Текст книги "Суета сует. Пятьсот лет английского афоризма"

Автор книги: Джордж Оруэлл

Соавторы: Гилберт Кийт Честертон,Олдос Хаксли,Бертран Артур Уильям Рассел,Джонатан Свифт,Уинстон Спенсер-Черчилль,Роберт Стивенсон,Чарльз Лэм,Томас Элиот,Квинси Де,Фрэнсис Бэкон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

6. Семь лекарств, врачующих тело: работа, постель, битва, езда верхом, хлеб, вино, сон.

7. Семь мерзостей: предатель, отступник, жестокосердный, пронырливый, псевдоучитель, дезертир, политик.

Триады

1. Три странности: карлик, великан, чужеземец.

2. Три опоры: верный друг, хорошая жена, крепкий корабль.

3. Три опасности: мир, плоть, дьявол.

Одно

(хорошее и плохое одновременно): сохраненная честь.

* * *

По природе я скептик и сенсуалист, а потому никак не могу взять в толк, как люди могут верить в невидимое и насиловать свои естественные склонности.

Каждый переводчик очевидным образом должен знать как язык, на который он переводит, так и язык, с которого переводит, однако он обязан вдобавок владеть неким таинственным промежуточным наречьем, который соединял бы эти два языка наподобие моста и позволял переводчику переходить с одного языкового «берега» на другой.

У каждого народа те кошки, каких он заслуживает.

Вся наша история и три четверти литературы – это прямое следствие политики вигов.

Даже если мыслительный процесс лишен какой бы то ни было практической цели, это – увлекательное занятие, которому есть смысл предаваться от нечего делать, когда нет ни темы для злословия, ни денежного интереса, ни увлекательного чтения.

Разница между хорошей и плохой автобиографией ничуть не больше, чем между превосходным и несъедобным омлетом.

Долг – это то, что всегда вызывало у меня приступ тошноты.

Богатство и мудрость сочетаются лишь в том случае, когда богатство не нажито, а унаследовано…

Силы покидают меня, высыпаясь точно опилки из разорванной куклы…

МАКС БИРБОМ

1872–1956

Дар критика в полной мере проявился у сэра Макса Бирбома, прозаика, эссеиста, карикатуриста, не в серьезных статьях, рецензиях, монографиях, а в литературной пародии; в классическом пародийном сборнике Бирбома «Рождественская гирлянда» (1912) «досталось» практически всем англоязычным писателям первой величины: Уэллсу, Беннетту, Голсуорси, Конраду, Честертону, Генри Джеймсу. Бирбому-пародисту, мастеру тонкой, порой язвительной иронии, не чужд и афористический дар: меткими и остроумными сентенциями, лишенными, впрочем, философской глубины Бэкона и Расселла, парадоксальности Джонсона, Уайльда, Честертона, пестрят его роман «Зулейка Добсон» (1911), театральные статьи и рецензии в «Сэтердей ревью» (1898), рассказы («Семеро»), эссе («Еще», «Все сначала», «И даже теперь») и подписи под карикатурами в книгах «Уголок поэтов» (1904), «Книга карикатур» (1907).

Я не знал ни одного гениального человека, которому бы не приходилось платить – физическим недугом или духовной травмой – за то, чем наградили его боги.

Можно, не рискуя ошибиться, сказать, что человечество делится на две категории: хозяева и гости.

В Оксфорде и Кембридже исподволь учат всему тому вздору, который с таким трудом выбивали из нас в школе.

У меня определенно сатирический темперамент: когда я над кем-то смеюсь, то очень мил; когда же делаю комплименты – до невозможности скучен.

Самую большую дань восхищения, какую только может отдать Шекспиру его французский переводчик, – это не переводить его вовсе. Даже рискуя не угодить Саре Бернар.

Чем человек менее жизнеспособен, тем он более чувствителен к искусству с большой буквы.

Женщины не так молоды, как они себя малюют.

В прошлом всегда есть что-то абсурдное.

Для подробного и исчерпывающего описания эпохи необходимо перо, куда менее талантливое, чем мое.

Она (Зулейка Добсон. – А.Л.) принадлежала к той категории женщин, которые, оказавшись на необитаемом острове, целыми днями ищут на песке отпечаток голой мужской ступни.

Завидуя гению, бездарь тешит себя надеждой, что гений все-таки плохо кончит.

Две женщины, которые любят одного мужчину, могут считаться членами одной масонской ложи.

Красота и страсть к знаниям никак не вступят в законный брак.

Американцы, бесспорно, имеют право на существование, но я бы предпочел, чтобы в Оксфорде они этим правом не пользовались.

Женщине, которая симпатизирует собакам, обычно не удается вызвать симпатию у мужчин.

Она принадлежит к тем женщинам, которые говорят: «Я ничего не смыслю в музыке, но должна сказать…»

Нельзя получить человека, поставив на задние ноги овцу. Но если поставить в это положение целое стадо овец, то получится целая толпа людей.

Заурядные святые обычно не сохраняются в памяти потомков, зато самые заурядные грешники живут в веках.

Из всех объектов ненависти самый ненавистный – когда-то любимая женщина.

Нет, кажется, на свете человека, который бы отказался позировать. Человек этот может быть стар, болен, нехорош собой, он может ощущать бремя ответственности перед нацией, а нация, в свою очередь, – переживать тяжелейший период своей истории – и тем не менее все эти доводы не помешают ему, не колеблясь, дать художнику согласие.

Быть суетным – значит заботиться о том, какое впечатление вы производите на окружающих. Быть самовлюбленным значит устраивать прежде всего самого себя.

Прошлое – это законченное произведение искусства безупречного вкуса и формы, начисто лишенное любых несообразностей.

Великие люди обыкновенно ничем от нас не отличаются – разве что ростом пониже.

Из всего бессчетного числа людей, что жило на нашей планете, не было ни одного человека, будь то персонаж исторический или легендарный, который бы умер со смеху.

Все, что стоит делать, уже делалось, поэтому теперь, мне думается, есть смысл обратить внимание на то, чего делать не стоит.

Я и без словаря цитат хорошо помню, что глаза – это зеркало души.

Жизненный опыт я черпаю прямо из жизни – быть может поэтому я так непозволительно груб.

Интересно, что бы они сделали со святым Граалем, если б нашли его?

«Так трусами нас делает раздумье»^[13] – особенно раздумье бунтарское.

Нет большего бедствия за обеденным столом, чем гость, который норовит пересказать все свои сны.

Многое говорит в пользу неудачи. Во всяком случае, она куда увлекательнее успеха.

Человек, который вносит в искусство что-то новое, жестоко за это расплачивается: к нему со всех сторон сбегаются эпигоны и продают его оригинальный вклад по дешевке.

Истинная индивидуальность рождается где угодно – только не у себя дома.

Пусть молодые время от времени бунтуют. Но было бы полезнее, если б они призывали не к лучшему будущему, а к лучшему прошлому…

В известном смысле своим благополучием литература обязана критике. Вернее так: хорошая критика литературе полезна, плохая – вредна.С другой стороны, только хорошая литература может иметь хороших критиков.

К сведению политиков. Коль скоро ораторским искусством владеют лишь немногие из вас, коль скоро лишь единицы способны выражаться ясно, гладко и без банальностей, было бы гораздо лучше (и для публики, и для вас самих), если бы вы обращались к народу, стоя за закрытым окном.

Премьера – почти такая же пытка, как вернисаж…

С великими мира сего трудно разговаривать. Они не владеют искусством светской беседы, а вы – искусством беседы на вечные темы.

Утонченные литературные мастера редко гениальны. Ведь гениальность небрежна, она, по самой сути своей, всегда тороплива. Гению не до утонченности…

Время, этот усердный художник, подолгу трудится над прошлым, шлифует его, отбирая одно и отбрасывая другое с большим тактом.

Не будем пренебрегать формой в литературе. Ведь это кубок, куда наливается вино.

В конечном счете, лишь благодаря ревностному служению единиц хорошие книги становятся классическими.

Моды образуют круг, и, двигаясь по этому кругу, мы всякий раз оказываемся дальше от самой последней моды, чем от давно устаревшей.

Комедия апеллирует к голове, трагедия – к сердцу.

Профессионализм – вещь очень опасная, ведь он подбивает следовать расхожим представлениям и пренебрегать своими собственными, стремиться к тому, чтобы нравиться другим, а не себе самому.

Трагедия маститого критика: задолго до того, как завоевано право так называться, утрачена связь и с жизнью, и с искусством. Мастит, а сказать нечего.

Жажда знаний и любовь к учителю – вещи разные.

Многие неразумные вещи естественны. Все естественное – в той или иной мере неразумно.

Всякий, кто любит все недосягаемое, рано или поздно его возненавидит.

Настороженность человека к сатире можно понять. Сатира всегда бесчестна, ибо является выражением ненависти ко всему тому, что безотчетно нами любимо.

Англия, мне кажется, – это единственная страна, в которой антипатриотическая пьеса пройдет «на ура»… ведь самомнение наше столь велико, что от унижения не страдает.

Некоторые писатели боятся банальностей. Я – нет. Ведь банальность – это не что иное как старая, испытанная временем мудрость.

Разрушать – это по-прежнему самая сильная из врожденных склонностей человека.

Только безумцы принимают себя всерьез.

БЕРТРАН РАССЕЛЛ

1872–1970

Философу, логику, математику, социологу, общественному деятелю, лауреату Нобелевской премии по литературе (1950) Бертрану Расселлу принадлежит немало мудрых мыслей, в которых дали себя знать постоянно видоизменяющиеся взгляды философа и политика. Были у Расселла и постоянные пристрастия: либерализм, индивидуализм, резко отрицательное отношение к христианству, ко всем без исключения «измам», непримиримость к войне и агрессии. В нашу антологию вошли высказывания Расселла из «Скептических эссе» (1935), из «Непопулярных эссе» (1950), из таких работ, как «Завоевание счастья», «Логика и знание», «Новые надежды в меняющемся мире», «Брак и мораль», «Мистика и логика», «Мысли о мыслях», «Свобода и власть», «Власть и индивидуальность», а также выдержки из статей и интервью Рассела, из его Нобелевской речи, из писем и воспоминаний о нем.

Скука – серьезная проблема для моралиста, ибо со скуки совершается по крайней мере половина всех грехов человечества.

Каждый человек окружает себя успокаивающими убеждениями, что вьются вокруг него, словно рой мух в жаркий день.

Совместимость жестокости с чистой совестью – предел мечтаний для моралистов. Поэтому-то они и выдумали ад.

Счастливая жизнь должна быть в значительной степени тихой жизнью, ибо истинная радость может существовать лишь в атмосфере тишины.

Уметь с умом распорядиться досугом – высшая ступень цивилизованности.

Непристойность – это все то, что повергает в ужас пожилого и невежественного судью.

Мысль не свободна, если ею нельзя заработать на жизнь.

Больше всего гордятся собой две категории людей: те, кто несчастлив, и те, кто страдает бессонницей.

То время, что он не проводит перед зеркалом, уходит у него на пренебрежение своими обязанностями.

Как это ни грустно, люди соглашаются лишь с тем, что их, по существу, не интересует.

Человек – существо доверчивое, он должен во что-то верить – не в хорошее, так в плохое.

Главный недостаток отцов: они хотят, чтобы дети ими гордились.

Нет ничего более утомительного и бесполезного, чем нерешительность.

Даже в цивилизованном обществе инстинкт единобрачия иногда дает о себе знать.

Наши эмоции обратно пропорциональны нашим знаниям: чем меньше мы знаем, тем больше распаляемся.

Патриотизм – это готовность убивать и быть убитым по самым тривиальным причинам.

Плохие философы могут иметь определенное влияние в обществе, хорошие – никогда.

Смысл философии в том, чтобы начать с самого очевидного, а закончить самым парадоксальным.

В нашем великом демократическом обществе по-прежнему бытует мнение, будто глупый человек большей частью честнее умного, и наши политики, используя этот предрассудок в своих интересах, притворяются еще более глупыми, чем они родились на свет.

Когда собеседник подчеркивает, что говорит правду, можете не сомневаться: он лжет.

Когда монашек, которые моются, не снимая купальных халатов, спрашивают, зачем такие предосторожности, ведь их никто не видит, они отвечают: «А боженька? Он-то все видит».

Человек, страдающий манией величия, отличается от нарцисса тем, что власть он предпочитает обаянию, стремится вызвать страх, а не любовь. К этому типу относятся многие безумцы и большинство великих людей.

Чем больше о нас говорят, тем больше хочется, чтобы о нас говорили. Приговоренному к смерти убийце разрешается прочесть в газетах отчет о судебном процессе, и он придет в ярость, если обнаружится, что какая-то газета уделила его делу недостаточно места… Политиков и литераторов это касается в той же мере.

Из всех видов предосторожности предосторожность в любви наиболее пагубна для счастья.

Органическая жизнь, как известно, развивалась от одноклеточного организма до философа, и развитие это, как нас уверяют, безусловно прогрессивное. Плохо только, что уверяет нас в этом философ, а не одноклеточное.

Из беседы с ученым мужем я всякий раз делаю вывод, что счастье нам не дано; когда же говорю с садовником, то убеждаюсь в обратном.

Патриоты всегда говорят о смерти за родину и никогда – об убийстве за родину.

Немногие могут быть до конца счастливы, не испытывая ненависти к другому человеку, нации, вероисповеданию…

Многие готовы скорее умереть, чем подумать. Часто, кстати, так и бывает.

Он (Антони Иден^[14]. – А.Л.) – не джентльмен: слишком хорошо одевается.

Предрассудки, которые принято именовать «политической философией», полезны, но при условии, что их не будут называть «философией».

В Америке каждый свято убежден в том, что выше него в социальной иерархии нет никого. Верно, но и ниже – тоже.

Мы живем двойной моралью: одну исповедуем, но не используем на практике, а другую используем, но исповедуем очень редко.

Никто никогда не сплетничает о тайных достоинствах других людей.

Нежелательно верить в гипотезу, когда нет решительно никаких оснований считать ее верной.

Я всегда считал респектабельных людей подлецами, и теперь каждое утро с тревогой разглядываю в зеркале свое лицо – нет ли на нем признаков подлости.

Я люблю математику за то, что в ней нет ничего человеческого, за то, что с нашей планетой, со всей вселенной ее, по существу, ничего не связывает. За то, что любовь к ней… безответна.

Зависть – основа демократии.

Всякая точная наука основывается на приблизительности.

Чувство долга необходимо в работе, но оскорбительно во многих других отношениях. Люди хотят, чтобы их любили, а не переносили с терпеливой покорностью.

Бояться любви, значит бояться жизни, а бояться жизни, значит быть на две трети мертвым.

Обитель для души может быть возведена лишь на очень прочном фундаменте нескончаемого отчаяния.

Машинам поклоняются, потому что они красивы; машины ценятся, потому что в них заложена мощь. Машины ненавидят, потому что они отвратительны, машины презирают, потому что они делают из людей рабов.

Если какая-то точка зрения широко распространена, это вовсе не значит, что она не абсурдна. Больше того. Учитывая глупость большинства людей, широко распространенная точка зрения будет скорее глупа, чем разумна.

Человек всю жизнь видит сны. Иногда, правда, он пробуждается на минуту, осовело смотрит на мир, но затем вновь погружается в сладкий сон.

Личное тщеславие рассеивается братьями, семейное – одноклассниками, классовое – политикой, национальное – поражением в войне. Однако человеческое тщеславие остается…

О человечестве мы думаем хорошо только потому, что человек – это прежде всего мы сами.

От страха способен избавиться лишь тот, кто знает свое место; величия может достигнуть лишь тот, кто видит свое ничтожество.

Побывав в Китае, я расцениваю лень как одно из самых главных достоинств человека. Верно, благодаря энергии, упорству человек может добиться многого, но весь вопрос в том, представляет ли это «многое» хоть какую-то ценность?

Искусство пропаганды в том виде, как его понимают современные политики, напрямую связано с искусством рекламы. Психология как наука во многом обязана рекламодателям.

В наших школах не учат самому главному – искусству читать газеты.

«Правильно жить» означает лицемерие, «правильно думать» – глупость.

Главный довод в пользу слова – уязвимость наших убеждений.

Религиозная терпимость достигнута только потому, что мы перестали придавать религии такое значение, как прежде.

В каждое начинание необходимо впрыснуть определенную дозу анархии – ровно столько, чтобы и застоя избежать, и распада не допустить.

Тщеславие – довод необычайной силы. «Смотри на меня» – одно из основополагающих человеческих побудителей.

Человек доказывает свое превосходство перед животными исключительно способностью к занудству.

Мы любим тех, кто ненавидит наших врагов, поэтому если бы у нас не было врагов, нам некого было бы любить.

Чтобы быть долгожителем, необходимо только одно: тщательно выбирать своих предков.

Всякое чувство, взятое в отдельности, – безумие. Здравомыслие можно было бы определить как синтез безумий… Тот, кто хочет сохранить здравомыслие… должен собрать в себе целый парламент всевозможных страхов, из которых каждый признавался бы безумным всеми остальными.

Вместо того, чтобы убивать своего соседа, пусть даже глубоко ненавистного, следует, с помощью пропаганды, перенести ненависть к нему на ненависть к какой-нибудь соседней державе – и тогда ваши преступные побуждения, как по волшебству, превратятся в героизм патриота.

Мы не говорим о вере, когда речь идет о том, что дважды два четыре или что земля круглая. О вере мы говорим лишь в том случае, когда хотим подменить доказательство чувством.

Современные философы напоминают мне бакалейщика, у которого я однажды спросил, как дойти до Винчестера. Выслушав меня, бакалейщик кликнул мальчика, который в это время находился в задней комнате: – Эй! Тут один джентльмен спрашивает дорогу в Винчестер.

– В Винчестер? – отозвался мальчик.

– Ага.

– Дорогу в Винчестер?

– Ага.

– В Винчестер, говорите?

– Да!

– Не знаю…

Он хотел удостовериться в существе вопроса, однако отвечать на него вовсе не собирался…

Наш страх перед катастрофой лишь увеличивает ее вероятность. Я не знаю ни одного живого существа, за исключением разве что насекомых, которые бы отличались большей неспособностью учиться на собственных ошибках, чем люди.

Неординарные люди равнодушны к счастью – особенно к чужому.

Во время кораблекрушения команда выполняет приказы своего капитана не задумываясь, ибо у матросов есть общая цель, да и средства для достижения этой цели очевидны и всем понятны. Однако если бы капитан, как это делает правительство, принялся разъяснять матросам свои принципы управления кораблем, чтобы доказать правомерность поступающих приказов, корабль пошел бы ко дну раньше, чем закончилась его речь.

В наш опасный век есть немало людей, которые влюблены в несчастья и смерть и очень злятся, когда надежды сбываются.

Когда путь от средств к цели не слишком велик, средства становятся не менее заманчивыми, чем сама цель.

Род людской – это ошибка. Без него вселенная была бы не в пример прекраснее.

ГИЛБЕРТ КИЙТ ЧЕСТЕРТОН

1874–1936

Парадокс – стихия Честертона, что бы он ни писал: романы или стихи, эссе или рассказы, трактаты или рецензии. При желании можно собрать целый том афоризмов писателя только из рассказов о патере Брауне или из монографии «Чарльз Диккенс», или из романа «Перелетный кабак». Афоризмы, включенные в антологию, взяты практически из всех жанров, в которых работал Честертон, однако в основном сюда вошли высказывания Честертона-эссеиста и журналиста: сборники «Защитник» (1901), «Назначение многообразия» (1920), «В общих чертах» (1928), «Пригоршня авторов» (1953) и «Вкус к жизни» (1963). (Эссе последних двух сборников печатались в английской периодике начала века.) В отдельную рубрику вынесена «Энциклопедия парадоксалиста» (по аналогии с «Энциклопедией циника» Уайльда).

Дело не в том, что мир стал гораздо хуже, а в том, что освещение событий стало гораздо лучше…

Легкомыслие нашего общества проявляется в том, что оно давно разучилось над собой смеяться.

Критики пренебрегают мудрым советом не бросаться камнями, если живешь в оранжерее.

Для детской натуры пессимиста каждая смена моды – конец света.

Цинизм сродни сентиментальности в том смысле, что цинический ум столь же чувствителен, сколь и сентиментален.

Растущая потребность в сильном человеке – неопровержимый признак слабости.

По-настоящему трусливы только те мужчины, которые не боятся женщин.

Возможна только одна биография – автобиография; перечень же чужих поступков и эмоций – не биография, а зоология, описание повадок диковинного зверя.

Хороший роман рассказывает читателю правду о главном герое, плохой – правду об авторе.

Никогда не ломайте забор, не узнав, зачем его поставили.

Воспитание детей всецело зависит от отношения к ним взрослых, а не от отношения взрослых к проблемам воспитания.

Страдание своим страхом и безысходностью властно влечет к себе молодого и неискушенного художника подобно тому, как школьник изрисовывает тетради чертями, скелетами и виселицами.

Постоянно подвергаться опасностям, которые нам не угрожают, давать клятвы, которые ничем нас не свяжут, бросать вызов врагам, которые нам не страшны, – вот фальшивая тирания декаданса, которая зовется свободой.

Любовь, по природе своей, сама связывает себя, а институт брака лишь оказал рядовому человеку услугу, поймав его на слове.

Издеваясь над ограниченностью, мы сами подвергаемся серьезной опасности сделаться ограниченными.

Простые люди всегда будут сентиментальны – сентиментален тот, кто не скрывает свои сокровенные чувства, кто не пытается изобрести новый способ их выражения.

Честность не бывает респектабельной – респектабельно лицемерие. Честность же всегда смеется, ведь все, нас окружающее, смешно.

Главный грех журналистики в том, что в своих статьях газетчик выставляет в ложном свете себя самого.

Все человеческие беды происходят от того, что мы наслаждаемся тем, чем следует пользоваться, и пользуемся тем, чем следует наслаждаться.

Они (современные философы. – А.Л.) подчиняют добро целесообразности, хотя всякое добро есть цель, а всякая целесообразность – это не более чем средство для достижения этой цели.

Газета, выходя чрезвычайно быстро, интересна даже своими просчетами; энциклопедия же, выходя чрезвычайно медленно, не интересна даже своими открытиями.

Скорость, как известно, познается в сравнении: когда два поезда движутся с одинаковой скоростью, кажется, что оба стоят на месте. Точно так же и общество: оно стоит на месте, если все члены его носятся как заведенные.

Установить непреложную истину в споре тем проще, что ее не существует в природе.

Раз человек учится играть в свое удовольствие, почему бы ему не научиться думать в свое удовольствие?

Сила всякого художника – в умении контролировать, укрощать свою несдержанность.

Человек может претендовать на ум, но претендовать на остроумие он не может.

Многие из тех, кто способен сочинить эпическую поэму, не способны написать эпиграмму.

Мы так погрязли в болезненных предубеждениях, так уважаем безумие, что здравомыслящий человек пугает нас как помешанный.

Для человека страсти любовь и мир загадка, для человека чувствительного – старая как мир истина.

Круглых дураков тянет к интеллекту, как кошек к огню.

Многие детективные романы не удаются именно потому, что преступник ничем не обязан сюжету, кроме необходимости совершить преступление.

Люди сентиментальные всякий день и час – самые опасные враги общества. Иметь с ними дело – все равно что ранним утром лицезреть бесконечную череду поэтических закатов.

Роман, в котором нет смертей, кажется мне романом, в котором нет жизни.

Если вам говорят, что какой-то предмет слишком мал или слишком велик, слишком красен или слишком зелен, чересчур плох в одном смысле и так же плох в противоположном, знайте: нет ничего лучше этого предмета!

В великом произведении всегда содержится простейшая истина в расчете на простейшее прочтение.

Хотя я вовсе не считаю, что мы должны есть говядину без горчицы, я совершенно убежден, что в наши дни существует куда более серьезная опасность: желание съесть горчицу без говядины.

Современному миру не суждено увидеть будущее, если мы не поймем: вместо того, чтобы стремиться ко всему незаурядному и захватывающему, разумнее обратиться к тому, что принято считать скучным.

Из чистого человеколюбия и возненавидеть недолго.

Серьезные сомнения чаще всего вызываются ничтожными мелочами.

Для поэта радость жизни – причина веры, для святого – ее плод.

В любви заимодавец разделяет радость должника…

Мы не настолько щедры, чтобы быть аскетами.

В великих битвах нередко побеждают побежденные. Те, кого побеждали к концу боя, торжествовали в конце дела.

Много говорят смиренные; гордые слишком следят за собой.

Безумными могут быть приключения; герой же должен быть разумным.

На свете нет слов, способных выразить разницу между одиночеством и дружбой.

Единственный шанс остаться в живых – не держаться за жизнь.

Единственный минус нашей демократии в том, что она не терпит равенства.

Какой смысл бороться против глупого тирана в Лондоне, если такой же тиран всевластен в семье?

Если уж делать, так делать плохо.

Тот, кто хочет всего, не хочет ничего.

В упоении победой забываются ошибки и возникают крайности.

Часто бывает, что плохие люди руководствуются хорошими побуждениями, но еще чаще, наоборот, – хорошие люди – плохими побуждениями.

Гораздо естественнее ведет себя тот человек, который машинально ест икру, чем тот, кто принципиально не ест виноград.

О безумце можно сказать все что угодно, кроме того что действия его беспричинны. Наоборот, сумасшедший во всем усматривает причину.

От глаз к сердцу проложена дорога, которая не проходит через интеллект.

На свете нет такого понятия, как неинтересная тема. Зато есть такое понятие, как безразличный человек.

Демократы ратуют за равноправие при рождении. Традиция выступает за равноправие после смерти.

Всякий консерватизм основывается на том, что если все оставить как есть, все останется на своих местах. Но это не так. Если хотя бы одну вещь оставить на своем месте, она претерпит самые невероятные изменения.

Вся разница между созданием и творением сводится к следующему: создание можно полюбить лишь уже созданным, а творение любят еще несотворенным.

Отбросив тщеславие и ложную скромность (каковую здоровые люди всегда используют в качестве шутки), должен со всей откровенностью сказать: мой вклад в литературу сводится к тому, что я переврал несколько очень недурных идей своего времени.

Энциклопедия парадоксалиста

Анархия. Анархия и творчество едины. Это синонимы. Тот, кто бросил бомбу, – поэт и художник, ибо великое мгновение для него превыше всего.

Английский радикализм всегда был скорее позой, нежели убеждением, – будь он убеждением, он мог бы одержать победу.

Англичане. Меня всегда до глубины души поражает странное свойство моих соотечественников: неоправданная самонадеянность в сочетании с еще более неоправданной скромностью.

Бедные и богатые. Бедные бунтовали иногда и только против плохой власти; богатые – всегда и против любой.

Благо. Единственное истинное благо – неоплатный долг.

Благотворительность. Способность защитить то, что незащитимо.

Вор чтит собственность. Он хочет ее присвоить, чтобы чтить еще больше.

Газеты не просто сообщают новости, но еще все подают в виде новостей.

Город. Современный город уродлив не потому, что это город, а потому, что это джунгли…

Десять заповедей. Если вы не хотите нарушить Десять заповедей, значит с вами творится что-то неладное.

Дураки. Карлейль говорил, что люди в большинстве своем дураки; христианство же выразилось точнее и категоричнее: дураки – все.

Женщины и мужчины. В женщине больше непосредственной, сиюминутной силы, которая зовется предприимчивостью; в мужчине больше подспудной прибереженной силы, которая зовется ленью…

Жизнь слишком хороша, чтобы ею наслаждаться.

Журналистика это фраза типа «лорд Джон скончался», адресованная людям, никогда не знавшим, что лорд Джон был жив.

Зло и добро. Зло подкрадывается, как болезнь. Добро прибегает запыхавшись, как врач.

Интеллектуалы делятся на две категории: одни поклоняются интеллекту, другие им пользуются.

Искусство это всегда ограничение. Смысл всякой картины в ее рамке.

Критик. Современный критик рассуждает примерно так: «Разумеется, мне не нравится зеленый сыр. Зато я очень люблю бежевое шерри».

Литература и беллетристика – вещи совершенно разные. Литература лишь роскошь, беллетристика – необходимость.

Мода. Любая мода – форма безумия. Христианство потому и немодно, что оно здраво.

Мужчины – люди, но Мужчина – женщина.

Надежда. Умение бороться в обстоятельствах, не внушающих ничего, кроме полнейшего отчаяния.

Насилие над человеком – это не насилие, а мятеж, ибо каждый человек – король.

Нелепость признак достоинства.

Память. По-настоящему мы вспоминаем лишь то, что забыли.

Парадокс напоминает о забытой истине.

Половая жизнь не приравниваема ко сну или к еде; если пол перестает быть слугой, он становится деспотом.

Прогресс. То, что мы называем «прогрессом», – это лишь сравнительная степень того, от чего не существует превосходной.

Психоанализ. Исповедь без отпущения грехов.

Пуританин. Человек, который изливает праведное негодование не на то, что следует.

Пуританин и католик. Пуританин стремится постичь истину; католик довольствуется тем, что она существует.

Свободная любовь. Стремление к свободной любви равносильно желанию стать женатым холостяком или белым негром.

Сноб и резонер. Сноб уверяет, что только на его голове настоящая шляпа; резонер настаивает, что только под его шляпой настоящая голова.

Сумасшедший. Человек, который лишился всего, кроме разума.

Традиция. Следовать традиции значит отдавать свои голоса самой загадочной партии – партии наших предков.

Убийца и самоубийца. Убийца убивает человека, самоубийца – человечество.

Увеселения. Ничто не наводит в наш век большего уныния, чем увеселения.

Угнетенные. Для угнетенных хуже всего те девять дней из десяти, когда их не угнетают.

Факт и фантазия. Факт – это то, чем человек обязан миру, тогда как фантазия, вымысел – это то, чем мир обязан человеку.

Фанатик тот, кто воспринимает всерьез собственное мнение.

Филантроп. Одно дело – любить людей, совсем другое – быть филантропом.

Христианский идеал это не то, к чему стремились и чего не достигли; это то, к чему никогда не стремятся и чего достичь необыкновенно сложно.

Художественный темперамент болезнь, которой подвержены все любители.

Человеколюбие. Из чистого человеколюбия и возненавидеть недолго.

Человечество это не табун лошадей, которых мы должны накормить, а клуб, в который мы должны записаться.

Юмор с трудом поддается определению, ведь только отсутствием чувства юмора можно объяснить попытки определить его.

УИНСТОН ЧЕРЧИЛЛЬ