Текст книги "Война, какой я ее знал"

Автор книги: Джордж Паттон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 31 страниц)

6 апреля я наградил рядового Гарольда А. Гармана из 5-й пехотной дивизии Почетной медалью Конгресса. Гарман служил санитаром в одном из батальонов, форсировавших реку Сюр. В ходе боя лодка с четырьмя ранеными – тремя способными ходить и одним лежачим – попала под пулеметный огонь неприятеля. Два солдата инженерного батальона, сидевшие на веслах и один из ходячих раненых прыгнули в воду и поплыли к берегу. Двое раненых тоже бросились в воду, но из-за слабости плыть не смогли, а только держались за борт лодки, в которой остался Гарман. Все еще находясь под пулеметным обстрелом, лодка начала дрейфовать к немецкому берегу. Увидев это, рядовой Гарман прыгнул в воду и принялся толкать лодку к нашему берегу. Я спросил его, что заставило его поступить таким образом, он удивился и сказал: «Ну а кто поступил бы иначе?»

После вручения медали Гарману я поехал через Лимбург в Эренбрейтштейн, чтобы присутствовать на церемонии возвращения туда [242] американского флага, который был спущен двадцать шесть лет тому назад, когда 4-я пехотная дивизия Соединенных Штатов возвращалась домой после завершения оккупации Рейнланда. Присутствовал помощник министра обороны мистер Макклой{220}.

13-я бронетанковая дивизия начала переход в тыл 20-го корпуса как резерв Третьей армии. Позднее вечером мне отзвонил Пэтч, сказавший, что 14-я бронетанковая дивизия под командованием генерал-майора А. С. Смита вновь захватила Гаммельбург и лагерь военнопленных, где осталось всего семьдесят американцев, включая тяжело раненного полковника Уотерса.

На ужин ко мне пожаловали Элмер Дэвис из Управления информационной войны и генерал Макклюр{221}, а также полковник Дэрби, командир рейнджеров, дважды награжденный крестом «За отличную службу», впервые в Тунисе и вторично на Сицилии. Позднее он погиб.

В тот день добрые новости пришли в 17.05; позвонил генерал Эдди и сказал, что 90-я дивизия его корпуса захватила золотой запас Германии в Меркерсе. Данный факт подтверждал догадку генерала Сайберта относительно местоположения верховной штаб-квартиры немцев. Слухи о подобных находках уже возникали, но ни разу не подтверждались, поэтому я велел Эдди молчать, пока мы точно не убедимся, что обнаруженное нами – действительно золотой запас Германии.

7 апреля Брэдли поинтересовался, не могли бы я временно передать 13-ю бронетанковую дивизию Первой армии, чтобы завершить зачистку «котла», образовавшегося между ней и Девятой армией. Во время той операции командир дивизии генерал Воген получил серьезную рану. На замену 13-й бронетанковой дивизии мне пришлось пустить 4-ю бронетанковую, переведя ее из 8-го корпуса в 20-й, оставив, таким образом, 8-й корпус временно без танковой дивизии, что само по себе не слишком ослабляло корпус, поскольку контролируемая им местность плохо подходила для действий танков.

Интендантская часть Третьей армии обнаружила и самостоятельно обезвредила группу противника, захватив командира 82-го корпуса германской армии генерал-лейтенанта Гама вместе с полковником, майором, лейтенантом и семью рядовыми. Похоже, им просто надоело воевать и они ждали, когда какое-нибудь американское подразделение возьмет их в плен. Честь эта выпала цветным, [243] и я еще никогда не видел таких счастливых солдат – они страшно гордились подобным обстоятельством.

В 15.00 Эдди позвонил, чтобы сообщить приблизительную сумму захваченных в хранилище ценностей – рейхсмарок в банкнотах на сумму примерно в миллиард американских долларов; относительно же золота он не знал, но предполагал, что оно находится за стальными дверьми. Я приказал взорвать двери. Эдди также сообщил, что у него под замком сидят два сотрудника германского Рейхсбанка.

В тот день перед армейским фотографом продефилировал четырехсоттысячный пленный, взятый Третьей армией.

Поздно вечером в расположении 8-го корпуса вспыхнуло непродолжительное сражение с оказавшейся зажатой между флангами 89-й и 87-й дивизий группой немцев численностью две тысячи человек. В то же самое время северный фланг 20-го корпуса подвергся нападению, которое отразил силами 76-й дивизии и штурмовой бригады 6-й бронетанковой.

К ужину подоспел адъютант генерала Жиро с освобожденными из немецкой неволи членами семьи своего шефа, которых обнаружили в городе под названием Фридрихрода. Они провели у меня всю ночь, а утром я отправил их самолетом в Мец – так мне казалось безопаснее и, главное, быстрее, чем посылать их на машине.

Восьмого числа на утреннее совещание прибыли мистер Маккой с генералом Крейгом{222} из ВВС. Замминистра не скупился на комплименты. Он очень хотел побывать на передовой, чтобы увидеть наших ребят в деле, однако, принимая во внимание расстояния и учитывая тот факт, что вокруг шатались разрозненные группы немцев, зачастую обстреливавшие проезжавшие по дорогам колонны, я настоятельно отсоветовал ему ехать. 7 апреля полковник Р. С. Аллен, помощник начальника разведотдела Третьей армии, получил серьезное ранение, один человек был убит, а еще трое захвачены – и это из семи человек, проезжавших на машине в окрестностях Готы. Мы с мистером Макклоем затронули одну довольно сильно волновавшую меня тему – неоправданно массированные бомбардировки центральных кварталов городов. Замминистра признался, что говорил об этом с Диверсом и Пэтчем, и оба согласились, что подобная практика – бесполезное варварство.

Начальник штаба 90-й дивизии нарушил мое распоряжение до поры до времени скрыть информацию об обнаружении немецкого Гохрана. Взорвав двери хранилища, Эдди нашел еще 4500 золотых слитков весом почти по шестнадцать килограммов каждый на общую сумму приблизительно 57 600 000 долларов. Я немедленно связался с генералом Брэдли, сказав ему, что, принимая во внимание [244] тот факт, что сведения стали достоянием гласности, я считаю данный вопрос скорее политическим, чем чисто военным и предлагаю прислать начснаба Штаба командующего союзническими экспедиционными силами для передачи ему наших трофеев.

Мистер Макклой пожелал навестить в госпитале полковника Уотерса, и мы вместе посетили также несколько палат и операционных. Он остался доволен работой врачей и прочего медперсонала, а также тем, как содержатся раненые. После отъезда замминистра я вернулся в госпиталь и вручил Уотерсу Серебряную звезду и Дубовую ветвь. Он и не знал, бедняга, что давно награжден, поскольку выпал из жизни более чем на два года, находясь в плену еще со времени Тунисской кампании.

Все три корпуса, которые я посетил во второй половине дня, были готовы возобновить ограниченные наступательные действия, чтобы выйти на 20-ю линию сетки координат{223}. Я сказал командиру 20-го корпуса: если при выходе на линию они смогут продвинуться к Эрфурту, что чуть восточнее, то пусть возьмут его в клещи с юга с целью «умыть» высокопоставленных немцев, намекающих на возможность некоего «ответного удара», во что я лично не верил. 8-й корпус силами 89-й дивизии на севере и 87-й на юге должен был передвинуться на ту же самую линию координат с приказом взять Арнштатд. 12-й корпус уже шел к намеченному рубежу, но я считал, что продвижение его задержится везде, кроме правого фланга, где данное соединение получило приказ взять Эйсфельд и Кобург.

10 апреля ограниченное наступление, решение о котором мы приняли накануне, успешно развивалось, и мы перенесли штаб-квартиру армии из Франкфурта в Герсфельд, проехав автобаном. Когда мы впервые столкнулись с германскими автобанами, мы намеревались использовать их как главные магистрали для продвижения наших войск, но вскоре практика доказала, что для стремительных атак более подходят дороги второстепенного уровня, поскольку автобаны в некоторых точках пролегают выше последних и в подобных местах легко могут быть взорваны и приведены в полную негодность. Как-то мы поймали одного немецкого полковника, который гордился тем, что с помощью всего лишь одного пятисоткилограммового авиационного фугаса остановил продвижение Третьей армии не меньше чем на два дня.

Вполне возможно, он говорил правду. Однако через три дня после перехода в наши руки автобан стал исключительно полезной штучкой, поскольку этого времени инженерным войскам вполне хватило, чтобы привести его в порядок. Они сделались настоящими специалистами по починке автобанов, как показали себя мастерами, [245] выполняя все прочие задачи, которые вставали перед ними в силу военной необходимости. Дабы наглядно показать, как здорово немцы постарались, разрушая дороги, я скажу, что на одном участке в двадцать километров мы с Кодменом насчитали четырнадцать мест, где были взорваны фугасы.

По пути к новому командному пункту в Херсфельде мы сделали остановку в Висбадене и отобедали с генералом Брэдли. Место, где располагался командный пункт, прежде, по-видимому, служило тренировочным лагерем для бронетанковых или же интендантских войск. Все здесь было очень толково устроено; имелись кухня, офицерская и солдатская столовые, а также множество ангаров, один из которых был доверху завален запчастями для интендантских фур.

Во время долгого переезда я стал свидетелем величайшей бесхозяйственности наших солдат, бросавших бензиновые канистры по обочинам дороги, и издал приказ, чтобы помощник генерал-интенданта Третьей армии лично проехал по дороге в сопровождении двух грузовиков и проследил, чтобы все канистры были собраны.

Я также отметил, что едва ли не каждый рядовой медицинского корпуса, разжившись у гражданских лиц мотоциклом или автомобилем, раскатывал на нем повсюду, тратя немереное количество горючего и создавая пробки на дорогах. Кроме того, транспорт, на котором они разъезжали, позднее понадобится немцам для восстановления своей страны. Словом, мы издали приказ о конфискации всех добытых таким путем машин и мотоциклов.

И еще одно досадное обстоятельство – похоже, солдаты в нашей армии стали забывать, как должна выглядеть военная форма. Когда стояли холода, любые дополнения – все, что могло помочь солдату сохранить тепло, – имели право на существование, и потому можно было допустить послабления. Однако теперь, с приближением лета, надлежало вновь привести все в должный вид. Поэтому я издал соответствующий приказ.

Когда мы добрались на новый командный пункт в Герсфельде, там все пребывали в возбужденном состоянии, причиной которого стали слухи о том, будто бы немцы собиралась выслать посадочный десант{224} с целью убить меня. Я никогда не верил в возможность выброски подобного десанта, однако меры предосторожности принял, и каждую ночь, отправляясь спать в свой грузовик{225}, брал с собой карабин.

Генерал Эйзенхауэр и генерал Брэдли прибыли налетное поле, где стояли наши «Кабы» в 09.00 12 апреля, и мы немедленно отправились к генералу Эдди и полковнику Бернарду Д. Бернстайну в солевые рудники Меркерса. Мы взяли с собой представителей немцев [246] и спустились на подъемнике на глубину семидесяти метров. Рудник, обычно описываемый как соляной, вовсе не служил для добычи соли, скорее в нем добывали какие-то минералы вроде асбеста. Я бы сказал, что это вообще не рудник, а какой-то гигантский муравейник с сетью туннелей длиной пятьсот восемьдесят километров, от девяти до пятнадцати метров в высоту и примерно столько же в ширину.

Кроме бумажных денег и золотых слитков, там находились французские, американские и британские золотые монеты. Также множество сундуков, набитых драгоценными предметами, такими, как серебряные или золотые портсигары, наручные часы, ложки, вилки, чаши, зубные коронки, фиксы и прочее. Поскольку сундуки не имели никаких надписей или маркировки, думается, сюда просто ссыпали предметы из драгметаллов, добытые преступным путем. Генерал Эйзенхауэр пошутил в том духе, что разочарован отсутствием сундука, полного алмазов. Действительно, никаких драгоценных камней в хранилище нам обнаружить не удалось. Мы осмотрели кое-что из так называемых предметов искусства, некоторые из которых, по моему мнению, стоили примерно два с половиной доллара и висели в каждом втором баре в Америке.

После посещения рудника мы поехали в Эйсфельд, где располагалась штаб-квартира 12-го корпуса; там к нам присоединился генерал Уэйленд. После обеда мы, не дождавшись эскорта, который, как потом выяснилось, просто заблудился, полетели в штаб-квартиру 20-го корпуса в Готе, где нашли Мидлтона и Уокера. По совету последнего мы полетели в Ордруф и посетили лагерь устрашения, который никто из нас прежде не видел.

Там было на что посмотреть. Человек, назвавшийся одним из бывших узников, взял на себя роль гида и показал нам сначала виселицы, на которых вешали тех, кто пытался убежать. Вместо веревки использовалась рояльная струна, а планка находилась всего в полуметре от земли, так что, когда ее выбивали из под ног, человек касался почвы кончиками пальцев и мучался еще минут пятнадцать, прежде чем задохнуться, поскольку высота, с которой он падал, не предоставляла ему счастливой возможности сломать шею. Выбивать планку должны были следующие двое приговоренных к такой же казни. Один из присутствовавших во время нашей экскурсии немцев уверял, что генералы, обвиненные по делу о покушении на Гитлера, были казнены именно таким способом.

Далее наш гид отвел нас к столу для порки с углублением для тела и высотой примерно по причинное место среднего роста мужчины. Экзекуция проходила крайне просто: наказуемый просто нагибался, два охранника держали его, а один бил по спине и филейным частям. Палка, которой пользовались для таких процедур, была толщиной с рукоять кирки и еще сохранила на себе следы [247] крови. Наш экскурсовод уверял, что однажды получил двадцать пять ударов такой вот дубиной. Чуть позднее, правда, открылось, что он немного приврал, поскольку был не заключенным, а как раз экзекутором. Генерал Эйзенхауэр, кажется, уже тогда заподозрил его, поскольку поинтересовался, отчего же бывший узник выглядит столь упитанным. Утром был найден труп нашего гида, убитого кем-то из настоящих узников.

За столом для порки находилась гора из сорока мертвых тел, обнаженных или полуобнаженных. Всех людей убили выстрелами в упор в затылок совсем недавно, поскольку кровь еще виднелась на земле.

В находившемся рядом с той кучей ангаре нам показали еще одну – снова сорок человек, абсолютно голых и в последней стадии истощения. Трупы были присыпаны известью, но не вследствие попытки уничтожить их, а чтобы они не так воняли. Для борьбы с запахом подобное средство не очень-то годилось. По моим прикидкам, ангар мог вместить двести мертвых тел. Как нам сказали, когда ангар наполнялся, тела забирали и сжигали. По словам узников, с начала года в ангаре побывало примерно три тысячи трупов.

Когда наши войска начали приближаться, немцы задумали уничтожить свидетельства своих злодеяний. Они заставили заключенных выкопать из земли недавно захороненные тела, изготовить огромную решетку из железнодорожных рельсов, положить ее на кирпичный фундамент в огромной яме и, свалив тела сверху, попытались сжечь их. Попытка не удалась. Поневоле начинает казаться, что некое племя людоедов готовило здесь гигантскую трапезу. Из наполовину наполнявшей яму зеленой воды торчали руки, ноги и другие части полусгнивших тел.

Генерал Уокер и генерал Мидлтон приняли мудрое решение показать лагерь как можно большему количеству солдат. Меня это натолкнуло на мысль устроить сюда экскурсию для местного населения. Я высказал свои соображения Уокеру, и оказалось, что тот уже приглашал сюда мэра города и его жену. Придя домой, эти двое покончили с собой. Позднее мы заставили жителей Веймара посетить «достопримечательности» еще большего концлагеря, Бухенвальда, расположенного к северу от города.

Затем мы отправились в 80-ю дивизию, где генерал Макбрайд объяснил суть своего нового изобретения, предназначенного для облегчения взятия городов. В тот или иной населенный пункт летела парочка снарядов, начиненных листовками, в которых содержался призыв к жителям сдать город к тому или иному часу и говорилось, что, если же они не сделают этого, начнется штурм со всеми вытекающими последствиями. Далее излагалась методика сдачи: бургомистру с белым флагом надлежало выйти к нам с заверениями, что немецкие войска в городе отсутствуют. Чтобы помочь жителям принять правильное решение, все время, отведенное немцам [248] на переваривание содержащейся в листовках информации, над городом кружили бомбардировщики 19-й тактической воздушной бригады, постепенно спускаясь все ниже и ниже. Когда время истекало, пилоты «птичек» получали по рации приказ уронить свои «яички». Одновременно с этим начинала работу артиллерия. В результате использования такого метода многие города сдавались нам без единого выстрела.

Позднее мы разработали систему, получившую известность как «Мемориальный проект Третьей армии», по которой мы всегда сначала давали несколько артиллерийских залпов по любому городу на нашем пути, а потом уже делали предложение о сдаче. Целью такого подхода являлось стремление оставить жителям немеркнущие воспоминания, дабы они могли рассказать своим потомкам о том, что в их краях побывала Третья армия Соединенных Штатов.

Спать я лег довольно поздно и вдруг заметил, что забыл завести часы, которые остановились. Тогда я решил включить приемник, чтобы послушать сигнал точного времени. Я включил радио, и диктор объявил о смерти президента Рузвельта. Я немедленно сообщил известие генералу Эйзенхауэру и генералу Брэдли. У нас состоялась беседа, в которой мы обсудили возможные последствия смерти президента. Казалось очень неудачным, что в такой напряженный момент нашей истории мы должны менять коней. В действительности же, как показали дальнейшие события, все случившееся не повлекло за собой вообще никаких последствий.

13 апреля Брэдли попросил меня оставить 65-ю пехотную дивизию на ее теперешней позиции до ближайшего воскресенья, чтобы облегчить одну операцию, проводимую Первой армией.

Я навестил в госпитале полковника Аллена, освобожденного после взятия нашими войсками Веймара. В плену ему отняли правую руку по локоть, и он рассказал мне довольно интересные вещи. Оперировавший его хирург истратил последний эфир, но и его не хватило, поэтому Аллену налили бренди и попытались усыпить хлороформом. Полковник уверял, что видел по крайней мере восемьдесят немцев, которых оперировали вообще без анестезии, если не считать хлороформа и коньяка. Санитарно-профилактические средства практически отсутствовали, и врачи с сестрами буквально купались в крови. Многих нуждавшихся в помощи несли в операционную на руках, поскольку не хватало носилок.

Хирург, попавшийся Аллену, оказался австрийцем и постоянно врал относительно здоровья пациента, поскольку немцы, узнав, что Аллен полковник, хотели отправить его в штаб-квартиру армии для допроса. В конце концов хирург пообещал Аллену, что, если придется, поможет ему бежать и скрыться в лесу до подхода американских войск. По натуре своей Аллен был настоящим бойцом, и единственное, о чем он просил, – оставить его в штабе армии, каковая просьба была удовлетворена. Он принес еще немало пользы. [249]

14 апреля 20-й и 12-й корпусы, благодаря активно содействовавшим им танковым частям, вышли на условленные позиции – на линию, тянувшуюся вдоль реки Мульде от северного края нашего фронта у Гохлитца до предместий Цвикау, а оттуда через Плауэн и Гоф и далее в основном параллельно восточной стороне автобана на Байройт.

Мы с лейтенантом Грейвзом{226} полетели в Майнц по приглашению начальника управления снабжения генерала Планка, чтобы присутствовать на торжественном открытии моста через Рейн, построенного моим другом и однокашником полковником Фрэнком Хьюленом. Хьюлен, похоже, досадовал на себя за то, что построил мост за девять дней, двадцать часов и пятнадцать минут, тогда как, по его словам, Цезарю удалось справиться с аналогичной задачей на целых двадцать часов быстрее. Мы заметили Хьюлену, что Цезарь строил не железнодорожный мост{227}.

После всех подобающих церемоний меня попросили перерезать заменявший нам традиционную ленточку красный шнур и вручили ножницы. Мне же показалось, что ножницы в данном случае не совсем уместны, и я попросил штык, которым и перерезал шнур. Затем мы взобрались на платформу поезда, чтобы стать первыми, кто переедет Рейн по новому мосту. Признаться, никогда так не боялся на передовой, как боялся, что чертов хьюленовский мост рухнет. Когда мы вернулись, конструктор показал нам кое-что из приспособлений, с помощью которых он построил свой мост. Одним из них был огромный подъемный кран, способный поднять сразу целый пролет моста. Сооружение, как я помню, Хьюлен назвал «Моби Дик».

По возвращении в штаб-квартиру я узнал, что генерал Гэй, полковники Пфанн и Кодмен посетили еще один концлагерь к северу от Веймара, Бухенвальд, который, как я понял, был еще более отвратительным местом, чем тот, что мы видели в Ордруфе. Я немедленно позвонил генералу Эйзенхауэру и предложил ему распорядиться о присылке видных представителей прессы и фотографов, дабы запечатлеть ужасающие свидетельства злодеяний фашистов. Генерал Эйзенхауэр пошел дальше, он пригласил не только журналистов, но и конгрессменов. В том самом лагере мы устроили экскурсию для полутора тысяч жителей Веймара, дабы они могли получить информацию из первых рук о том, сколь велик позор их правительства. Честно говоря, мне думается, многие из них не знали, что творилось в том лагере. [250]

Я не мог получить точной информации относительно того, что должно будет произойти после того, как моя армия выйдет на расчетные позиции. Единственное, что мне удалось выяснить, это то, что в штабе 12-й группы армий полагают, будто у меня недостаточно горючего, боеприпасов и продовольствия для продолжения наступления, но я-то хорошо знал, что для наступления у меня все необходимое есть.

Высшее начальство сообщило мне, что аккредитованный при Третьей армии журналист по фамилии Дрисколл{228} написал статью, в которой утверждал, будто продвижению Третьей армии помешала Первая армия. Людям положительно не живется спокойно. На еженедельных брифингах я всегда отказывался отвечать на вопросы, касавшиеся других армий, и обсуждать их действия, поскольку считал, что Третья армия способна стоять на собственных ногах, не давая никому никакого отчета в своих делах. Я вызвал майора Кирка{229} и приказал ему проследить, чтобы в дальнейшем никакие статьи, где бы сравнивались заслуги нашей и других армий, в свет не выходили.

15 апреля три корпуса (12, 20 и 8-й) уже практически вышли на заданные позиции. Я полетел в Веймар и посетил особняк, где предстояло разместить мой новый командный пункт. Здесь жил бывший местный гаулейтер, ответственный за все злодеяния, творившиеся на данной территории, в том числе и за то, что происходило в концлагере. Здесь генерал Уокер подарил мне игрушечный кораблик для внука, который я взял без колебаний, поскольку вещь, вне сомнения, была отобрана у кого-то этим немецким бандитом.

Затем в обществе генерала Уокера я посетил веймарский концлагерь, тот самый Бухенвальд. Лагерь находился рядом с заводом, производившим в основном детали Фау-1 и ящики для снарядов. Завод стал памятником искусству наших летчиков, которые практически сровняли его с землей, не сбросив ни единой бомбы на лагерь, несмотря на то что оба объекта стояли стена к стене.

Кроме фабричных рабочих в лагере в огромном количестве находили медленную смерть политические заключенные. Их рацион по энергетической ценности соответствовал восьмистам килокалориям{230} в день, вследствие чего каждую ночь от истощения умирало по сто узников. Я прошел через два барака, где с одной стороны тянулись ряды четырехъярусных коек, расположенных чуть под наклоном к центральному проходу. Таким образом, фекалии заключенных [251] и прочие отбросы стекали в проход на пол, который, когда я пришел туда, сантиметров на пять – семь покрывали нечистоты. Странно, но там воняло не так уж сильно, как можно было бы себе представить, – просто очень неприятный запах гнили, но не нестерпимая вонь.

Заключенные казались только что ожившими мумиями, и не только по своему физическому облику – они, похоже, не понимали, что происходит вокруг. Если от голода или болезней умирало меньше узников, чем ожидалось, тогда в «естественный» процесс вмешивалось лагерное начальство. Заключенных по желобу спускали в помещение, где на высоту метра два с половиной с потолка свисали крюки, подобные тем, на которые мясники подвешивают туши. К каждому крюку прикреплялась веревка с подвижными втулками на обоих концах. Одна втулка вдевалась в другую, голова заключенного продевалась в петлю, втулка крепилась к крюку, и жертва висела так, пока не умирала от удушья. Если человек долго не умирал, применяли похожую на скалку дубинку, которой заключенному вышибали мозги. Судя по тому, как выглядел ее конец, дубинку пускали в ход довольно часто.

И что, пожалуй, было самым ужасным, все казни осуществлялись самими заключенными. Существовала дьявольская практика заставлять разные этнические группы выбирать между своими членами, кому из них жить, а кому умирать. Количество людей в национальных группах было определенным, и, когда численность их превышала установленную, им самим приходилось выбирать, кого уничтожить на месте, а кого отправить в Ордруф или другой подобный ему лагерь. Такие лагеря назывались лагерями смерти.

В этом лагере находилось немало известных врачей, у которых полностью отсутствовала профессиональная этика, так что они соглашались ставить чудовищные эксперименты на других заключенных. В одном случае, как мне сказали, восемьсот узников подверглись противотифозной вакцинации, а затем были искусственно заражены тифом. Поскольку из восьмисот умерло семьсот человек, эксперимент признали неудачным. Полковник Одем поинтересовался у этих врачей, не нуждаются ли они в чем-нибудь. Один сказал, что, поскольку он ставит эксперимент на человеческом мозге, ему необходимо некоторое количество угольных электродов. Вероятно, мозг испытуемого еще функционировал.

Из того помещения, где в Бухенвальде умерщвляли людей, тела с помощью специального ручного подъемника отправляли в расположенный этажом выше крематорий, где трупам предстояло закончить свой путь в одной из шести печей. Тело помещали на платформу, похожую на ту, которую используют при подаче снарядов для орудий калибра 155 миллиметров; по команде: «Пли!!!» – край платформы ударялся в стопор на дверце, и «снаряд» летел в печь, где быстро сгорал. Заключенный, отвечавший за этот процесс, [252] очень гордился чистотой на своем рабочем месте и в доказательство даже потер пол ладонью.

Вернувшись к себе, я узнал, что Брэдли пытался связаться со мной по оснащенному шифратором телефону, который как раз вышел из строя, так что Гэй сказал открытым текстом, что я буду у него утром.

Есть одна интересная вещь, на которую обращаешь внимание, когда летишь над территорией Германии, – это большое число бассейнов. Буквально каждый городок, даже самый маленький, располагает своим бассейном. Думается, причина тут в движении за здоровый образ жизни.

Примечательно еще вот что: когда мы находились во Франции, все электростанции там были полностью уничтожены, а когда мы перешли на немецкую территорию и особенно после того как форсировали Рейн, электростанции практически всегда доставались нам целыми.

16 апреля я вместе с полковником Харкинсом полетел в Висбаден, где увиделся с генералом Брэдли, а позднее также с Ходжесом и начальником службы планирования и обучения личного состава его штаба. Все вместе мы выработали новый план, по которому направление главного удара смещалось в южном направлении для атаки на так называемый «национальный редут». Чтобы осуществить перестроение, мы оставляли 8-й корпус на месте, передавая Первой армии и расширяя его фронт как к северу, так и к югу. Выбор пал на 8-й корпус, поскольку он мог быстрее развернуться в обе стороны, что было разумнее, чем брать другой корпус, которому пришлось бы растягивать фронт на вдвое большее расстояние в одном направлении. Южная граница зоны 8-й корпуса при этом достигла бы Гофа, а северная – прежней границы 20-го корпуса. Чтобы завершить данный этап перестроения, мы передали 8-му корпусу 76-ю дивизию 20-го корпуса, а также 4-ю и 6-ю бронетанковые дивизии.

Штаб-квартира 20-го корпуса, его артиллерия и 80-я дивизия переместились на юг, где левая граница их зоны ответственности сравнялась с границей 12-го корпуса на участке, прежде занимаемом 15-м корпусом Седьмой армии. Из 12-го корпуса они взяли 71-ю дивизию, которая развернулась вправо; а еще одна дивизия должна была подтянуться позднее из тыла.

В дополнение к этому мы получали в свое распоряжение 3-й корпус генерала Ван Флита и плюс другие войска, ранее задействованные на ликвидации Рурского котла. 3-му корпусу предстояло унаследовать практически весь бывший фронт 21-го корпуса (командир – генерал-майор Ф. У. Милберн) Седьмой армии.

Мы также задействовали три бронетанковые дивизии в дополнение к 11-й; а именно уже понюхавшую пороху 13-ю (генерал-майор Джон Милликин), а также еще не обстрелянные части – [253] 16-ю (бригадный генерал Дж. Л. Пирс) и 20-ю (генерал-майор Орландо Уард) дивизии. Я радовался тому, что мне дали этих парней. Теперь они успеют побывать на настоящей войне, пока она не закончилась. Все их тренировки в учебных центрах не стоят нескольких дней настоящей драки.

Третьей армии отводилось юго-восточное направление. Таким образом, ей предстояло продвигаться параллельно границам с Чехословакией, при этом Дунай разделял границы корпусов – 12-го на севере и 20-го в центре. Седьмая армия отправлялась прямо на юг, а Первая и Девятая армии оставались в обороне.

На обратном пути мы пролетали над бывшей штаб-квартирой Рундштедта в городке Цигенбург, что в шестнадцати километрах к западу от Бад-Наугейма. Штаб немцев подвергся бомбардировкам нашей авиации, когда мы еще находились по ту сторону Рейна, и результаты бомбометания заслуживали всяческих похвал. Я не перестаю удивляться эффективности действий штурмовиков, особенно способности экипажа уничтожить бомбовым ударом какую-нибудь специально выбранную цель, скажем, движущийся грузовой автомобиль.

Мы собрали в штабе четырех командиров корпусов и объяснили им новый план развития событий. Никто из них не выказал сомнений в способности вверенных им подразделений осуществлять, как мы это называли, развороты со скольжением, менять направление движения и вообще выполнять все необходимые перестроения. Генерал Уэйленд, который неизменно присутствовал всякий раз, когда в штабе Третьей армии принималось то или иное важное решение, в равной степени, как и командиры корпусов, выразил свою уверенность в том, что авиация сможет должным образом поддержать любые действия сухопутных войск. Мидлтон, как и обычно, не поколебал моей уверенности в нем как в прекрасном солдате и предложил провести консультацию с генералом Ходжесом, чтобы выяснить, какой участок фронта последний отведет ему, а также обговорить время, когда армии смогут провести взаимную трансформацию частей. Во время обеда после совещания я сидел рядом с генералом Эдди, и меня серьезно беспокоило его подавленное настроение.