Текст книги "Стеклянный цветок (сборник)"

Автор книги: Джордж Р.Р. Мартин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

– Вы, джокеры, все такие обидчивые.

Он покладисто пообещал, что, если эта статья будет иметь успех, он, быть может, даже напишет продолжение – про самого сильного джокера на свете, и так и не понял, почему эта «уступка» рассердила меня еще больше. И они еще удивляются, отчего это мы, джокеры, все такие обидчивые… Говард счел весь наш спор крайне забавным. Иногда он меня поражает.

Однако мой приступ негодования не вдет ни в какое сравнение с реакцией Билли Рэя, главы нашей службы безопасности. Рэй оказался в числе тузов, походя упомянутых в статье, и его силу отнесли к разряду «не заслуживающей особого внимания». Он разошелся так, что его рык слышал весь самолет, – он предлагал Даунсу «выйти поговорить», если его сила «не заслуживает особого внимания». Проныра предложения не принял. Судя по улыбочке, игравшей на его лице, Рэю теперь еще долго не видать хороших отзывов о себе на страницах «Тузов».

С тех пор старина Билли жалуется на Даунса всем и каждому. Он утверждает, что сила – это еще далеко не все; может, он и не так силен, как Браун или Джонс, но у него хватит силы вызвать любого из них на поединок и показать всем, на что он способен!

Лично мне эта буря в стакане воды доставила какое-то извращенное удовольствие. Припоминаю одну наглядную демонстрацию в начале семидесятых, когда линкор «Нью-Джерси» проходил переоснащение в Тыловой службе флота в Байонне, штат Нью-Джерси. Тогда Черепаха при помощи своего телекинеза поднял корабль, на несколько футов оторвал его от воды и продержал в воздухе почти полминуты. Браун с Джонсом поднимали танки и жонглировали автомобилями, но ни один из них и близко не подошел к тому, что в тот день продемонстрировал Черепаха. А правда заключается в том, что сократительную силу человеческих мышц можно увеличить лишь до какого-то предела. Физические возможности ограничены. Доктор Тахион говорит, что у человеческого духа тоже, скорее всего, существуют свои пределы, но пока что их никто еще не достиг.

Если Черепаха и впрямь джокер, как многие полагают, эта шутка кажется мне особенно забавной. Наверное, в глубине души я ничем не лучше других.

16 ЯНВАРЯ, АДДИС-АБЕБА, ЭФИОПИЯ

Трудный день на охваченной засухой земле. Представители местного Красного Креста взяли некоторых из нас взглянуть на одну из их акций помощи голодающим беженцам. Разумеется, всем нам давно было известно о свирепствующих здесь засухе и голоде, но видеть это по телевизору – одно, а самому попасть в эту атмосферу – совсем другое.

В такие дни я с особенной остротой чувствую собственные неудачи и недостатки. Заболев раком, я сильно похудел (кое-кто из ничего не подозревающих друзей даже говорит мне, как я хорошо выгляжу), но пребывание среди этих людей заставило меня стыдиться и того небольшого брюшка, что у меня еще осталось. Они умирали от голода у меня на глазах – а нас ждал самолет, готовый отнести нас обратно, в Аддис-Абебу, в наш отель, на очередной прием с прорвой самых изысканных эфиопских блюд. Чувство вины было невыносимым – как и чувство полной беспомощности.

Думаю, мы все чувствовали себя одинаково. Не представляю, что должен был пережить Хирам Уорчестер. К его чести, вид у него, когда он обходил голодающих, был совершенно больной, а в какой-то миг его так затрясло, что ему пришлось некоторое время отсиживаться в тенечке. Пот так и катил с него градом. Но потом он снова поднялся на ноги с жутким выражением на бледном как мел лице и принялся помогать разгружать провизию, которую мы привезли с собой.

Сколько людей принимали участие в этой операции, сколько готовили ее, но здесь все плоды их усилий кажутся каплей в море. Единственная реальность в этом лагере беженцев – истощенные до предела тела с раздутыми животами, мертвые глаза детей и раскаленное пекло, в котором томится сожженная, растрескавшаяся земля.

Впечатления этого дня останутся в моей памяти надолго – или по крайней мере весь тот срок, который мне остался. Отец Кальмар соборовал умирающую женщину с коптским крестом на шее. Соколица с ее оператором засняли почти всю сцену, но потом она не выдержала и отправилась ждать нас в самолете. Я слышал, ей было так худо, что ее даже вывернуло.

Не забуду я и юную мать – лет семнадцати-восемнадцати от силы, – такую исхудавшую, что у нее можно было пересчитать все ребра, и с глазами древней старухи. К сморщенной пустой груди она прижимала младенца. Ребенок давно умер и уже начал разлагаться, но она не позволяла никому забрать его. Доктор Тахион перехватил контроль над ее сознанием и удерживал ее, а сам осторожно высвободил из ее рук маленькое тельце и унес его прочь. Потом отдал трупик одному из спасателей, а сам опустился на землю и заплакал, сотрясаясь всем телом в такт рыданиям.

Мистраль тоже закончила день в слезах. По пути в лагерь она переоделась в свой бело-голубой летный комбинезон. Она совсем молоденькая, туз, и притом весьма могущественный, – короче говоря, девушка, без сомнения, была уверена, что сможет помочь. Когда она вызвала ветер, ее огромный плащ надулся, словно парашют, и утащил ее в небо. Необычный вид джокеров не зажег ни искры интереса в запавших, обращенных внутрь себя глазах беженцев, но когда Мистраль взмыла в воздух, большинство из них повернулись посмотреть. Их взгляды устремились вслед за ней в эту раскаленную голубую высь, а потом вновь подернулись безразличной пеленой отчаяния. Думаю, Мистраль мечтала, что ее власть над ветрами поможет пригнать сюда тучи и вызвать животворящий дождь. Что за прекраснодушная тщеславная мечта…

Она летала почти два часа, порой забираясь так высоко и далеко, что мы теряли ее из виду, но, несмотря на всю ее силу, ей удалось вызвать всего лишь песчаный вихрь. В конце концов она сдалась, выбившись из сил, и вернулась – запорошенная песком и пылью, с красными распухшими глазами.

Уже перед самым нашим отлетом произошла жуткая сцена, которая лишь глубже обозначила бездну царящего здесь отчаяния. Высокий парень с рубцеватыми от угрей щеками набросился на своего же товарища по несчастью – впал в неистовство, выбил одной женщине глаз и съел его под бессмысленными взглядами своих соплеменников. По иронии судьбы мы видели этого мальчика сразу же после приземления – он провел год в христианской школе и знал несколько английских слов. Он казался более сильным и здоровым, чем большинство тех, кого мы видели. Когда Мистраль взлетала, он вскочил на ноги и позвал ее.

– Джетбой! – произнес он очень чисто и звонко.

Отец Кальмар и сенатор Хартманн пытались поговорить с ним, но его познания в английском языке ограничивались всего несколькими существительными, среди которых были «шоколад», «телевизор» и «Иисус Христос». И все же этот парнишка производил более живое впечатление, чем большинство остальных, – при виде отца Кальмара его глаза расширились, он протянул руку и с изумлением потрогал щупальца на его лице. Мальчик по-настоящему улыбнулся, когда сенатор похлопал его по плечу и объяснил, с какой целью мы прилетели, хотя не думаю, что он понял хоть слово. Мы все стояли как громом пораженные, глядя, как его уносят – несчастный продолжал выкрикивать что-то, размазывая кровь по впалым коричневым щекам.

Кошмарный день с начала до конца. Вечером, когда мы уже вернулись в Аддис-Абебу, наш водитель провез нас мимо пакгаузов, где стояли контейнеры с продовольствием для голодающих – кое-где их пришлось даже составлять друг на друга. Хартманн пришел в ярость. Если кто-нибудь и в состоянии заставить это продажное правительство оторвать задницы от кресел и накормить свой голодающий народ, то это он. Я молюсь за него – вернее, молился бы, верь я в Бога… вот только что это за Бог, который допускает то непотребство, которого мы насмотрелись за время этой поездки…

Африка – край ничуть не менее прекрасный, чем любой другой. Я должен написать о той красоте, которую мы увидели за последний месяц. Водопад Виктория, снега Килиманджаро, многотысячные стада зебр, пасущиеся в саванне, – как будто полосатый ветер колышет высокие травы. Я бродил по развалинам гордых древних царств, самые названия которых были мне неизвестны, держал в руках изделия пигмеев, видел лицо бушмена, на котором отразилось любопытство, а не отвращение, когда он смотрел на меня. Однажды во время посещения охотничьего заказника я проснулся на рассвете и, выглянув в окно, увидел двух огромных африканских слонов, которые подошли к самому зданию, а между ними стояла Радха, обнаженная, в нежном свете зари, и они касались ее своими хоботами. Я отвернулся – эта сцена показалась мне очень интимной.

Да, я видел эту красоту – красоту этой земли и красоту ее детей, чьи лица полны теплоты и сострадания.

Однако, несмотря на всю свою красоту, Африка произвела на меня тяжелое и удручающее впечатление, и я покину ее с радостью. И дело тут не только в том лагере беженцев. Кроме Эфиопии мы побывали еще в Кении и ЮАР. До Дня благодарения еще очень долго, но то, свидетелями чему мы стали за прошедшие несколько недель, вызвало у меня такое желание возносить благодарности, какого я никогда не испытывал в Америке в самодовольную ноябрьскую пору торжества обжорства и футбола. Даже джокерам есть за что возносить благодарности. Я и так это знал, но Африка донесла эту истину до моего сознания с грубой очевидностью.

Начинать этот этап нашего путешествия с ЮАР было довольно жестоко. Безусловно, ненависть и предрассудки встречаются и у нас, но мы при всех наших недостатках хотя бы достаточно цивилизованны, чтобы сохранять видимость терпимости, мирного сосуществования и всеобщего равенства перед законом. Когда-то я назвал бы такой подход лицемерием, но это было до того, как я хлебнул той действительности, в которой живут Кейптаун и Претория, где бесчинства творятся в открытую и с благословения закона, насаждаемого железной рукой в бархатной перчатке, которая давным-давно вытерлась и износилась до прозрачности.

Некоторые утверждают, что Южная Африка пусть и ненавидит, зато открыто, тогда как Америка ханжески прикрывает свое истинное лицо маской добросердечия. Может, оно и так… но в таком случае я выбираю ханжество и благодарен за такую возможность.

Пожалуй, первым уроком, который мне преподала Африка, было то, что в мире есть места и похуже Джокертауна. Второй урок заключался в том, что бывают вещи и похуже неравенства, и получили мы его в Кении.

Как и большинство других государств Центральной и Восточной Африки, Кению самая страшная эпидемия дикой карты обошла стороной. Конечно, изредка споры вируса проникают и в эти края – с воздушными потоками, а чаще через морские порты с зараженным грузом, который был плохо обеззаражен или не обеззаражен вообще. В большинстве портов мира на контейнеры американских благотворительных организаций смотрят с большим подозрением, и не без основания, так что многие капитаны изрядно поднаторели в сокрытии того факта, что последним пунктом захода их судна был Нью-Йорк.

Внутри страны случаев заболеваний дикой картой почти не отмечено. Находятся такие, кто утверждает, будто покойный Иди Амин был кем-то вроде безумного туза-джокера, обладавшего такой же огромной силой, как Тролль или Гарлемский Молот, и способностью превращаться в некое магическое существо – леопарда, льва или ястреба. Сам Амин похвалялся, будто может чуять своих врагов телепатически, а те немногочисленные его враги, которым удалось пережить его, говорили, что он был людоедом и считал человечину необходимой для поддержания его магических сил. Однако вся эта чепуха – слухи и пропаганда. Амин, будь он джокер, туз или свихнувшийся натурал, определенно мертв, а официально зарегистрированных случаев заболеваний дикой картой в этих краях исчезающе мало.

Но в Кении, как и в прилегающих к ней государствах, свирепствует другой грозный вирус. Если дикая карта здесь – пустой звук, то СПИД приобрел масштаб настоящей эпидемии. Пока президент принимал сенатора Хартманна и большую часть нашей группы, остальные предприняли утомительную экскурсию по полудюжине клиник в сельских районах Кении, перелетая из одной деревушки в другую на вертолете. Вертолет нам выделили всего один, совсем старенький, да и тот по настоянию Тахиона. Правительство предпочло бы, чтобы мы почитали лекции в местном университете, встретились с педагогами и политическими деятелями, посетили заповедники и музеи.

Большинство моих коллег с радостью подчинились. Дикой карте уже сорок лет, и мы привыкли к ней, но СПИД – вот новый ужас нашего мира, и мы лишь только начали постигать его. У нас его считают болезнью гомосексуалистов, но здесь, в Африке, это убеждение опровергается на каждом шагу. Только на одном Черном континенте он уже собрал более обильную жатву, чем такисианский ксеновирус за все те сорок лет, что прошли со дня его распространения.

И похоже, СПИД – напасть куда более грозная. Дикая карта убивает девяносто процентов тех, кто вытащил ее, причем зачастую гибель эта ужасна и мучительна, но разница между девяноста и ста процентами не столь уж ничтожна, если входишь в тот десяток, кому посчастливилось выжить. Это разница между жизнью и смертью, между надеждой и безнадежностью. Некоторые заявляют, что лучше умереть, чем жить джокером, но я не из их числа. Пусть моя жизнь не всегда была счастливой, у меня есть воспоминания, которые я бережно храню, и достижения, которыми я горжусь. Я рад, что прожил эту жизнь, и не хочу умирать. Я смирился с тем, что скоро умру, но отнюдь не зову к себе смерть. У меня еще слишком много неоконченных дел. Как Роберт Томлин, я еще не посмотрел «Историю Джолсона». И у каждого из нас есть своя такая «История».

В Кении мы видели целые деревни, которые умирают. Их жители дышат, улыбаются, разговаривают, они могут есть, испражняться, заниматься любовью и даже производить на свет детей, они живые – и все же эти люди мертвы. Те, кто вытаскивает пиковую даму, может, и умирают в агонии неописуемых превращений, но от боли есть наркотики, а дикая карта, по крайней мере, убивает быстро. СПИД не так милосерден.

У нас много общего – у джокеров и у больных СПИДом. До отъезда из Джокертауна мы собирались в конце мая устроить в «Доме смеха» сбор пожертвований в пользу АДЛД – масштабное мероприятие с участием всех знаменитостей, которых нам удастся заполучить. После Кении я дал в Нью-Йорк телеграмму с указанием поделить выручку с каким-нибудь обществом жертв СПИДа – мы, парии, должны помогать друг другу. Возможно, мне даже удастся навести кое-какие необходимые мосты до того, как на стол ляжет моя собственная пиковая дама.

30 ЯНВАРЯ, ИЕРУСАЛИМ

Открытый город – вот как его называют. Многонациональный метрополис, находящийся в совместном управлении Израиля, Иордании, Палестины и Великобритании под протекторатом ООН, святыня трех важнейших мировых религий.

Увы, с большим правом его следовало бы назвать не открытым городом, а открытой раной. И рана эта кровоточит вот уже почти четыре десятилетия. Если это священный город, не хотел бы я побывать в проклятом.

Сенаторы Хартманн и Лайонс и остальные наши делегаты-политики сегодня обедали с объединенным городским руководством, а все остальные провели день, объезжая этот свободный многонациональный город в бронированных лимузинах с пуленепробиваемыми стеклами, способных выдержать взрыв бомбы. Иерусалим, похоже, любит приветствовать высоких иностранных гостей путем их взрывания. Неважно, что за гости, откуда, какую религию исповедуют и каких политических взглядов придерживаются, – в этом городе столько группировок, что ненавистники непременно найдутся на любого.

Два дня назад мы были в Бейруте. Бейрут и Иерусалим – как день и ночь. Ливан – прекрасная страна, а Бейрут – такой красивый и спокойный город, что кажется почти безмятежным. Самые разнообразные тамошние религии каким-то образом умудряются сосуществовать в относительном согласии, хотя, разумеется, без столкновений не обходится – на Ближнем Востоке (да и во всем мире, если уж на то пошло) нет такого места, где можно было бы чувствовать себя в совершенной безопасности.

Но в Иерусалиме вспышки насилия не прекращаются вот уже тридцать лет, и каждая новая оказывается страшнее предыдущей. Целые кварталы выглядят точь-в-точь как Лондон в пору фашистских бомбежек, а уцелевшее население так привыкло к отдаленным пулеметным очередям, что вообще едва ли обращает на них внимание.

Мы сделали небольшую остановку у развалин Стены Плача (в 1967 году палестинские террористы разрушили ее в отместку за убийство аль-Хазиза, совершенное израильскими террористами годом ранее) и даже осмелились выйти из машин. Хирам воинственно огляделся по сторонам и сжал кулаки, как будто вызывая кого-то на бой. В последнее время он какой-то странный – то и дело раздражается, злится по пустякам, ходит мрачнее тучи. Однако то, что мы видели в Африке, оставило свой отпечаток на всех нас. Одно крыло стены до сих пор впечатляет, я коснулся его в попытке ощутить свою причастность к истории. Но вместо этого почувствовал выбоины, оставленные в камне пулями.

Большинство наших после этого вернулись в отель, но мы с отцом Кальмаром сделали крюк и заехали в Джокерский квартал. Говорят, это вторая по величине джокерская община во всем мире после самого Джокертауна, пусть и далеко отстающая от первой, но все же вторая. Меня это не удивляет. Мусульмане не жалуют моих собратьев, поэтому джокеры стекаются сюда со всего Ближнего Востока в надежде на ту слабую защиту, которую предоставляет протекторат ООН и крошечный, страдающий от нехватки людей и оружия и совершенно деморализованный международный миротворческий контингент.

В квартале царит немыслимая нищета, а атмосфера людского горя в этих стенах кажется почти осязаемой. Однако, как ни парадоксально, здешние улицы считаются самым безопасным местом в Иерусалиме. Квартал обнесен стенами, которые появились уже на памяти его теперешних обитателей и, по замыслу, должны были оберегать чувства достойных горожан, скрывая от их глаз столь неподобающее зрелище, как скопление джокеров, но эти же стены стали защитой для тех, кто за ними проживает. Очутившись за воротами, я не увидел ни одного натурала, лишь джокеров – джокеров всех рас и религий, которые относительно мирно уживаются друг с другом. Когда-то они могли быть мусульманами, иудеями или христианами, экстремистами, сионистами или приверженцами секты Hyp, но дикая карта уготовила всем им участь джокеров. Дикая карта уравняла их всех, стерла все былые противоречия и предрассудки, объединила все человечество в новое братство боли. Джокер есть джокер, и прочие его ипостаси уже неважны. Вот бы еще и с тузами все обстояло точно так же!

У джокеров в Иерусалиме есть собственная церковь, и отец Кальмар отвел меня туда. Само здание больше похоже на мечеть, нежели на христианский храм, по крайней мере снаружи, однако внутри все не так уж и отличается от церкви в Джокертауне, хотя выглядит гораздо древнее и куда больше нуждается в ремонте. Отец Кальмар зажег свечу и прочитал молитву, после чего мы отправились обратно в тесную полуразвалившуюся лачугу местного священника, который откупорил бутылку дрянного красного вина, и они с отцом Кальмаром принялись обсуждать что-то на ломаной латыни. Пока они беседовали, я прислушивался к автоматным очередям, стрекотавшим в темноте где-то за несколько кварталов от нас. Полагаю, то был типичный иерусалимский вечер.

Никто не прочтет эти строки до моей смерти, а тогда я уже могу не опасаться судебного преследования. Я долго думал, писать или не писать о том, что произошло сегодня ночью, и в конце концов все же решил написать. Мир не должен забывать об уроках 1976 года, и ему не помешает время от времени напомнить о том, что АДЛД выражает мнение не всех джокеров.

Когда мы с отцом Кальмаром выходили из церкви, какая-то старая женщина-джокер сунула мне в руку записку. Наверное, меня кто-то узнал.

Когда я прочитал то, что там было написано, я отпросился с официального приема, опять сославшись на неважное самочувствие, однако на этот раз я схитрил. Я ужинал в своей комнате с объявленным в розыск преступником, человеком, которого я могу назвать лишь печально известным на весь мир джокером-террористом, хотя в Джокерском квартале его считают героем. Настоящее его имя указывать я не стану, даже на этих страницах, поскольку знаю, что он до сих пор время от времени навещает свою семью в Тель-Авиве. На «задания» он надевает черную песью маску, поэтому прессе, Интерполу и многочисленным группировкам, контролирующим Иерусалим, он известен под кличкой Черный Пес и Адский Волкодав. Сегодня вечером он сменил маску на капюшон в форме бабочки, поэтому добрался до меня без каких-либо происшествий.

– Запомните, – сказал он мне, – натуралы в массе своей глупы как пробки. Стоит только надеть одну и ту же маску дважды и позволить сфотографировать себя в таком виде, как они начинают думать, что это твое настоящее лицо.

Пес, как я буду называть его в дальнейшем, появился на свет в Бруклине, но в девятилетнем возрасте эмигрировал в Израиль вместе со своей семьей и получил израильское гражданство. Ему было двадцать, когда он превратился в джокера.

– Я уехал на другой край света, чтобы подхватить дикую карту, – сказал он мне, – С таким же успехом можно было остаться в Бруклине.

Мы провели несколько часов, обсуждая Иерусалим, Ближний Восток и политику по отношению к жертвам дикой карты. Пес возглавляет джокерскую организацию, которую честность вынуждает меня назвать террористической, – «Кривые кулаки». Они объявлены вне закона как в Израиле, так и в Палестине, а это не шутка. Он уклонился от прямого ответа, сколько членов в их организации, но без всякого стеснения признался, что практически все их финансирование идет из нью-йоркского Джокертауна.

– Может, вы нас и не любите, мистер мэр, – сказал Пес, – зато ваши люди относятся к нам с большой теплотой.

Он даже осторожно намекнул, что один из наших делегатов-джокеров тоже входит в число их сторонников, хотя, само собой, отказался назвать его имя.

Пес убежден, что на Ближнем Востоке не миновать войны и она разразится очень скоро.

– Давно пора, – заявит он. – Ни у Израиля, ни у Палестины нет и никогда не было укрепленных границ, и ни тот, ни другая экономически не жизнеспособны. Они винят друг друга во всевозможных террористических актах, и оба правы в этом. Израиль желает завладеть пустыней Негев и Западным берегом, Палестина мечтает получить выход к Средиземному морю, и в обеих странах полно беженцев, которые покинули свои дома еще в сорок восьмом и хотят вернуться обратно. Все хотят заполучить Иерусалим – кроме ООН, которая им владеет. Черт, да им необходима хорошая война! Было похоже, что израильтяне победят в войне сорок восьмого года, пока Насер не надрал им задницу. Я знаю, что Бернадотт получил Нобелевскую премию мира за Иерусалимский договор, но, между нами говоря, было бы куда лучше, если бы они довели борьбу до победного конца… до какого угодно конца.

Я спросил его: а как же все те люди, которые погибнут? – но он лишь пожал плечами.

– Да, они будут мертвы. Но, быть может, если бы все это закончилось, закончилось по-настоящему, многие раны наконец начали бы затягиваться. А так мы получили две обозленные половины страны, которые вынуждены делить один крошечный клочок земли в бесплодной пустыне и ни за что в жизни не согласятся признать друг друга, мы получили четыре десятка лет ненависти, терроризма и страха – и тем не менее нам не миновать войны, и войны скорой. Каким образом Бернадотт вопреки всему этому умудрился заключить Иерусалимский мир, выше моего понимания, хотя я не удивляюсь, что в благодарность за все его труды его укокошили. Больше, чем израильтяне, условия этого договора ненавидят только палестинцы.

Я заметил, что при всей своей непопулярности Иерусалимский мир продержался почти сорок лет. Пес возразил, что «это был сорокалетний тупик, а никакой не мир. Он держался на обоюдном страхе. Израильтяне всегда обладали военным превосходством. Но у арабов были тузы Порт-Саида, и, думаете, в Израиле не помнят об этом? Всякий раз, когда арабы воздвигали памятник Насеру, все равно где, от Багдада до Марракеша, израильтяне взрывали его. Поверьте мне, все они помнят. Только теперь все начинает разваливаться. Мои источники сообщают мне, что Израиль ведет собственные эксперименты с дикой картой на добровольцах из их вооруженных сил, и теперь они могут противопоставить арабам собственных тузов. Что же касается арабов, у них есть Hyp аль-Алла, который называет Израиль „страной богомерзких джокеров“ и поклялся уничтожить его. По сравнению с этим змеиным гнездом порт-саидские тузы просто дети малые, даже старина Хоф. Нет, война будет, и совсем скоро».

У него было при себе оружие, какой-то небольшой полуавтоматический пистолет. Он вытащил его и положил на стол между нами.

– Когда начнется война, – продолжал он, – друг друга они могут хоть перебить, но от Квартала пусть держатся подальше, а не то им придется иметь дело с нами. Мы уже преподали Нуру и его людям несколько уроков. Каждый раз, когда они убивают джокера, мы в ответ убиваем пятерых из его команды. Казалось бы, они должны были бы уже сообразить, что к чему, но Hyp ничему не учится.

Я сказал, что сенатор Хартманн надеется организовать встречу с Нуром аль-Аллой и начать с ним переговоры, которые могут привести к мирному разрешению проблем этого региона. Пес только рассмеялся. Мы еще долго разговаривали о джокерах, тузах и натуралах, о насилии, ненасилии, войне и мире, о согласии, мести, подставлении другой щеки и стремлении не дать себя в обиду, но так ни до чего и не договорились.

– Зачем вы пришли? – спросил я его наконец.

– Мне показалось, что нам нужно познакомиться. Ваша помощь могла бы быть нам очень полезной. Ваши знакомства в Джокертауне, ваши связи среди натуралов, деньги, которые вы можете выбить.

– Я не стану вам помогать, – отрезал я. – Я видел, куда заводят ваши методы. Том Миллер уже пытался ими воспользоваться.

– Гимли? – Он пожал плечами. – Во-первых, Гимли просто псих. А я – нет. Гимли мечтает о том, чтобы одним махом изменить мир к лучшему Я же просто хочу защитить своих собратьев. Защитить вас, Дес. Молитесь, чтобы вашему Джокертауну никогда не понадобились «Кривые кулаки», но если у вас возникнет такая необходимость, мы придем к вам на помощь. Я читал в «Тайме» статью о Лео Барнетте. Возможно, не только Hyp ничему не учится. Раз так, может, Черный Пес вернется домой и отыщет то деревце, которое растет в Бруклине? Я не был на матче «Доджера» с тех пор, как мне исполнилось восемь.

От вида пистолета на столе душа у меня ушла в пятки, но я все же протянул руку к телефонной трубке и взял ее.

– Я могу прямо сейчас позвонить в нашу службу безопасности, чтобы вы не могли больше убивать невинных людей.

– Но вы этого не сделаете, – заявил Пес. – Потому что у нас с вами слишком много общего. Услышав мои слова, что у нас нет вообще ничего общего, он пожал плечами.

– Мы оба джокеры. Что еще вам нужно?

Он убрал пистолет в кобуру, поправил маску, поднялся из-за стола и спокойно покинул номер.

И, клянусь богом, я просидел так несколько бесконечных минут, пока не услышал, как в коридоре открылись двери лифта, – и только тогда положил трубку на место.

7 ФЕВРАЛЯ, КАБУЛ, АФГАНИСТАН

Сегодня с утра меня мучают сильные боли. Почти все наши отправились на экскурсию по разным историческим достопримечательностям, а я предпочел снова остаться в гостинице.

Наше турне… Что я могу сказать? Про Сирию писали газеты по всему миру. Контингент наших журналистов возрос вдвое – всем не терпелось узнать подробности произошедшего. В кои-то веки я не страдаю от того, что не видел этого своими глазами. Соколица рассказала мне, каково им пришлось.

Сирия сказалась на всех нас, и на мне тоже, так что боль, которая терзает меня, не только от рака. Временами я чувствую себя бесконечно усталым, оглядываюсь на прожитые годы и думаю: принес я хоть какую-нибудь пользу или все дело моей жизни было напрасно? Я пытался говорить от имени моих собратьев, взывать к разуму, порядочности и обыкновенной человечности, которая объединяет всех нас, и всегда был убежден, что спокойная уверенность в своих силах, упорство и отказ от насилия в долгосрочной перспективе принесут нам больше пользы. Сирия заставила меня усомниться… Как можно взывать к разуму человека вроде Нура аль-Аллы, пытаться достичь с ним какого-то компромисса, договориться с ним? Как можно уповать на его человечность, когда он вообще не считает тебя за человека? Если Бог есть, надеюсь, Он простит меня, но я очень жалею, что Hyp остался в живых.

Хирам на время покинул нашу группу, пообещав вновь присоединиться к нам в Индии, но сейчас он дома, в Нью-Йорке – улетел из Дамаска в Рим, а там пересел на «конкорд». Нам он сказал, что в «Козырных тузах» возникла непредвиденная ситуация, которая потребовала его личного присутствия, но я подозреваю, что Сирия потрясла его сильнее, чем ему хочется признать. По нашему самолету прошел слух, будто в пустыне Хирам вышел из себя и ударил генерала Сайида с куда большей силой, чем это было необходимо, чтобы остановить его. Билли Рэй, разумеется, считает, что Хирам ничего такого не сделал.

– Будь я на его месте, от мерзавца бы и мокрого места не осталось, – сказал он мне.

Сам Уорчестер категорически отказался разговаривать на эту тему и заявил, будто решил сделать короткую передышку потому, что ему «до смерти надоели голубцы из виноградных листьев», но, несмотря на шутливый тон, на его широком лысом лбу выступили бисеринки пота, а пухлые руки дрожали.

Надеюсь, короткая передышка поможет ему прийти в себя; за время нашего совместного путешествия я по-настоящему зауважал этого парня.

Однако если, как говорят, нет худа без добра, то, пожалуй, это безобразное происшествие имело одно положительное последствие: Грег Хартманн, побывав на волосок от гибели, похоже, чрезвычайно воспрянул духом. Последние десять лет его постоянно преследовал призрак Великого джокертаунского восстания 1976 года, когда он прилюдно «потерял голову». Мне его реакция показалась совершенно человеческой – ведь он только что стал свидетелем того, как обезумевшая толпа растерзала на куски женщину. Но кандидатам в президенты непозволительно плакать, горевать или впадать в ярость, как простым смертным, что доказал в семьдесят втором Маски [18]18
  Эдмунд Сикстус Маски (1914–1996) – американский государственный и политический деятель. В 1972 году пытался выдвинуться в кандидаты от Демократической партии, но получил недостаточную поддержку на первичных выборах.


[Закрыть]и подтвердил в семьдесят шестом Хартманн.

Возможно, после Сирии этот трагический инцидент наконец-то отступит в тень. Все, кто там был, в один голос утверждают, что Хартманн проявил себя образцом твердости, хладнокровия и отваги, не дрогнул перед лицом варварских угроз Нура. Все американские газеты опубликовали снимок, сделанный корреспондентом «Ассошиэйтед Пресс»: на заднем плане Хирам помогает Тахиону забраться в вертолет, а на переднем ждет своей очереди сенатор Хартманн – запорошенное пылью лицо сурово и непреклонно, рукав белой рубахи промок от крови.