ничего лучше.

Когда Том с легким сердцем отправился из родного Ганнибала, что в штате Миссури, навестить мистера Клеменса в его доме в Хартфорде, что в штате Коннектикут, у него не было сомнений, что мистер Клеменс будет до смерти рад повидать его – почему бы ему не порадоваться? Он еще не знал, что поездка в Хартфорд только первый отрезок его долгого, полного открытий литературного путешествия, что из Хартфорда он поедет в Калифорнию, потом через Чикаго снова на восток, в Нью-Йорк, потом пересечет океан и попадет в Англию, оттуда вернется в Нью-Йорк, заедет в Массачусетс и, наконец, с огромным облегчением возвратится в дом тети Полли в Ганнибале, штат Миссури.

Как Тому удалось совершить такое далекое путешествие и переменить столько мест с одной сорочкой, одной парой белья в чемоданчике и несколькими долларами в кармане – другая история, писал Порху, и мы не станем в нее углубляться – разве что скажем, добавил Порху, что Том Сойер выгодно продал свою бамбуковую удочку, на которой уже было вырезано его имя, и экземпляр „Приключений Тома Сойера“ с автографом героя. Книжку он сбыл одному коллекционеру в поезде, собственноручно ее подписав.

Тому Сойеру потребовалось немало времени, чтобы добраться из крохотного городка на Миссисипи в громаднейший дом в Хартфорде, штат Коннектикут, где, по слухам, обитал Сэмюэл Клеменс и куда возили туристов. По прибытии Тома ждало разочарование. Человека, к которому он ехал, не было, следовательно, он не мог поговорить с гостем, хотя если бы он был, то не потрудился бы принять его. Мистер Клеменс отбыл в одну из своих бесконечных литературных поездок – читать лекции и зарабатывать деньги, чтобы и дальше жить в этом великолепном доме-дворце и выплатить долги, которые он наделал для процветания своей издательской фирмы и изготовления наборной машины Пейджа, не оправдавшей его надежд. Все это и еще кое-что Том узнал от некоего мистера Роджерса, случайно оказавшегося в доме, когда он приехал. Мистер Роджерс был большой шишкой в компании „Стандард ойл“, которая принадлежала мистеру Джону Д. Рокфеллеру, и другом мистера Клеменса. Мистер Роджерс добровольно взвалил на себя тяжкое бремя поправить пошатнувшиеся финансовые дела Марка Твена. Когда мистер Клеменс бывал в этом доме, он не желал никого видеть, тем более непрошеных гостей. Мистер Роджерс сомневался, что он сделал бы исключение для Тома Сойера.

– Ваш Марк Твен вовсе не такой веселый затейник, как о нем думают.

Дома он все время в подавленном настроении. Его гнетут состояние дел в его издательской фирме, неудача с линотипом и попусту ухлопанные на них деньги. Он глубоко переживает раннюю смерть маленького сына, в которой винит себя, и недавнюю, когда он был за границей, смерть дочери, в которой тоже винит себя. Его огорчают медики, полагающие, что другая его дочь – у него их трое – подвержена припадкам эпилепсии, и плохое здоровье его жены. Его удручает, что после успеха „Тома Сойера“ и „Гека Финна“ публика прохладно встретила такие его рассказы, как „Человек, который совратил Гедлиберг“ и „Простофиля Вильсон“, в которых отразился его мрачный, пессимистический взгляд на цивилизованное человечество.

– Не такой уж он веселый и не такой энергичный, – заключил близкий друг Марка Твена мистер Роджерс. – Если вы ищете того, кто может научить, как сделаться удачливым писателем, то вы ошиблись адресом. Такие вот пироги, молодой человек.

– А я думал, что он заработал кучу денег на мне и на Геке! – воскликнул Том.

– Верно, заработал. Но ему захотелось показать, какой он богатый и щедрый. Любит, когда о нем говорят на каждом перекрестке. Только посмотрите на это кошмарное сооружение, которое он содержит все эти годы лишь для того, чтобы похвастаться перед соседями, а у самого деньжат в обрез. Писатели, они все такие. Чем больше зарабатывают, тем сильнее верят, что заработают еще больше, и тем больше тратят на показуху. Знаете, сколько он стоит, этот домина? Нет, сэр, не знаете. Двадцать восемь комнат, библиотека, бильярдная, шесть слуг! Мистер Клеменс в долгу как в шелку у своих кредиторов – пусть не по закону, а по совести. И все из-за своего ослиного упрямства. Я, наверное, лучший его друг, тоже дал ему денег в долг и поклялся, что взыщу с него по суду, если он не сделает единственную разумную вещь – не объявит себя банкротом. Любой бизнесмен так бы и поступил. А ему, видите ли, гордость не позволяет. Предпочитает мотаться по свету со своими дурацкими лекциями. Рассчитывает расплатиться с кредиторами. Сердце щемило смотреть на него, когда он был здесь последний раз. Дочь умерла, жена больна, и он жалкий, одинокий. До трех утра гонял шары на бильярде. Скоро они опять в Европу, на воды, так что забудьте о нем, Том. Ни с кем не желает общаться, даже со мной. Я уже этот дом на продажу выставил. Уезжайте, молодой человек, и не возвращайтесь… Господи, выложил двести тысяч грантовой вдове вместо того, чтобы пустить их на фирму!.. Ни один уважающий себя бизнесмен не совершил бы такой глупости. Грант, он давно помер, ему без разницы. Еще лучше, если бы он прикарманил денежки, а потом объявил себя банкротом. Так нет же, как можно! Одна спесь и никакой смекалки. Вы не поверите, вложил деньги в наборную машину. Собственные деньги, представляете! Нет, так дела не делают. Если хотите доброго совета, Том, не вкладывайте собственных денег. Возьмите в банке сколько нужно, а остальные займите у верных друзей. Никогда не проиграешь, даже если предприятие лопнет. Но нет, это не для него, не для пересмешника Марка Твена! Послушайте, Том, поищите себе другого наставника. Берите пример с других, кто вправду может научить счастливой писательской жизни. Почему бы вам не поехать к этому знаменитому Джеку Лондону? Он где-то в Калифорнии обретается. Вот кому повезло так повезло! С нуля начал, а сейчас, говорят, больше миллиона сколотил. Построил себе ни на что не похожий „Дом волка“, завел образцово-показательное хозяйство в северной Калифорнии, передовые методы там использует. Такому человеку я с гордостью пожал бы руку, хотя он и социалист. Да, мой мальчик, Джек Лондон – тот человек, который тебе нужен. Уж он-то знает, как делаются литературными светилами, и умеет наслаждаться роскошной жизнью. А мистеру Клеменсу только и остается что лекции читать да горевать о потерянных денежках. Плохо его дело.

Несмотря на расстроенные финансы мистера Клеменса, Том восхищался тем, что тот столько заимел, что мог такую уйму деньжищ пустить псу под хвост. Его надежды на сочинительскую карьеру крепли. Да и мистер Лондон подает пример процветания. Он поблагодарил мистера Роджерса за совет и решил направить свои стопы на запад, к мистеру Лондону.

Быстрое развитие железнодорожного транспорта в период между Гражданской войной и началом нового века сделало путешествие через всю страну из коннектикутского Хартфорда в Калифорнию таким же простым и безопасным, как и плавание из Бостона или Нью-Йорка в город Ливерпуль, что в Англии. Хотя Том не помышлял раньше о таком путешествии, путь его лег на запад.

Через положенное время Том Сойер сходит с поезда на одной из железнодорожных станций и поспешает на север через Сан-Франциско, чтобы найти Джека Лондона и заполучить у него полезную информацию о том, как стать удачливым сочинителем вроде мистера Клеменса и мистера Лондона, двух самых прославленных литераторов в истории страны. Но как ни спешил Том, он опоздал.

Джек Лондон по причине болезни отбыл на Гавайи.

Том, естественно, был разочарован. Он выслушал новость и тяжело вздохнул. Он сожалел, что упустил возможность обсудить свое будущее с широко известным социалистом, своим умом дошедшим до глубин философии Герберта Спенсера, Маркса и Дарвина. Автор „Зова предков“, „Белого клыка“, автобиографического повествования „Джон Ячменное Зерно“ о своем многолетнем пристрастии к алкоголю и многих-многих других романов, очерковых книг, социологических трактатов, о которых Том ничего не знал и не хотел знать, поплыл на Гавайи в наивной надежде, что мягкий климат Тихоокеанских островов избавит его от мучительной, неизлечимой болезни почек, которая через несколько лет в Калифорнии сведет его в могилу.

Сам на себя руки наложил, пронесся слух, как потом узнал Том. Выписывая свидетельство о смерти, врач указал причину – острая желудочно-кишечная недостаточность на фоне заболевания мочевых путей. Другие, не располагавшие фактами, поговаривали об отравлении морфием, то ли невольном – в результате передозировки средства, прописанного от почечных приступов, то ли сознательном, на которое Лондон пошел из-за переутомления, отчаяния и страха перед угрозой нищеты. Его величественный „Дом волка“ сгорел, его сельскохозяйственная ферма, раскинувшаяся на полутора тысячах акров, пришла в полный упадок, и урожай погиб из-за непредвиденно ранних морозов. Он испытывал крайние финансовые затруднения, все больше и больше пил, поскольку давно привык к алкоголю. Начав бедным ребенком-сиротой, Лондон достиг того, чего только может пожелать человек. Благодаря колоссальным гонорарам за книги, благодаря его путешествиям и приключениям о нем узнал весь мир. Он сколотил большое состояние, но умер в бедности. Может быть, не таким бедным, как церковная крыса, но таким же бедным, как мистер Клеменс, хотя долгов оставил немного.

Ему было всего сорок лет.

Но это было потом, а пока Том отправился назад в Сан-Франциско, намереваясь поговорить с Фрэнсисом Бретом Гартом, еще одним американским прозаиком с международной известностью, чтобы выяснить, как же все-таки живут преуспевающие писатели и что нужно, чтобы стать одним из них. Кроме того, ему хотелось побольше узнать о дружбе и сотрудничестве Брета Гарта с Сэмюэлом Клеменсом. Том Сойер слышал, что в свое время Брет Гарт, может быть, самый читаемый литератор в стране, редактировал журналы и помог Клеменсу в его первых просторечных побасенках – помог, правда, недостаточно, как впоследствии, уже будучи взрослым, вынужден был признать Том. У нашего путешественника не было сомнений, что одно упоминание имени Том Сойер распахнет перед ним все двери и мистер Брет Гарт будет счастлив познакомиться со знаменитым героем романа Марка Твена, который зарождался благодаря его наставничеству.

Увы, Тому не повезло и на этот раз: он опоздал.

В редакции сан-францисского „Оверленд мансли“ крайне удивились, когда Том представился и объявил о цели своего визита. Брет Гарт отличался тем, что был первым редактором этого журнала и напечатал в нем яркие образцы нового реализма Западного побережья – рассказы „Счастье Ревущего Стана“ и „Изгнанники Покер-Флэта“. Некоторые старики прямо-таки гоготали, когда он расспрашивал их о мистере Брете Гарте. Оказалось, что тот давно сбежал из Сан-Франциско в Чикаго, где ему обещали высокооплачиваемую редакторскую должность и часть акций „Лейксайд мансли“, тоже литературного ежемесячника. Сбежав из Сан-Франциско, Брет Гарт сбежал и от толпы разъяренных кредиторов, которым он не имел ни средств, ни желания платить. Пижон был, хвастался тонкими вкусами и большими запросами.

Том был так огорчен, что какая-то сердобольная личность сказала, почему бы ему не попробовать поговорить с Амброзом Бирсом. Том смутно соображал, кто это такой, но потом, наведя справки, узнал, что даже англичанин Чарлз Диккенс восторгался им. Следовательно, мистер Бирс – желанная персона.

Вот наконец-то удача, подумал Том, разведав, что Бирс недавно вернулся в Сан-Франциско после четырехлетнего пребывания в Англии. Но удача скоро испарилась. Печального одинокого вдовца высоко чтили за фантастический „Случай на мосту через Совиный ручей“ и пронзительную повесть „Чикамога“, где глухонемой мальчик, играющий в солдатики, не понимает, что бушующая вокруг него Гражданская война – настоящая, а не плод его воображения, но, возвратившись домой, видит, что его мать убита. Бирс не хотел умирать в постели. И вот этот человек, всю свою взрослую жизнь посвятивший борьбе против ужасов войны, в семидесятилетнем возрасте отправляется в Мексику, чтобы своими глазами увидеть революцию, поднятую Панчо Вильей против деспотического правительства, и пропадает там без вести.

„Блин, – подумал Том. – Не везет так не везет“.

На его месте другой молодой человек, слабак, наткнувшись на непреодолимые препятствия, давно отказался бы от дальнейших поисков. Но не таков Том Сойер. Он враз загорелся, когда ему сказали, что есть такой прогрессивный реалист Фрэнк Норрис и что он живет здесь, в Сан-Франциско. Подфартило, подумал Том. Фрэнк Норрис, видный проповедник нового реализма среди „разгребателей грязи“, автор выдающихся романов „Мактиг“, „Спрут“, „Омут“, жил спокойной семейной жизнью, находился в зените литературной карьеры и умер, как выяснил Том, от неудачной операции аппендицита. Ему было тридцать два года.

Тому ничего не оставалось, как ехать назад, на восток. „Поеду-ка я через Чикаго, – рассуждал он, – глядишь, разыщу там Брета Гарта, разузнаю у него, что это за ремесло такое – сочинительство, и о его дружбе с Марком Твеном“.

Но в редакции чикагского „Лейксайд мансли“, журнала, куда Брет Гарт сбежал от калифорнийских кредиторов и в поисках более высокого жалованья, тоже весьма удивились, когда Том назвал себя и объяснил цель своего приезда. Некоторые старики покатывались со смеху, слушая Тома, другие прыскали в рукав. Тому рассказали, что Брет Гарт оставался в Чикаго совсем недолго и, как ни странно, не принял редакторскую должность, на которую его наняли. Он не явился на торжественный, широко разрекламированный банкет, устроенный в его честь как нового рулевого в утлой лодчонке литературного ежемесячника. Вместо этого он, взяв с собой жену, переехал в Бостон, потом в Нью-Йорк, где вместе с Сэмюэлом Клеменсом начал работать над пьесой для Бродвея. Рассказывающие особенно напирали на то, что Том прекрасно знал сам: Клеменс – это имя реального человека, скрывавшегося под известным псевдонимом Марк Твен. Затем Тому поведали, что у всей этой комической истории с Бретом Гартом есть иронический поворот, вызывавший взрыв хохота у присутствующих. Владельцы журнала выписали Брету Гарту чек на 14 тысяч долларов – в качестве, так сказать, предварительной премии за его будущую самоотверженную службу на ниве отечественной журналистики и в знак того, как они ценят его. Четырнадцать тысяч отнюдь не малая сумма, тем более в старые добрые времена. Поскольку Брет Гарт на банкет не явился, дар не нашел адресата, и тот уехал из города с несколькими долларами в кармане.