Текст книги "Война, какой я ее знал"

Автор книги: Джордж Паттон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 31 страниц)

ШТАБ ЗАПАДНОЙ ОПЕРАТИВНОЙ ГРУППЫ ВОЙСК

23 ноября 1942 г.

Генерал Кейз, адмирал Холл{18} и я встретились с генералом Ногэ и адмиралом Мишли{19}, а также с некоторыми офицерами его штаба в резиденции в Касабланке в 8.45 утра. Оттуда под полицейским эскортом мы все вместе проследовали в кафедральный собор Святого Сердца. По обочинам стояли посты французских и американских солдат, а также военной полиции. Народа в собор набилось битком.

В дверях нас встретил облаченный в красные одежды, украшенный дорогими вышивками стихарь и четырехугольный красный головной убор епископ Марокко. Он проводил нас внутрь собора, где мы увидели два гроба: справа американский – под охраной шести наших солдат, покрытый флагом США, а слева французский – под французским флагом и с соответствующим караулом.

По окончании мессы мы вместе со священниками вышли на улицу и расселись по машинам. Нелепым и неподобающим показался мне тот факт, что когда мы входили в собор и когда после выходили из него, между нами и собравшимся народом стояла вооруженная саблями спешенная мусульманская конная стража.

Подождав с час в резиденции, чтобы дать людям возможность дойти до кладбища, мы тоже отправились туда. Возле входа с одной стороны в парадном строю стоял батальон американской пехоты, с другой – батальон французской африканской пехоты. Перед ним разместилась группа представителей Французского легиона – организации-двойника Американского легиона{20}. Мы шли по кладбищу пешком примерно три четверти километра, пока не остановились между двух флагштоков – того, на котором был американский флаг, справа, и того, на котором развевался французский – слева.

Генерал Ногэ и я возложили огромный венок на плиту с памятной надписью в честь геройски погибших солдат. Представители Французского легиона возложили большой красный венок рядом с нашим. Когда эта часть церемонии завершилась, французский [24] оркестр заиграл зорю. В то время как она звучала, трехцветное знамя приспустили до середины флагштока, а когда музыканты заиграли «Марсельезу», оно вновь взлетело вверх. Наш оркестр протрубил зорю, и наше знамя США было приспущено, потом, когда зазвучал «Звездно-полосатый флаг», оно вновь взлетело к верхушке мачты.

Затем мы посетили могилы американских солдат и, остановившись в центре захоронения, отдали честь павшим. После чего также салютовали над могилами французских солдат. Все это время за нами следовала огромная толпа людей – несколько тысяч человек, как я думаю.

Каждая могила была обозначена крестом, и в том случае, когда под ним лежали останки американского солдата, на кресте имелся идентификационный жетон. Впоследствии там напишут имена погибших. Затем мы вернулись к воротам, сели в наши машины и уехали. Вся церемония была очень торжественной. Когда я заметил генералу Ногэ, что, смешавшись, пролитая кровь французских и американских солдат сделалась священной кровью, он, как мне показалось, был глубоко тронут.

Обед с генералом Ногэ в Рабате

ШТАБ ЗАПАДНОЙ ОПЕРАТИВНОЙ ГРУППЫ ВОЙСК

8 декабря 1942 г.

Генерал Ногэ пригласил меня, генерала Кейза, а также восемь других офицеров отобедать у него дома и встретиться с его превосходительством мсье Буассоном, губернатором Дакара. Поскольку генерал ВВС Фитцджералд также получил приглашение, он подбросил нас туда на своем самолете.

Принимали нас с обычными почестями. Помимо нас, мсье Буассона и французских генералов, присутствовали также люди султана – великий визирь и глава дипломатической службы. Главой дипкорпуса оказался тот самый человек, которого я поначалу принял за великого визиря. В действительности же великим визирем являлся тот, который стоял справа от султана во главе двенадцати «апостолов» – весьма приятный и рассудительный пожилой господин девяноста двух лет, владеющий французским приблизительно так же, как я.

Вначале, когда мы только прибыли, получилось так, что на него как-то никто не обращал внимания, тогда я подошел и заговорил с ним. Во время обеда он сидел слева от мадам Ногэ, а я – справа от нее. Снова вышло так, что никто с ним не разговаривал. При входе и выходе в столовую мне полагалось идти впереди него, но я постарался этого избежать, что произвело очень хорошее впечатление на старика. [25]

После обеда визирь послал ко мне главу дипкорпуса, чтобы узнать, не пожелаю ли я поговорить с ним. При нашей беседе присутствовали адъютанты генерала Ногэ, а также владевший французским офицер американских ВМС; я, однако, разговаривал практически только с одним визирем. Он сказал мне, что его величеству очень бы хотелось, чтобы я знал, сколь сильно нуждается в мире его страна. Я заверил собеседника в том, что всегда внимательно читал историю, и что все мои помыслы с самого раннего детства были направлены лишь на одно – решение проблемы поддержания мира во Французском Марокко, и что я собираюсь заниматься этим в тандеме с его величеством и генералом Ногэ. Визирь ответил, что, когда его величеству будут переданы мои слова, его сердце преисполнится великой радости. Я же заверил собеседника, что любая радость, доставленная мной его величеству, обернется вдвое большей радостью для меня самого. Затем мы коснулись темы расовых вопросов – поговорили об антипатии, которую испытывают некоторые марокканцы к живущим в их стране евреям. Я признался визирю, что близко к сердцу принимаю подобного рода проблемы, поскольку сам я вырос на ферме среди десятков тысяч овец. Я, конечно, слегка слукавил, но мое сообщение произвело на араба должный эффект. Однако, продолжая наш разговор, я заметил, что поскольку султан и его предки на протяжении почти тринадцати столетий неплохо справлялись с трудностями такого характера, то и в дальнейшем вполне справятся с ними без меня. Визирь сообщил мне, что он сам придерживается точно такого же мнения, и добавил, что никакие расовые или межплеменные проблемы не смогут перевернуть сложившегося миропорядка.

Потом я сказал, что для меня весьма желательно было бы узнать, как обстоят дела в Испанском Марокко{21}, и что мне известно о том, сколь широко осведомлен султан обо всем происходящем у соседей. Великий визирь ответил, что в Испанском Марокко есть племена, ошибочно именуемые арабами, которые всегда служили источником проблем. Он также заверил меня в том, что султан приложит все усилия, дабы постоянно держать меня в курсе происходящего у соседей, более того, все сведения о планах их испанских хозяев, которые только станут известны его величеству, будут немедленно переданы мне, как если бы я был членом его семьи.

Я со своей стороны заверил собеседника в том, что, поскольку, несмотря на все мои старания, случаев насилия не избежать, я бы хотел получать информацию о них без промедления, с тем чтобы виновные понесли заслуженное наказание – были повешены. Он [26] ответил, что всенепременно постарается держать меня в курсе, дабы, к радости всего народа Марокко, подобные малефакторы не избежали заслуженной кары.

Весь наш разговор продлился не более четверти часа и в конце великий визирь признался мне, что благодаря моей учтивости и обходительности эти пятнадцать минут стали для него счастливейшими минутами в жизни. На это я ответил, что если бы мог дать кому-нибудь хоть четверть часа счастья, то считал бы свою жизнь прожитой не зря.

Когда пишешь, все это кажется довольно смешным, да и звучали те речи, что я произносил на моем французском, также весьма забавно, однако именно таким образом принято выражаться у арабов.

Великий визирь закончил наше общение, сказав: «Чтобы понять, сколь велик человек, с ним нужно поговорить». Он также вспомнил, что арабы в подобных случаях говорят: «Тот, кто уверяет, будто все люди равны, либо глупец, либо лицемер», и добавил, что он и султан не принадлежат ни к тем, ни к другим.

«Fete des Moutons» (Праздник овец) в Рабате

ШТАБ ЗАПАДНОЙ ОПЕРАТИВНОЙ ГРУППЫ ВОЙСК

19 декабря 1942г.

Султан пригласил меня, командиров дивизий и еще сорок офицеров принять участие в церемонии празднества во дворце. Решили, что будет правильнее, если почетный караул составят американцы. В связи с этим я сообщил генералу Ногэ, что прибуду в аэропорт в 2.15 и лично проинспектирую почетный караул – роту 82-го батальона разведки{22}, затем заеду к нему в резиденцию, чтобы доставить во дворец его и французских офицеров.

Мы с генералом Ногэ ехали стоя в открытом джипе. Наш почетный караул произвел сильное впечатление на местное население, скажу так: я впервые слышал, как арабы открыто выражают радость.

Прямо перед стенами дворцовых укреплений разместилась танковая рота и батарея самоходных 105-миллиметровых орудий, а также батарея артиллерийских штурмовых орудий калибра 75 миллиметров и оркестр 3-й дивизии.

Мы остановились, и солдаты взяли на караул. Музыканты отдали честь и сыграли один за другим государственные гимны Марокко, Франции и Соединенных Штатов.

Затем мы проследовали во дворец, оставив эскорт за его стенами. Внутри, как и во время наших прошлых визитов сюда, стройными рядами выстроилась стража в красных мундирах. Затем мы [27] засвидетельствовали свое почтение султану, который пожелал вступить со мной в долгий разговор, выразив в ходе него свое удовлетворение тем, что я, представитель президента США и генерала Эйзенхауэра, соблаговолил присутствовать на главном религиозном и государственном празднике Марокко. Я со своей стороны также от имени президента и генерала Эйзенхауэра выразил удовлетворение тем, что меня как их представителя удостоили чести быть приглашенным на такое важное для всех подданных его величества торжество. И еще я не преминул добавить, что считаю данное обстоятельство дополнительным подтверждением того, что сам Всевышний покровительствует нашему общему делу. Как я тут же убедился, упоминание Всевышнего в одном ряду с султаном было равноценно попаданию в десятку.

После введения в должность двух новых каидов{23} все мы, покинув дворец, направились к покрытому травой полю, длиной с площадку для игры в поло, но раза в два уже. Оно уже было окружено плотной стеной мусульман, среди которых затесались и французы. Для гостей-офицеров предназначались специальные места под навесом, где мне как представителю Соединенных Штатов отводилось главное.

Рядом со мной сидел кронпринц, который доверительно сообщил мне на безупречном французском языке, что через минуту-другую мне предстоит лицезреть самое захватывающее шоу на Земле. Забегая вперед, надо заметить, что захватывающее шоу с громким треском провалилось, однако предшествовавшая ему церемония стоила того, чтобы посмотреть на нее.

Слева от нас, если встать лицом к полю, разместились главные официальные лица из всех крупных городов и представители племен со всей Марокканской империи, построенные, если можно так выразиться, в колонны повзводно. Оркестр чернокожих стражников играл не умолкая. В помощь дворцовой гвардии для охраны порядка во время праздника был придан кавалерийский полк, половину личного состава которого составляли всадники с пиками.

И вот действо началось: из ворот дворца выбежала толпа арабов в красных головных уборах и с криками помчалась по направлению к нам. За ними следовали два солдата, державшие свои копья длиной не менее шести метров остриями вверх. Следом на прекрасном белом жеребце скакал одетый в традиционные арабские одежды султан. Седло и шелковая попона были розовыми. Сзади семенил человек, державший над головой господина огромный зонт.

Когда султан приблизился, арабы разом закричали, а иностранные офицеры взяли под козырек. Достигнув колонн делегатов от городов, султан остановился, а слуги, находившиеся с той и с другой [28] стороны от него, принялись размахивать белыми платками. Это, как видно, служило знаком для первого «взвода» делегатов отвесить три поясных поклона султану и трижды поприветствовать его на арабском языке. Едва они завершили данную процедуру, люди в красных головных уборах принялись с громкими криками теснить их. Точно так же поступили они и со следующим «взводом», когда тот «отстрелялся» с выражениями почтения государю, а затем все повторялось опять и опять, по мере того как «красноголовые» переходили от одной группы делегатов к другой. Я специально подсчетами не занимался, но, по-моему, там этих групп было никак не меньше двадцати.

По статусу султану полагается семь коней. Распределены они таким образом: на одном из коней он едет, а еще четырех ведут в поводу. Каждый из них под прекрасным седлом и попоной из шелка разных цветов – желтого, красного, зеленого и пурпурного. Вдобавок в его распоряжении имеется экипаж – колесница, как я полагаю, образца примерно 1400 г. выпуска с огромными подставками под факелы со всех четырех сторон и со ступенькой для двух лакеев позади. В движение коляска приводится двумя лошадьми, которых грумы ведут под уздцы.

За экипажем следует повозка, груженная белыми сундуками, далее верблюд с таким же багажом, а следом мул с той же самой поклажей. Насколько я мог видеть, сундуки были пустыми, но они, вероятно, наполнялись, когда его величеству приходило в голову отправиться куда-нибудь попутешествовать. Суть и значение всей церемонии в том, что в старину султаны совершали ежегодный объезд своего царства. У ворот той или иной крепости повелителей встречали отцы города. Возможно, сегодняшний спектакль можно было считать репетицией для тех самых отцов, чтобы, когда султан все же надумает явиться к ним с визитом, они бы ничего не перепутали и не попали впросак.

В завершение данного акта представления султан возвратился во дворец, а потом настал волнующий момент, о котором предупреждал меня принц. В исполнении коронного номера участвовали группы арабов разной численности – от трех до двадцати всадников со средневековыми мушкетами. Как только давали отмашку, та или иная группа должна была устремиться на арену, демонстрируя свое умение обращаться с оружием. Как я понял, первой была следующая позиция: мушкет над головой горизонтально дулом вперед.

После чего каждый принимался вертеть свое ружье и так и этак, а под конец пытался произвести выстрел. Поскольку мушкеты были еще кремневые, хорошо, если в трех случаях из десяти пулям удавалось покинуть ствол. Раза три или четыре получалось так, что пули ствола не покидали, зато арабы покидали седла. Когда же араб – особенно араб знатный и почитаемый согражданами – падает. [29].. О, сограждане мои, на это стоит посмотреть! Куда головной убор, куда башмаки, куда все эти потаенные мешочки и туесочки, спрятанные под похожей на капустные листья одеждой! Немедленно происходит остановка; слуги кидаются к господину, чтобы посадить его на коня и собрать разлетевшуюся по всему полю параферналию. Хотя не могу сказать, чтобы подобные оживляющие представление моменты случались особенно часто. Всего в тот день перед нами свое искусство конных стрелков продемонстрировали не менее трех сотен арабов.

КАСАБЛАНКА

1 января 1943г.

Сегодня, можно сказать, еще до наступления утра нам пришлось пережить первый воздушный налет. Три бомбы взорвались одна за другой примерно в 3.15 и подняли меня с постели, не дав возможности досмотреть сон – жаль, мне снилось что-то приятное. Я зажег лампу, поставил ее на пол в середине комнаты, задернул шторы, наскоро оделся, и не прошло и пяти минут, как я был уже на крыше.

При низкой облачности – метров восемьсот, наверное, не больше – шел дождь и дул сильный ветер. Наши прожектора, которых насчитывалось примерно столько же, сколько лет нашему Джорджу{24}, судорожно метались по мрачному низкому потолку из туч в поисках просветов, через которые можно было бы выхватить вражеский самолет.

Наконец часто-часто застучала легкая зенитка, и светлячки трассеров помчались к небу. Так продолжалось, наверное, минут пять, и вдруг во мраке довольно далеко от нас вспыхнуло яркое сияние – там словно бы вырос гигантский огненный осьминог. «Зажигалка» горела ярко минут, наверное, двадцать, и на протяжении этого периода времени решительно ничего не происходило.

Затем вдалеке мы услышали приближавшийся шум двигателей бомбардировщиков. Заработала крупнокалиберная зенитка; такие орудия снабжены радиолокационными прицелами, позволяющими вести огонь по самолетам, не видя их.

Шум нарастал, и довольно скоро над домами позади нас появился четырехмоторный бомбардировщик дальней авиации, который тут же поймали своими лучами два наших прожектора. Едва это случилось, огонь открыли, кажется, все имевшиеся поблизости зенитки. Самолет как жемчугом был усыпан светлячками трассеров, [30] буквально окружен белым сиянием вспышек взрывавшихся снарядов. В свете прожекторов было хорошо видно, как, вспыхнув ярко, они, словно магний в фотокамере, обращались в быстро исчезавшие дымные облачка. Несмотря на то, что бомбардировщик летел очень низко, не выше шестисот метров, а может, как раз вследствие этого, обстрел не причинил ему вреда. По крайней мере, так мне показалось, хотя некоторые уверяли, что машина получила повреждения.

Где-то высоко над облаками гудели двигатели других машин, иногда доносились звуки разрывов зенитных снарядов и сброшенных бомб. Один раз совсем близко от нашего дома просвистел шальной осколок, но другие пролетели стороной.

Во время бомбежки я отправлял офицеров в разные места для сбора информации; они звонили и передавали донесения. Пока дело касалось нашей системы обороны, у меня не было особенных поводов для волнений, так как она функционировала исправно.

Где-то без четверти пять мы услышали, как сзади заходит еще один четырехмоторный бомбардировщик дальней авиации. Он шел еще ниже, чем первый, и снова зенитчики осыпали его «жемчугом» трассеров; снова вспыхивал, быстро превращаясь в летучие облачка черного дыма, «магний» заградительных снарядов. На сей раз я лично стал свидетелем по крайней мере двух попаданий. Машина получила повреждения и, изменив курс, исчезла, улетев по направлению к Европе.

Не успел этот самолет убраться восвояси, как совсем близко прогудели и громко бабахнули бомбы. Они взорвались рядом с батареей противовоздушной обороны, расположенной всего в каких-нибудь восьмистах метрах от нас. Мой адъютант, лейтенант А. Л. Стиллер, отправился выяснить, куда точно попали бомбы, и установить степень нанесенного ущерба, однако, по счастью, как выяснилось, никто не пострадал.

Шум в небе стих, и я, решив, что налет завершился, ушел спать, правда, раздеваться предусмотрительно не стал, и, как оказалось, правильно сделал. Примерно в 5.30 стрельба возобновилась. Немцы не скупились и щедро осыпали нас бомбами, в ответ наши ребята без устали молотили по ним из зениток всех калибров, и не только с земли, но даже и с моря. Никакие фейерверки в честь Четвертого июля не могут сравниться с тем, что творилось сегодня в небе.

Облачность поднялась на высоту тысяча двести метров, и вот наконец прямо перед нами в перекрестия лучей прожекторов угодил неприятельский бомбардировщик. Вспышки разрывов буквально облепили машину. Она спикировала метров до шестисот, чем вызвала крики радости у многих из тех, кто с самых разных мест наблюдал за тем, что происходило в небе. Как бы там ни было, бомбардировщик выровнялся, но, пролетев всего километров пять, повторил нырок, спустившись почти к самой поверхности [31] моря. Один из двигателей бомбардировщика дымил, оставляя за машиной длинный шлейф. Ясно было, что «утке» не жить, однако туман поглотил самолет раньше, чем он, ударившись о воду, исчез в морской пучине.

Когда рассвело, я отправился на позиции, чтобы лично выяснить, каковы последствия бомбежки, и поговорить с солдатами. Они были само спокойствие; ребята из одного зенитного расчета, с которыми я имел беседу, сказали мне, что, хотя бомба легла всего менее чем в пятидесяти метрах от них, никакого вреда она им не причинила, только осыпала с ног до головы грязью, комьями земли и камнями.

Воронки были размером с хорошую спальню, и в них осталось немало уцелевших фрагментов бомб, которые мы извлекли, чтобы определить маркировку. Без проблем справившись с данной задачей, мы установили типы самих бомб, а также типы взрывателей.

Несмотря на то что немцы для нас бомб не пожалели, труды летчиков увенчались более чем скромным успехом – ни один из наших солдат не погиб и лишь немногие получили ранения. С арабами противнику повезло больше. Всего одна бомба, упавшая на соседний городок, убила больше арабов, чем я прожил лет на свете. И это еще не считая раненых. Я направил письмо с соболезнованиями на имя паши, что, конечно, отчасти компенсировало горечь потери, но не вернуло жизнь погибшим.

Около десяти часов я собрал всех командиров эскадрилий и офицеров зенитчиков, чтобы обсудить с ними план противовоздушной обороны и внести соответствующие коррективы. Мы пришли к мнению, что глобальные изменения не нужны, так как оборона построена грамотно, однако кое-что желательно улучшить, что и было проделано. Материальный ущерб и вовсе равнялся нулю – похоже, вражеские летчики прилетали лишь затем, чтобы перепахать поля и разбомбить пустынные улицы. В гавань не попало ни одной бомбы.

Когда последний вражеский самолет протащился совсем низко над домом, на крыше которого мы находились, Джордж Микс{25} заметил: «Сэр, будь теперь при мне седло, я бы накинул его ему на спину и отправился на прогулку».

Приезд султана в Касабланку

12-13января 1943г.

Недели две тому назад живший в Касабланке дядя султана предложил мне посетить здешний дворец племянника. Потом он сказал мне, что султана взволновало известие о том, что я был в его [32] дворце, а он не мог приехать без подобающей причины. В общем, мы в нашем штабе решили предоставить такую возможность – устроить демонстрацию военной техники и оружия, словом, что-то вроде парада, на который мы пригласили также и французов, что вполне годилось как повод для приезда султана в Касабланку.

Однако у парада, назовем его так, имелась и иная задача. В первую очередь нам не мешало произвести впечатление на французов и арабов, продемонстрировав нашу мощь, а заодно успокоить французов, показав им, что, имея в распоряжении их техсредства и их оружие, они просто не могли победить наших ребят, экипированных по последнему слову техники. Мы сочли вполне уместным забыть о том факте, что, когда мы громили французов на берегу, все наше тяжелое вооружение оставалось еще на кораблях.

10 января после полудня я отправился во дворец к султану, где был встречен главой дипкорпуса. Туда же явились и некоторые другие офицеры, включая французов, и все мы вместе удостоились аудиенции у султана, хотя говорил при этом с ним практически один только я. На данное обстоятельство немедленно обратил внимание глава дипслужбы, который в ходе беседы почти не сводил с меня глаз. Мы продолжали старую игру: я обращался к главе дипкорпуса по-французски, он переводил султану на арабский, затем переводил его ответ с арабского на французский для меня. По дороге к месту проведения парада нас сопровождал почетный эскорт, состоявший из роты легких танков, подразделения французских пехотинцев на мотоциклах и французских же полицейских-мотоциклистов. Султан, его сын и глава дипломатического корпуса ехали в первой машине, а мы с генералом Кейзом во второй. За ними следовали «двенадцать апостолов», которые, как я недавно открыл для себя, все были визирями. Затем ехали машины с американскими и французскими офицерами. Всего автомобилей в кортеже насчитывалось штук около тридцати.

Обустройство поля для проведения мероприятия взял на себя полковник Уильямс{26}, который прекрасно справился сданной задачей. Экипажи и расчеты стояли по стойке смирно. Личное оружие находилось при них, а боеприпасы были аккуратно сложены, как полагается, перед каждой единицей тяжелого вооружения, будь то танк или орудие.

Когда мы прибыли на полигон, я пригласил султана в мою персональную машину командующего и, после того как оркестр сыграл один за другим гимны трех наших стран, помог его величеству подняться в нее. Генерал Ногэ поспешил известить меня, что ни один иностранец не имеет права ехать в одной машине с султаном, но султан возразил, заметив, что это его дело и что мы поедем вместе. [33] Я занял место справа от султана, а тот пригласил Ногэ сесть слева. Кронпринц уселся перед нами, держась за поручень. Как уверяют, это был первый в истории случай, когда султан ехал в одной машине с иностранцем.

Объезд мы совершали очень медленно, останавливаясь у каждого орудия, танка или вспомогательного технического средства, и я, выжимая все из своего знания французского, старательно объяснял султану назначение той или иной единицы техники. Как я имел возможность убедиться, он владел этим языком куда лучше, чем я. Когда мы подъехали к передвижной прачечной, я обнаружил, что не помню правильного французского термина, и честно признался: «Не помню, как эта штука называется». – «Вы имели в виду передвижную прачечную?» – поинтересовался султан на прекрасном английском, развеяв мои последние сомнения относительно того, знает или не знает он наш язык.

Поработав экскурсоводом в этом музее наземных средств вооружения, я повез своего спутника на летное поле, где полковник Бим{27} подготовил отличную экспозицию самолетов. Султан продемонстрировал неподдельный интерес к военной авиации, а кронпринц забирался во все самолеты по очереди и крутил там ручки, нажимал на кнопки и щелкал тумблерами.

После воздушных сил настал черед флота, и мы отправились в порт, где обошли причалы. Затем адмирал Холл пригласил султана и самых знатных вельмож из его свиты, включая визирей, на борт эсминца «Уэйнрайт» и устроил для них небольшие военно-морские учения.

Так как большинству визирей было за девяносто, не все из них оказались в состоянии подняться по крутому трапу, и я остался с ними поболтать и обменяться шутками. Заявляю с полной ответственностью: гипотеза относительно отсутствия у арабов чувства юмора абсурдна.

Мы возвратились во дворец, где вновь вошли в залу для официальных приемов; там мне пришлось опять обращаться к султану на французском через главу дипломатического корпуса, который переводил мои слова не нуждавшемуся нив каких переводах господину на арабский, затем его речь на французский и так далее. Под конец беседы султан с широкой улыбкой поинтересовался, не могли бы я оказать ему великую честь явиться во дворец на завтрак 13-го числа, то есть на следующий день. Я ответил, что подобное приглашение огромная честь для меня, и спросил, нельзя ли мне будет захватить за компанию и генерала Кларка{28}. Завершив официальное общение, мы отправились к себе. [34]

Вскоре после ужина глава дипломатической службы известил меня, что я не могу взять с собой Кларка на завтрак во дворец. Я рассердился и сказал, что тогда и я никуда не пойду, но Кларк попросил меня не обращать внимания на прихоти арабов и все-таки откликнуться на приглашение. Послушавшись его, я поступил правильно, поскольку, как мне стало известно позднее, арабы не хотели приглашать Кларка на завтрак потому, что считали его слишком высокой особой, чтобы принимать его у себя без официального приглашения просто как моего компаньона. Подобное объяснение меня вполне удовлетворило.

Мы прибыли во дворец в 1.30, где в почетном карауле стоял батальон местной французской пехоты, два военных оркестра и рота чернокожих стражников.

В залу меня пригласили одного, где вновь началась хорошо знакомая тягомотина с обращениями на французском, переводами на арабский и тому подобное. Однако на сей раз султан почти сразу же перебил переводчика и обратился на французском языке прямо ко мне. После нашего приватного общения, длившегося, как мне показалось, довольно длительное время, в залу были допущены все прочие участники приема.

Практически одновременно распахнулись огромные двухстворчатые двери, сработанные, как мне думается, из палисандрового дерева, и было объявлено о начале церемонии. Зала, где проходил завтрак, показалась мне самым роскошным помещением, в котором мне только приходилось бывать. Стены из черного и белого мрамора высотой в пять метров, далее фигурная лепнина и резной позлащенный деревянный потолок. Пол был из черного мрамора, как и четыре боковых панели. Вдоль стен стояли дорические полуколонны. Я признался султану, что в жизни не видел ничего красивее, и ему, как я мог заметить, пришлись по вкусу мои слова.

Мне ответили место между султаном и кронпринцем, а все прочие были распределены по группам, состоявшим из арабов, французов и американцев. Для нас приготовили традиционный французский завтрак, состоявший примерно из десяти перемен блюд. Он продолжался не менее трех часов и завершился кус-кусом и мороженым. Я беседовал то с султаном, то с кронпринцем на французском, и оба они понимали меня.

После еды мы, прогулявшись по прекрасному саду, подошли к украшенному мозаиками строению. Интересно в нем было то, что мозаики и орнаменты из палисандрового дерева покрывали пол и стены здания не только внутри, но и снаружи. Перила лестниц и балюстрад были из витой бронзы. Выпив там кофе, мы через двойные шеренги чернокожих стражников проследовали в следующее строение из мрамора, носившее название Павильон Радости. Он стоял в глубине залитого солнцем сада, где пели фонтаны. [35]

Отделанный внутри мрамором и лепниной, Павильон Радости как бы разделялся на две половины помостом, покоившимся на дорических колоннах белого мрамора. Мы сидели на правой половине, а особы более низкого ранга – на левой, где находился также оркестр из местных музыкантов.

Передо мной и султаном прямо на полу на ножках высотою сантиметров тридцать стояли резные серебряные блюда и подносы с девятью различными типами сладостей – всего тысячи две всевозможных приторных деликатесов. Пока мы беседовали, слуги подвинули подносы и блюда поближе к нам. Как я заметил, никто, включая и султана, не взял себе более одного кушанья. Пока мы угощались, нам подали мятный чай.

Когда мы прикончили по второй чашке мятного чая, слуги унесли сладости, явился фотограф и сделал снимки. Когда я уже собирался уходить, султан попросил меня задержаться и вручил мне «Большой Крест Хуссама Алауита» на ленте цвета тыквы, шириной сантиметров десять, с белой окантовкой. Лента как бы рассекала орденоносца наискосок от правого плеча к левому бедру, над которым висела увесистая медаль. В комплект входила огромная серебряная звезда – ее можно было носить всегда, а ленту надевать только в особых случаях. Султан заявил, что наградил меня за мои заслуги перед его страной. Я же ответил, что сделанное мной для Марокко не сравнится с той честью, которой удостоил меня его государь, наградив орденом. Похоже, я опять попал в десятку. Сказано же: «Les lions dans leurs tanieres tremblent a son approche»{29}.