Текст книги "Суета сует. Пятьсот лет английского афоризма"
Автор книги: Джордж Оруэлл
Соавторы: Гилберт Кийт Честертон,Олдос Хаксли,Бертран Артур Уильям Рассел,Джонатан Свифт,Уинстон Спенсер-Черчилль,Роберт Стивенсон,Чарльз Лэм,Томас Элиот,Квинси Де,Фрэнсис Бэкон
Жанр:
Афоризмы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)
Мы, англичане, отличаемся особой робостью во всем, что касается религии.
Вдовы – самые испорченные существа на свете…
Великое братство подкаблучников.
В мире нет ничего более обманчивого, чем то, что принято называть «усердием».
Читатель прочтет книгу с гораздо большим удовольствием, если будет знать, кто ее автор: негр или белый, холерик или сангвиник, женатый или холостяк.
Спорщики напоминают мне рыбу, которая, попав на крючок, вспенивает вокруг себя воду, пока не становится незаметной.
Несложно быть веселым, находясь на службе у порока.
Обычно политик – собеседник довольно скучный; в его рассуждениях столько логики и здравого смысла, что он быстро становится утомительным, а то и смешным.
Злословие и насмешка – вот что пользуется у публики неизменным спросом.
Нет более приятного упражнения для ума, чем благодарность; выражение благодарности сопровождается таким внутренним удовлетворением, что обязанность в полной мере искупается исполнением.
Истинный юмор умеет сохранить серьезную мину, тогда как все вокруг покатываются со смеху; фальшивый же, напротив, смешлив – зато серьезны те, кто ему внимает.
Евреи подобны гвоздям и затычкам в многоэтажном здании: хотя сами они большой ценности не представляют, без них здание не устоит.
Для страны не бывает испытания тяжелее, чем разделение правящих на два враждующих лагеря. В результате один народ, одна нация превращается в два народа, две нации – чужеродные и ненавистные.
Порой думаешь, что лучше быть рабом на галерах, чем остроумцем, особенно если остроумие это – плод выдумок наших литераторов, людей столь же высокообразованных, сколь и малоодаренных.
Расчетливому и равнодушному хитрецу проще убедить женщину, что он ее любит, и преуспеть, чем страстному влюбленному с его пылкими выражениями чувств.
Самая необузданная страсть у всех живых существ – похоть и голод; первая вызвана постоянным стремлением к воспроизводству себе подобных, вторая – к самосохранению.
Из всех представителей рода человеческого зависти и злословию более всего предаются плохие поэты.
Тот, у кого тонкий нюх на всякого рода намеки и выпады, принимает самые невинные слова за обман и подстрекательство – зато на вопиющие пороки и заблуждения обращает внимание только в книгах.
Смысл истинной дружбы в том, что радость она удваивает, а страдание делит пополам.
Раздельный кошелек у супругов – вещь столь же неестественная, как и раздельное ложе.
Женщина слишком чистосердечна и принципиальна, чтобы внять голосу рассудка…
Радушный сельский сквайр за полчаса отвесит вам вдвое больше поклонов, чем придворный за неделю. Точно так же супруги провинциальных судей придают не в пример большее значение светским условностям, чем целая армия герцогинь.
Наши достославные клубы зиждятся на еде и питье, то есть, на том, что объединяет большинство людей.
Самые неисправимые пороки – это те, которыми упиваются.
Тот, кто издевается над пьяным, ущемляет отсутствующего.
Имей мертвецы возможность прочесть хвалебные надписи на своих надгробиях, они бы умерли вторично – от стыда.
Хотя я всегда серьезен, что такое меланхолия, мне неведомо…
Когда смотришь на усыпанное звездами небо… философия взывает к религии, а религия добавляет прелести философии.
Я не считаю, что человек теряет время, не занимаясь государственными делами. Напротив, я придерживаюсь мнения, что мы с большей пользой потратим время, если займемся тем, что не вызовет шума, не привлечет внимания.
Стоит человеку умереть, как его немедленно забывают. Мертвецы не оставляют после себя никаких следов и забываются, как будто их никогда не было. Их не вспоминают бедные, о них не жалеют богатые, их не славят образованные. Ни государству, ни друзьям, ни родственникам они не нужны. Выясняется, что человечество могло обойтись даже без самых знаменитых покойников и что люди куда менее достойные могли совершить ничуть не меньше, чем они.
По кладбищам, могильным плитам и эпитафиям можно судить о нации, ее невежестве или благородстве.
Нет в природе явления более разнообразного и многоликого, чем женский головной убор.
Когда на трон садится добрый монарх, самое время издавать законы против беззакония власти.
Так я живу в этом мире – скорее зрителем, чем участником человеческого спектакля[2].
ФИЛИП ДОРМЕР СТЭНХОУП, лорд ЧЕСТЕРФИЛД
1694–1773
Афористический дар лорда Честерфилда, писателя, государственного деятеля, дипломата, в полной мере раскрылся в его «Письмах к сыну», писавшихся практически ежедневно с 1737 года на протяжении более 30 лет и опубликованных в 1774 году. Адресованные сыну писателя, Филипу Стэнхоупу, «Письма» представляют собой обширный свод просветительских наставлений и рекомендаций и отличаются проницательностью наблюдений, тонкой иронией и меткостью афористически выверенных характеристик. Помимо «Писем к сыну», афоризмы лорда Честерфилда взяты из некоторых эссе писателя, публиковавшихся в журналах «Здравый смысл» и «Мир» в 50-60-е годы, а также из «Максим» (1777) и «Характеров» (1777).
Министры – как солнце. Чем они ярче, тем сильнее обжигают.
Политики не питают ни любви, ни ненависти. Они руководствуются не чувствами, а интересом.
Чтобы управлять человечеством, нельзя его переоценивать – так оратор, если он хочет полюбиться публике, должен презирать ее.
Всякое собрание людей есть толпа, независимо от того, из кого она состоит… Разума у толпы нет, зато есть уши, которым следует льстить, и глаза, которым надлежит нравиться.
От перевода страдают все, кроме епископа.
Те, кто громче всего требуют свободы, хуже всего ее переносят.
Стиль – одежда мысли.
Кажущееся незнание часто является самой необходимой частью мирового знания.
Праздность – один из способов самоубийства.
Рана заживает быстрей, чем оскорбление.
Позаботься о пенсе, а уж фунт позаботится о себе сам.
Если можешь, будь умней других – только никому не говори об этом.
Советы редко принимаются с благодарностью; те, кто больше всего в них нуждается, реже всего ими пользуется.
Женщины гораздо больше похожи друг на друга, чем мужчины; все они, в сущности, тщеславны и похотливы.
В злословии, как и в краже, виноватым считается потерпевший.
Храни свои знания, подобно часам, во внутреннем кармане; не демонстрируй их, как демонстрируют часы, без всякого повода, с тем лишь, чтобы показать, что они у тебя есть.
Праздность – удел слабых умов.
Знания придают вес, способности – блеск, люди же, в большинстве своем, лучше видят, чем соизмеряют.
Чтобы завоевать расположение женщины, требуется одна и та же лесть; чтобы понравиться мужчине – всякий раз разная.
Насмешка – лучшее испытание для истины.
В вопросах брака и религии я не советчик – не хочу, чтобы из-за меня люди мучились и на земле, и на небе.
Лучшая защита от дурных манер – хорошее воспитание.
Хитрость – тайное прибежище бездарности.
Каждый человек ищет истину, но только одному Богу известно, кто ее нашел.
Даже не зная до конца самого себя, я знаю, как мало я знаю это хорошее и одновременно плохое, знающее и одновременно невежественное, разумное и одновременно безрассудное существо – Человека.
Предрассудки – наша любовница; разум же, в лучшем случае, – жена: мы часто слышим его голос, но редко к нему прислушиваемся.
Пусть мудрецы говорят все что угодно, но от одной крайности можно избавиться лишь впав в другую.
Неполноценность наших друзей доставляет нам немалое удовольствие.
Веди спокойную жизнь – и ты умрешь со спокойной совестью.
Молодые люди столь же склонны считать себя мудрыми, сколь пьяные – трезвыми.
Физические недуги – это тот налог, который берет с нас наша окаянная жизнь; одни облагаются более высоким налогом, другие – более низким, но платят все.
Радуйся жизни, наслаждайся каждой минутой ее – ведь удовольствия кончаются раньше, чем жизнь.
Куда бы мы ни шли, репутация наша – неважно, хорошая ли, дурная – нас обязательно опередит.
У человечества (как считал Плиний) только одна альтернатива: либо делать то, что заслуживает описания, либо написать то, что заслуживает прочтения.
Благодарность – это тяжкое бремя, лежащее на нашей несовершенной природе.
Немногие молодые люди познали науку любви и ненависти; любовь их – беспредельная слабость, роковая для предмета любви; ненависть – страстное, опрометчивое и бессмысленное насилие, роковое для самих себя.
Брак бывает лишь двух видов – по любви и по расчету. Если вы женитесь по любви, у вас определенно будет немало очень счастливых дней и, скорее всего, не меньше дней нелегких; если же – по расчету, счастливых дней у вас не будет вовсе. И нелегких, вероятнее всего, тоже.
Сами женщины не созданы для забот; их предназначение в том, чтобы брать на себя наши заботы.
Коль скоро отцы нередко уходят из семьи, безотцовщину едва ли можно считать несчастьем; учитывая же характер и поведение большинства детей, и бездетность – не самое тяжкое испытание в жизни.
Дети и придворные ошибаются много реже, чем родители и монархи.
Женская красота и мужской ум большей частью пагубны для их обладателей…
К дуракам и шутам я отношусь с огромным почтением: даже превосходное воспитание им не помеха.
Самый глупый человек на свете испытывает те же чувства, что и самый умный.
Не доверяй тем, кто полюбил тебя от всего сердца после первого же знакомства и без всякой видимой причины. Остерегайся также всех тех, кто стыдится высших добродетелей, выдавая их за свои слабости.
Немногие отцы по-настоящему пекутся о своих сыновьях – большинство предпочитает заботиться о сбережениях. Из тех же, кто действительно любит своих детей, мало кто знает, как это делается.
Если ты нащупал в человеке какую-то характерную черту, ни в коем случае не доверяй ему в том, что этой черты касается.
Разумный человек должен относиться к женщине, как к беззаботному, смышленому ребенку: с ней можно играть, веселиться, шутить, ей можно делать комплименты – но ни советоваться, ни говорить с ней на серьезные темы, ни доверять ей нельзя.
С подозрением относись к тем, кто во всеуслышание превозносит какую-то добродетель… А впрочем, такие люди далеко не всегда, заслуживают упрека в лицемерии. Мне не раз приходилось встречать праведников, которые действительно верили в Бога; задир, которые действительно отличались завидной храбростью; реформаторов, которые подкупали своей честностью; ханжей, которые вели исключительно добродетельный образ жизни.
То, что нравится тебе в других, понравится и другим в тебе.
На свете нет ничего более безрассудного, чем полугнев и полудоверие.
Люди, к светскому общению не привыкшие, по неопытности выдают своим видом то, о чем не распространяются на словах.
Сдержанность – черта крайне неприятная, несдержанность – крайне опасная.
Терпение совершенно необходимо деловому человеку, ведь многим гораздо важнее не заключить с вами сделку, а поговорить по душам.
Всякий, кто спешит, тем самым демонстрирует, что дело, за которое он взялся, ему не по зубам.
Учись опускаться до уровня тех, среди которых находишься.
Поношение, клевета никогда не ополчаются против непогрешимости; клевета преувеличивает, но не возникает на пустом месте.
С тем, кто молчит, – молчат; с тем, кто рассказывает все, – тоже молчат.
Мудрый человек живет своим умом и своим кошельком.
Истинное остроумие – качество столь редкое, что многие им восхищаются, большинство к нему стремится, все его боятся, а если ценят, так только в себе самом.
Если угождаешь, угождай каждому по-своему.
Трудно даже вообразить, сколько у тщеславия разнообразных способов отклониться от поставленной цели.
В погоне за похвалой лучшая приманка – скромность.
Тщеславие вызывает отвращение у всех по той простой причине, что оно всем без исключения свойственно, а два тщеславия не сойдутся никогда.
Сочинители афоризмов, в большинстве своем, красоту мысли ставят выше точности и справедливости.
Если когда-нибудь я поумнею, никто, никогда не увидит меня смеющимся.
Интерес к внутренней сути и презрение к внешнему виду – таковы должны быть отношения между разумным человеком и его книгами.
Бог свидетель, нам нелегко приходится в этой жизни, и терпение – это единственный способ жить по крайней мере не хуже.
СЭМЮЭЛЬ ДЖОНСОН
1709–1784
Для англичан библиограф, критик, журналист, поэт Сэмюэль Джонсон (или доктор Джонсон) и по сей день остается эстетическим и нравственным авторитетом «номер один»: выдержки из его эссе и поэм, жизнеописаний и политических памфлетов, путевых заметок и проповедей цитируются с той же легкостью и охотой, с какой мы цитируем «Горе от ума» или «Евгения Онегина». Во всем блеске дарование Джонсона раскрылось в жанре беседы, афоризма, остроумных эскапад, дошедших до нас благодаря другу писателя Джеймсу Босуэллу (1740–1795) и его книге «Жизнь Джонсона» – английского аналога «Разговоров с Гёте» Эккермана. Афоризмы Джонсона взяты также из журнала «Рассеянный» и рубрики «Бездельник», из предисловия к Шекспиру, из «Жизнеописания английских поэтов» (1779–1781), из философской повести «Расселас, принц Абиссинский» (1759), а также из книги «Анекдоты о покойном Сэмюэле Джонсоне», которую выпустила в 1786 году приятельница писателя Эстер Трейл.
Пока я писал свои книги, большинство из тех, кому я хотел их показать, отправились на тот свет – успех же, равно как и неудача, – пустой звук.
Вот что значит принципиальный человек! В церкви не был уже много лет, но, проходя мимо, обязательно снимет шляпу.
Истина – это корова, которая не дает скептикам молока, предоставляя им доить быков.
Да, сэр, Шерри[3] глуп, глуп от природы, однако за то время, что мы его знаем, он не терял времени даром – ведь такой непроходимой глупости в природе не существует.
Перечитайте ваши собственные сочинения, и если вам встретятся превосходно написанные строки, безжалостно их вычеркивайте.
Под пером Голдсмита[4] даже Естественная История превращается в персидскую сказку.
Ирландцы – народ справедливый: друг о друге они говорят только плохое.
Искусство афоризма заключается не столько в выражении какой-то оригинальной или глубокой идеи, сколько в умении в нескольких словах выразить доступную и полезную мысль.
Истинное удовлетворение похвала доставляет лишь в том случае, если в ней во всеуслышание повторяется то, что шепчет нам на ухо гордыня…
Мильтон был гением, который мог высечь колосса из гранитной скалы, но не мог вырезать женскую головку из вишневой косточки.
Мы хотим, чтобы нас любили, но восхищаться другими вовсе не расположены; мы водим дружбу с теми, кто, если верить их громким похвалам, всецело разделяет наши взгляды, однако сторонимся тех, кому этим взглядам обязаны.
Упрямое безрассудство – последнее прибежище вины.
Писатели – вот истинная слава нации.
Как правило, мужчине приятнее видеть накрытый к обеду стол, чем слышать, как его жена говорит по-гречески.
Коль скоро мы ощущаем превосходство советчика над собой, совет, даже самый дельный и нужный, редко вызывает у нас чувство благодарности… Мы с большей охотой переносим последствия собственной неосмотрительности, чем высокомерие советчика, возомнившего себя нашим добрым гением.
Драйден[5] любил балансировать на самом краю смысла.
Главное было придумать великанов и лиллипутов[6]: все остальное не составляло труда.
Жадность – удел стариков, которые первую половину жизни отдали развлечениям, а вторую – карьере.
То, что пишется без напряжения, обычно и читается без удовольствия.
Ничто так не способствует развитию скромности, как сознание собственной значимости.
Брак, чего греха таить, приносит немало огорчений, зато холостая жизнь напрочь лишена удовольствий.
Легче переносить зло, чем причинять его; по той же причине бывает легче чувствовать себя обманутым, чем не доверять.
Существует три разновидности критиков; первые не признают никаких литературных законов и о книгах и их авторах судят, руководствуясь лишь собственным вкусом и чувствами. Вторые, напротив, выносят суждения только в соответствии с литературными законами; третьи же знают законы, но ставят себя выше них – этим последним начинающий литератор и должен стараться угодить в первую очередь.
Они («Письма сыну» лорда Честерфилда. – А.Л.) учат морали шлюхи и манерам учителя танцев.
Удовольствие, которое способен доставить хороший собеседник, никоим образом не зависит от его знаний и добродетелей.
Писать следует начинать как можно раньше, ибо если ждать, пока ваши суждения станут зрелыми, вызванная отсутствием практики неспособность выразить взгляды на бумаге приведет к такому несоответствию между тем, что вы видите, и тем, что сочиняете, что, очень может статься, вы навсегда отложите перо.
Праздной жизнью я живу не столько потому, что люблю общество, сколько потому, что избегаю самого себя.
Самая удачная беседа – это та, подробности которой на следующий день забываются…
Даже остроумия ради никогда не следует выставлять себя в невыгодном свете; собеседники от души посмеются вашей истории, но, при случае, могут ее вам припомнить и вновь посмеяться – уже над вами.
Занятия литературой обыкновенно требуют неукоснительного прилежания и постоянного упорства, к чему ум наш привыкает разве что по необходимости и от чего наше внимание отвлекается ежесекундно, обращаясь к темам, куда более приятным.
Умным хочет быть всякий; те же, кому это не удается, почти всегда хитрят.
Огурец следует тонко нарезать, поперчить, полить уксусом – а затем выбросить за ненадобностью.
Любопытство – одно из самых непреложных и очевидных свойств мощного интеллекта.
Патриотизм – это последнее прибежище негодяя.
Поверьте, если человек говорит о своих несчастьях, значит тема эта доставляет ему определенное удовольствие – ведь истинное горе бессловесно.
Для богатых и сильных жизнь – это нескончаемый маскарад: все люди, их окружающие, носят маски; поэтому понять, что о нас думают другие, мы можем, лишь перестав подавать надежды и внушать страх.
Власть прельщает неистовых и гордых; богатство – уравновешенных и робких. Вот почему юность стремится к власти, а старость пресмыкается перед богатством.
Надеяться – огромное счастье; быть может даже, самое большое счастье на свете; но за надежду, как и за всякое удовольствие, приходится платить: чем большие надежды мы возлагаем, тем большее разочарование испытываем…
Уважения мы оказываем ровно столько, сколько его требуют.
Если ваш знакомый полагает, что между добродетелью и пороком нет никакой разницы, после его ухода нелишне пересчитать чайные ложки.
Поверьте мне на слово, эти чувствительные особы вовсе не рвутся сделать вам добро. Они предпочитают расплачиваться чувствами.
Литератор, сам по себе, – скучен; коммерсант – себялюбив; если же хочешь заставить себя уважать, следует совмещать литературу с коммерцией.
Если один человек стоит на земле, а второй барахтается в воде, то первый еще может спасти второго; когда же тонут оба, то каждый думает только о себе.
В том, что непосредственно не связано с религией или моралью, опасно долгое время быть правым.
Человек подчинится любой власти, которая освободит его от тирании своеволия и случайности.
Просьбу, с которой обращаются робкие, неуверенные в себе люди, легко отклонить, ибо проситель словно бы сам сомневается в ее уместности.
Для такого мелкого существа, каким является человек, мелочей быть не может. Только придавая значение мелочам, мы добиваемся великого искусства поменьше страдать и побольше радоваться.
Одному прохожему прочтите лекцию о нравственности, а другому дайте шиллинг, и вы увидите, который из двух зауважает вас больше.
Каждый человек вправе высказать свою точку зрения, а его собеседник, если он с ним не согласен, – пустить в ход кулаки. В противном случае на свете не было бы мучеников.
Разница между воспитанным и невоспитанным человеком заключается в том, что первого вы любите до тех пор, пока не найдется причина его ненавидеть, а второго, наоборот, сначала ненавидите, зато потом, если он того заслуживает, можете полюбить.
Все мы живем в надежде кому-нибудь угодить.
Тот, кто переоценивает себя, недооценивает других, а недооценивая, угнетает.
Там, где начинаются тайны, недалеко и до обмана.
Завтрашний день – это старый плут, который всегда сумеет вас провести.
Богатство, быть может, порождает больше обвинительных приговоров, чем преступлений.
Больше всего на свете женщины завидуют нашим порокам.
Если во второй раз пишешь на ту же самую тему, то поневоле противоречишь сам себе.
Малое может лишь забавлять, а если претендует на значительность, становится смехотворным.
Читающая нравоучения женщина сродни стоящей на задних лапах собаке: удивительно не то, что она этого не умеет, а то, что за это берется.
Когда мужчина, который был очень несчастлив в браке, женится вновь сразу после смерти жены – это торжество надежды над опытом.
Причина наших несчастий – не в сокрушительном ударе судьбы, а в мелких ежедневных неурядицах.
Если б не наше воображение, в объятиях горничной мы были бы так же счастливы, как и в объятиях герцогини.
Этой женщине по силам потопить девяностопушечный корабль – так она грузна и упряма.
Самыми нужными книгами оказываются те, которые мы готовы были бросить в огонь.
Дилемма критика: либо обидеть автора, сказав ему правду, либо, солгав, унизить себя самого.
Закон – это конечный результат воздействия человеческой мудрости на человеческий опыт.
Величайшее искусство жизни заключается в том, чтобы выиграть побольше, а ставить поменьше.
Любовь – это мудрость дурака и глупость мудреца.
Мы должны рассматривать человека не таким, каким хочется его видеть, а таким, каким он есть в действительности, – нередко подлым и всегда неуверенным в себе.
По любви обычно женятся лишь слабые люди.
Обычно чем человек веселее, тем он понятливее.
Нельзя ненавидеть человека, над которым можно посмеяться.
Нет на свете занятия более невинного, чем зарабатывать деньги.
Человека можно уговорить, но развеселить против его воли – нельзя.
Нужным советом обыкновенно пренебрегают, непрошеный же почитается наглостью.
Старость обычно хвастлива и склонна преувеличивать давно ушедшие в прошлое события и поступки.
Создается впечатление, что все, сделанное умело, далось легко – не потому ли набивший руку художник отступает в тень?
Только рискуя честью, можно стремиться к почестям.
Надо быть круглым идиотом, чтобы писать не ради денег.
Пока автор жив, мы оцениваем его способности по худшим книгам; и только когда он умер – по лучшим.
Писатель талантлив, если он умеет представить новое привычным, а привычное – новым.
Истинная цена помощи всегда находится в прямой зависимости от того, каким образом ее оказывают.
У людей, страдающих неполноценностью, благодарность превращается в своего рода месть; ответную услугу эти люди оказывают не потому, что им приятно вас отблагодарить, а потому, что тяжело чувствовать себя обязанным.
Что такое история человечества как не предлинное повествование о невоплотившихся замыслах и несбывшихся надеждах?
Независимо от того, по какой причине вас оскорбили, лучше всего не обращать на оскорбление внимания – ведь глупость редко бывает достойна возмущения, а злобу лучше всего наказывать пренебрежением.
Красота без доброты умирает невостребованной.
Чем больше книгу читают сегодня, тем больше ее будут критиковать завтра.
Так уж устроена жизнь, что мы счастливы лишь предвкушением перемен; сами же перемены для нас ничего не значат; они только что произошли, а мы уже жаждем новых.
Грусть лишь умножает самое себя. Так давайте же выполним свой долг и будем веселы.
Человек, который не любит себя сам, не заслуживает и нашей любви.
То, что нельзя исправить, не следует и оплакивать.
Плохо, когда человеку не достает разума; но плохо вдвойне, когда ему не достает души.
Когда мясник говорит вам, что сердце его обливается за родину кровью, он знает, что говорит.
Всякая самокритика – это скрытая похвала. Мы ругаем себя для того только, чтобы продемонстрировать свою непредвзятость.
Босуэлл: Что же тогда является поэзией, сэр?
Джонсон: Гораздо проще сказать, что поэзией не является. Ведь мы знаем, что такое свет; знаем – но сказать затрудняемся.
Есть люди, с которыми мы хотим порвать, но не хотели бы, чтобы они порывали с нами.
Все наши жалобы на несправедливость мира лишены оснований: я ни разу не встречал одаренного человека, который был бы обделен судьбой; в наших неудачах, как правило, виноваты только мы сами.
Прежде чем посетовать на то, что другие относятся к нам безо всякого интереса, давайте задумаемся, часто ли мы сами способствуем счастью других? Принимаем ли близко к сердцу чужие невзгоды?
Каждый человек должен жить по своим, для него одного установленным законам. Одним, например, фамильярность заказана; другие же могут позволить себе любую вольность.
От тлетворного дыхания критиков не задохнулся еще ни один гений.
Проходимец добивается успеха не столько из-за собственного хитроумия, сколько из-за доверчивости окружающих; чтобы лгать и обманывать, выдающихся способностей не требуется.
Не готовиться к смерти в зрелые годы – значит заснуть на посту во время осады; но не готовиться к смерти в преклонном возрасте – значит заснуть во время штурма.
Все мы любим порассуждать на тему, которая нас нисколько не занимает.
Семейное счастье – предел самых честолюбивых помыслов.
Все необычное быстро приедается. «Тристрама Шенди»[7] читали недолго.
Хотя ни один человек не способен убежать от себя самого, можно, по крайней мере, избежать излишних волнений. Надо быть падшим ангелом, который вдобавок научился лгать, чтобы распространяться о том, что, мол, «от беды не уйдешь».
Зависть – постоянная потребность ума, редко поддающаяся лечению культурой и философией.
Похвалу дают в долг, а лесть дарят.
Примечания часто необходимы – но необходимость эта вынужденная.
Я буду стремиться увидеть страдания мира, ибо зрелище это совершенно необходимо для счастья.
Похвала и лесть – это два гостеприимных хозяина; только первый поит своего гостя вдоволь, а второй спаивает.
Чем больше я знаю людей, тем меньшего от них жду. Поэтому теперь добиться от меня похвалы гораздо легче, чем раньше.
Автору выгодно, чтобы его книгу не только хвалили, но и ругали, – ведь слава подобна мячу, который перебрасывают через сетку; чтобы мяч не упал на землю, необходимо бить по нему с обеих сторон.
От человека, которого невозможно развеселить, добрых дел ждать не приходится.
Те, с кем мы делили радости, вспоминаются с удовольствием; тех же, с кем мы вместе переносили тяготы, – с нежностью.
Муха, сэр, может укусить – и даже больно – крупную лошадь, однако и тогда муха останется мухой, а лошадь – лошадью.
Этот человек[8] сел писать книгу, дабы рассказать миру то, что мир уже много лет рассказывал ему.
Образование шотландцев под стать хлебу в осажденном городе: каждый получает понемногу и никто не наедается досыта.
В наших школах трудно чему-то научиться: ведь то, что вбивается ученику с одного конца, выбивается с другого.
Если бы в эту комнату ворвался сумасшедший с палкой, мы бы с вами, разумеется, пожалели его, однако первым нашим побуждением было бы позаботиться не о нем, а о себе; сначала мы бы повалили его на пол, а уж потом пожалели.
Пусть лучше будут несчастливые, чем не будет счастливых вообще, а ведь именно это и произойдет при всеобщем равенстве.
Если вы хотите обидеть мало-мальски образованного человека, не называйте его негодяем; скажите лучше, что он дурно воспитан.
Страна, которой правит деспот, подобна перевернутому конусу.
Если вы бездельничаете, избегайте одиночества; если же одиноки – не бездельничайте.
Француз будет говорить вне зависимости от того, знает он, о чем идет речь, или нет; англичанин же, если ему нечего сказать, промолчит.
Когда он (Оливер Голдсмит. – А.Л.) не пишет, нет его глупее; когда же берется за перо – это самый умный человек на свете.
Можете мне поверить: по-настоящему навредить себе способны только мы сами.
В этом мире еще многое предстоит сделать и немногое узнать.
Под пенсией в Англии подразумевается жалкое денежное пособие, которое государство выплачивает своему подданому за государственную измену.
По-настоящему принципиальны только самые непрактичные люди.
Разнообразие – неисчерпаемый источник удовольствия.
Честность без знаний – слаба и бессмысленна, а знания без честности – очень опасны.
Почему-то мир так устроен, что о свободе громче всех кричат надсмотрщики негров.
Оттого-то мы и зовемся думающими существами, что часто пренебрегаем здравым смыслом и, позабыв о сегодняшнем дне, переносимся мыслями в будущее или далекое прошлое.
Пора признать, что не только мы обязаны Шекспиру, но и он нам, ведь нередко мы хвалим его из уважения, по привычке; мы во все глаза разглядываем его достоинства и отводим взгляд от его недостатков; ему мы прощаем то, за что другой подвергся бы жесточайшим нападкам.
Если бы знания дождем падали с неба, я бы, пожалуй, подставил руку; но охотиться за ними – нет, увольте.
Я не раз, со всей искренностью, говорил молодым людям: если хотите чего-то добиться, вставайте пораньше – сам же ни разу в жизни не подымался с постели раньше полудня.
Разумеется, наша жизнь скучна – в противном случае нам не приходилось бы постоянно прибегать к помощи огромного числа мелочей, чтобы хоть как-то убить время.
Тот, кто становится зверем, избавляется от боли, которой сопровождается человеческое существование.
Ощущать свое умственное превосходство – это такое удовольствие, что не найдется ни одного умного человека, который променял бы ум на состояние, каким бы огромным оно ни было.
Даже из шотландца может выйти толк – если отловить его молодым.
Гений чаще всего губит себя сам.
Даже у людей значительных и благородных первое чувство – любопытство. Первое и последнее.
Стоит нам получить все необходимое, как у нас, помимо нашего желания, разыгрывается искусственный аппетит.
Я не знаю ничего более приятного и поучительного, чем сравнивать опыт с ожиданием или отмечать разницу между идеей и реальностью.
Обет – западня для добродетели.
Наше воображение переносится не от удовольствия к удовольствию, а от надежды к надежде.
Обездоленные лишены сострадания.
Самолюбие – скорее заносчиво, чем слепо; оно не скрывает от нас наши просчеты, однако убеждает нас в том, что просчеты эти со стороны незаметны.
Доброта в нашей власти; увлечение – нет.
Чем меньше недостатков у нас, тем терпимее мы относимся к недостаткам других.
Основное достоинство человека – умение противостоять себе самому.
Мы любим обозревать те границы, которые не хотим преступать.
Если бы боль не следовала за удовольствием, кто бы терпел ее?
Нет ничего более безнадежного, чем развлечение по плану.
