Текст книги "Суета сует. Пятьсот лет английского афоризма"

Автор книги: Джордж Оруэлл

Соавторы: Гилберт Кийт Честертон,Олдос Хаксли,Бертран Артур Уильям Рассел,Джонатан Свифт,Уинстон Спенсер-Черчилль,Роберт Стивенсон,Чарльз Лэм,Томас Элиот,Квинси Де,Фрэнсис Бэкон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц)

Annotation

В сборнике впервые на русском языке представлено богатство и многообразие английской «изреченной мысли» на временном пространстве пяти столетий – мысли не только глубокой, оригинальной, остроумной, но и во многом прозорливой.

Суета сует. Пятьсот лет английского афоризма

Предисловие

ФРЭНСИС БЭКОН

РОБЕРТ БЕРТОН

ТОМАС БРАУН

ДЖОРДЖ САВИЛ, маркиз ГАЛИФАКС

ТОМАС ФУЛЛЕР

ДЖОНАТАН СВИФТ

ЭНТОНИ ЭШЛИ КУПЕР, лорд ШАФТСБЕРИ

ДЖОЗЕФ АДДИСОН

ФИЛИП ДОРМЕР СТЭНХОУП, лорд ЧЕСТЕРФИЛД

СЭМЮЭЛЬ ДЖОНСОН

ЭДМУНД БЕРК

СИДНЕЙ СМИТ

ЧАРЛЗ ЛЭМ

УИЛЬЯМ ХЭЗЛИТТ

ТОМАС де КУИНСИ

ТОМАС КАРЛЕЙЛЬ

ТОМАС БАБИНГТОН МАКОЛЕЙ

БЕНДЖАМИН ДИЗРАЭЛИ

МЭТЬЮ АРНОЛД

СЭМЮЭЛЬ БАТЛЕР

РОБЕРТ ЛЬЮИС  СТИВЕНСОН

ОСКАР УАЙЛЬД

ДЖОРДЖ БЕРНАРД ШОУ

ХИЛЭР БЕЛЛОК

МАКС БИРБОМ

БЕРТРАН РАССЕЛЛ

ГИЛБЕРТ КИЙТ ЧЕСТЕРТОН

УИНСТОН ЧЕРЧИЛЛЬ

ТОМАС СТЕРНЗ ЭЛИОТ

ОЛДОС ХАКСЛИ

СИРИЛ КОННОЛЛИ

ДЖОРДЖ ОРУЭЛЛ

УИСТЕН ХЬЮ ОДЕН

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Суета сует. Пятьсот лет английского афоризма

Предисловие

В этой книге читатель найдет немало всевозможных определений, в том числе и несколько определений афоризма. Принадлежат они разным авторам, писались в разное время, однако имеют между собой немало общего.

Лорд Честерфилд: «Сочинители афоризмов, в большинстве своем, красоту мысли ставят выше точности и справедливости».

Сэмюэль Джонсон: «Искусство афоризма заключается не столько в выражении оригинальной и глубокой идеи, сколько в умении в нескольких словах выразить доступную и полезную мысль».

Чарлз Лэм: «Самые блестящие каламбуры – это те, что наименее подвержены глубокому осмыслению».

Сирил Коннолли: «Тот, у кого люди вызывают любопытство, а не любовь, должны писать афоризмы, а не романы…»

Общее здесь – игровой, несерьезный характер афоризмов, их формальное совершенство, примат формы над содержанием. Прочтя эту книгу, читатель, надо думать, убедится: далеко не все афоризмы «наименее подвержены глубокому осмыслению», далеко не все сочинители афоризмов «красоту мысли ставят выше точности и справедливости».

Вместе с тем английские писатели и мыслители правы, подчеркивая, что всякий удавшийся афоризм ставит форму по крайней мере не ниже содержания. И в этом смысле афоризм во многом сродни пародии: он высмеивает, вышучивает – только не литературные клише, а житейские, не литературную прозу, а прозу жизни.

А для этого – сначала «убаюкивает» читателя, то есть использует стандартную, клишированную формулу, которую внезапно, порой всего одним словом, взрывает изнутри, выворачивает наизнанку, переиначивает. Формально – и это тоже роднит его с пародией – афоризм тем удачнее, чем больше он верен банальности по форме и чем меньше по содержанию, по сути. Например, у Уайльда: «По внешнему виду не судят только самые непроницательные люди», или «Надо иметь твердокаменное сердце, чтобы без смеха читать о смерти малютки Нелл». В первом случае Уайльд добавляет в банальную формулировку только частицу «не», во втором меняет «слезы» на «смех». Эффект – налицо.

Подобно тому, как пародия не существует без своего второго плана, без пародируемого материала, афоризмы (вроде приведенных выше) нередко накрепко привязаны к банальности, приевшейся мудрости, которую они, можно сказать, эксплуатируют.

Подобно тому, как пародийное мы порой, не разобравшись, принимаем за пародируемое, т. е. всерьез, за чистую монету, – и афоризм, особенно если он умело составлен, кажется нам поначалу чем-то давно и хорошо известным. Не потому ли даже самая абсурдная мысль, если она облечена в афористически четкую, законченную, непроницаемую форму, может на первый взгляд показаться здравой, выношенной?

Афоризм – во всяком случае, удачный афоризм – это всегда сюрприз. Читателю (или слушателю) может, фигурально выражаясь, быть преподнесен обыкновенный камень, уложенный в нарядный подарочный пакет, а может, наоборот, – драгоценная брошь, завернутая в газетную бумагу.

Разумеется, чтобы состояться, афоризму недостаточно переиначивать банальность. Он должен быть по возможности краток, емок и не только вышучивать пошлость, но и выстроить на ней, ее, так сказать, формальными средствами, свежую, оригинальную мысль. «Жизнь слишком хороша, чтобы ею наслаждаться», – заметил Честертон, не только переиначивая трюизм «если жизнь хороша, мы ею наслаждаемся», но и выражая этим – абсурдным на первый взгляд – заявлением свое глубоко выстраданное кредо, согласно которому философия оптимизма и эстетское наслаждение – вещи совершенно разные.

Итак, программа минимум для афоризма – высмеять пошлость на ее, так сказать, территории, программа максимум – создать емкую, остроумную, парадоксальную идею. Слово «парадокс», под которым понимается обычно суждение, противоречащее здравому смыслу, почему-то используется, лишь когда речь идет об афоризмах Уайльда, Честертона, Шоу, тогда как, строго говоря, никакой афоризм невозможен без парадокса, ибо парадокс здесь – понятие, что называется, формообразующее – это то формальнологическое противоречие, на котором всякий афоризм строится; противоречие между, как уже отмечалось, «банальной оболочкой» и «свежей начинкой», то самое противоречие, что и составляет главный сюрприз для читателя. Слова Уайльда: «Путь парадокса – это путь истины…» могли бы, тем самым, стать еще одним – быть может, самым точным – определением афоризма.

Впрочем, далеко не все включенные в сборник изречения, мысли, рассуждения афористичны и парадоксальны, далеко не все авторы нашей антологии умеют или считают нужным следовать формуле Честертона, писавшего: «Чтобы на истину обратили внимание, ее переворачивают вверх ногами». Многие мысли, с которыми познакомится читатель, не только не «перевернуты вверх ногами», но и, развивая метафору, «твердо, обеими ногами стоят на земле».

Быть может поэтому этой книге более подошел бы порядком затасканный подзаголовок «В мире мудрых мыслей» – он гораздо точнее определит содержание сборника «Английский афоризм», ведь собственно афоризмы из 33-х представленных здесь авторов писали немногие: Свифт («Рассуждения на темы серьезные и праздные»), Шоу («Афоризмы для революционеров», «Справочник начинающего революционера»), С. Батлер, лорд Галифакс, Томас Фуллер… Если бы этот сборник составлялся в соответствии с вышеприведенными определениями афоризма, то выбор наш поневоле ограничился бы Уайльдом, Шоу, Честертоном и, пожалуй, знаменитым доктором Джонсоном – афористами в классическом понимании этого слова.

Наша же задача была иной: представить – на русском языке впервые – богатство и многообразие английской, выражаясь словами Тютчева, «изреченной мысли» на временном пространстве пяти столетий; мысли не только глубокой, оригинальной, остроумной, но и меткой, дальновидной. В проблемы XX века, в нашу жизнь своими прозрениями «попадают» не только наши старшие современники: философ Бертран Расселл, поэт и критик Уистен Хью Оден, известные романисты и эссеисты Олдос Хаксли и Джордж Оруэлл (только жившие при «развитом социализме» могут по достоинству оценить оруэловскую «поправку» к марксистской доктрине: «все животные равны, но некоторые более равны, чем остальные»), критик Сирил Коннолли, политик, историк и писатель Уинстон Черчилль, но и такие авторы «давно минувших дней», как Бэкон и Свифт, Берк и Хэзлитт, Аддисон и Маколей, Лэм и Дизраэли.

Заранее предвидя упрек в «надерганности» многих включенных в сборник изречений, оторванности их от контекста, следует сразу же оговориться: предпочтение почти всегда отдавалось мыслям законченным, с контекстом романа, статьи, пьесы, автобиографии, эссе, письма, трактата, откуда они брались, или совсем не связанным, или связанным непрочно, условно, живущим, так сказать, самостоятельной жизнью.

Читатель, который ориентируется в английской литературе, найдет в этой книге немало изречений, умозаключений, bon mots, давно и хорошо известных, хрестоматийных, разошедшихся по многим, с завидным тщанием составленным английским и американским цитатным словарям, однако предстоит ему встреча и с новинками. Наряду с наблюдениями таких тонких психологов, как лорд Честерфилд, Уайльд, Уильям Хэзлитт, помимо исторических и философских экскурсов Маколея, Карлейля, Дизраэли, политических эскапад и парадоксов Берка, Черчилля, Оруэлла, читатель сможет познакомиться с практически неизвестными у нас суждениями философского и религиозного характера из записных книжек Сэмюэля Батлера, автора «Едгина» и «Пути всякой плоти», с малоизвестными афоризмами Свифта, с отрывками из воспоминаний Р.Л. Стивенсона, с мыслями о задачах и предназначении искусства и литературы Мэтью Арнолда, Макса Бирбома, Сирила Коннолли, Уистена Хью Одена, некоторых других писателей.

Афоризмам каждого автора предпослана короткая библиографическая справка, где указаны источники афоризмов и – в случае если автор мало известен или неизвестен вообще, как, скажем, Томас Фуллер, пастор Сидней Смит или критик Сирил Коннолли, – сжатый биографический экскурс.

Авторы «Суеты сует» расставлены по хронологическому принципу: начиная с XVI века, с Фрэнсиса Бэкона, и кончая XX, Уистеном Хью Оденом; афоризмы же (в пределах каждого автора) – по чисто произвольному: у каждого писателя своя «организация материала».

Составитель отказывается от распространенной за рубежом, да и у нас (см., например, Афоризмы. – М.: «Прогресс», 1966; составление Я. Берлина) практики располагать «крылатые изречения» по темам: Мир (Бэкон о мире, Свифт о мире, Уайльд о мире…), Прогресс, Родина, Любовь, Жизнь и Смерть, Искусство и т. д. – во-первых, так как видит в подобной регламентации определенное упрощение и – одновременно – насилие над материалом; во-вторых, поскольку не преследует этим изданием утилитарных целей (использование антологии афоризмов в качестве пособия, справочника для постигающего основы риторики политика-лектора-парламентария), а в третьих, потому что, по глубокому убеждению составителя и переводчика, «авторская» композиция, в отличие от тематической, лучше передает своеобразие каждого писателя, задает историческую и литературную преемственность, может быть прочитана как своего рода введение в историю английской мысли.

Преемственность в данном случае – это перекличка самых разных авторов и эпох, отталкивание, сближение, взаимопроникновение. Читатель станет свидетелем заочных, но от этого отнюдь не менее острых споров по поводу таких понятий, как «власть», «любовь», «искусство», «добро и зло», убедится, что английские писатели во все времена с большим недоверием относились к столь непререкаемым ценностям и добродетелям, как демократия, мужество, христианство, родина, патриотизм; обнаружит не только сходство тем и мотивов, но и самого хода мысли, даже образной системы: метафор, сравнений, гипербол. Но мы уже забегаем вперед…

ФРЭНСИС БЭКОН

1561–1626

Афоризмы мыслителя, ученого, государственного деятеля Фрэнсиса Бэкона взяты из «Распространения образования» (1605), из «Нового органона» (1620), основополагающего философского труда писателя, из многих эссе, вошедших в «Опыты и наставления» (1597–1625): «О смерти», «Об истине», «Об единстве в религии», «О мести», «О невезении», «О любви», «О мятежах и волнениях», «Об атеизме», «О предрассудках», «О хитрости», «О мудрости», «О подозрении», «О красоте», «О человеческой природе», «О похвале», «О смелости» и т. д., а также из письма Бэкона фавориту Елизаветы графу Эссексу.

Начавший уверенно кончит сомнениями; тот же, кто начинает свой путь в сомнениях, закончит его в уверенности.

Люди должны знать: в театре жизни только Богу и ангелам позволительно быть зрителями.

Вся наша нравственная философия – не более чем прислужница религии.

В гневе глупцы остры на язык, но богаче от этого не становятся.

Надежда – хороший завтрак, но плохой ужин.

Законы подобны паутине: мелкие насекомые в ней запутываются, большие – никогда.

Богатство – хорошая служанка, но негодная любовница.

Чем менее история правдива, тем больше она доставляет удовольствия.

Месть торжествует над смертью; любовь пренебрегает ею; честь ее домогается; печаль к ней стремится.

В темноте все цвета одинаковы.

Тот, кто лелеет месть, бередит собственные раны.

Ветхий завет считает благом процветание; Новый – напасти.

Больше всех мы льстим сами себе.

Поистине странное желание – добиться власти и потерять свободу.

Подобно тому как, идя к цели, все в природе движется стремительно, а достигнув ее, успокаивается, – и добродетель неистова лишь в припадке тщеславия; обладая властью, она уравновешенна и спокойна.

Отвага не держит слова.

Лекарство бывает хуже болезни.

Поверхностность в философии склоняет человеческий ум к атеизму, глубина – к религии.

Избегать суеверий – суеверие.

Нет большего вреда для державы, чем принимать хитрость за мудрость.

Если себялюбец греет себе на огне ужин, то пламя охватывает весь дом.

Выбрать время – значит сэкономить время.

Французы умнее, чем кажется, а испанцы кажутся умнее.

Возрасту вызов не бросишь.

Подозрения сродни летучим мышам – они появляются лишь с наступлением сумерек.

Человек часто скрывает свою сущность, иногда ее преодолевает и очень редко подавляет.

Красота – как драгоценный камень: чем она проще, тем драгоценнее.

В мире мало дружбы – и меньше всего среди равных.

Чтение делает человека цельным, беседа – находчивым, занятие литературой – точным.

Слава подобна реке: все легкое и мимолетное удерживается на поверхности, все тяжелое, основательное идет ко дну.

Мир – мыльный пузырь, а жизнь человеческая меньше пяди.

Тот, кто ковыляет по прямой дороге, опередит бегущего, что сбился с пути.

Дело судьи – истолковать закон, а не даровать его.

Нет ничего страшней страха.

Взрослые боятся смерти, дети – темноты. Страх перед тем и другим подогревается сказками.

Зависть не знает выходных.

Любить и быть мудрым – невозможно.

Тот, кто щадит врага, не щадит самого себя.

Имеющий жену и детей – заложник судьбы.

Плох тот путешественник, который, выйдя в открытое море, считает, что земли нет нигде.

В жизни – как в пути: самая короткая дорога обычно самая грязная, да и длинная немногим чище.

Молчание – добродетель глупцов.

Каждый человек, по моему разумению, является должником своей профессии.

Благоденствие не обходится без страхов и неприятностей, а тяготы не лишены радостей и надежд.

В истинной красоте всегда есть изъян.

Чем легче добыча, тем тяжелей кошелек.

Что самое главное в государственных делах? – Смелость. Что на втором и третьем месте? – Тоже смелость. И вместе с тем смелость – дитя невежества и подлости.

На высокую башню можно подняться лишь по винтовой лестнице.

Что, в сущности, дурного в том, что себя мой друг любит больше, чем меня?

Деньги – как навоз: если их не разбрасывать, от них не будет толку.

Без удобного случая не было бы вора.

Настоящая смелость редко обходится без глупости.

С какой стати человеку любить свои оковы, пусть бы даже из чистого золота?

В тяжелые времена от деловых людей толку больше, чем от добродетельных.

Сам по себе муравей – существо мудрое, но саду он враг.

Наше поведение сродни заразной болезни: хорошие люди перенимают дурные привычки, подобно тому как здоровые заражаются от больных.

Бывает, что человек отлично тасует карты, а играть толком не умеет.

Как в природе, так и в государстве, легче изменить сразу многое, чем что-то одно.

Легковерный человек – обманщик.

Вылечить болезнь и извести больного.

Совершая недостойные поступки, мы становимся достойными людьми.

Отвага всегда слепа, ибо не видит опасностей и неудобств, – а стало быть, дурна советом и хороша исполнением.

Для молодых людей жены – любовницы; для людей средний лет – спутницы жизни, для стариков – сиделки.

Жалок тот, у кого мало желаний и много страхов, а ведь такова участь монархов.

Нововведения подобны новорожденным: на первых порах они необычайно нехороши собой.

Как верно заметил Эзоп: «Муха села на спицу колесницы и воскликнула: „Боги, какую пыль я подняла!“»

Богатство не может быть достойной целью человеческого существования.

Нет более удачного сочетания, чем немного глупости и не слишком много честности.

Друзья – воры времени.

В Писании говорится, что мы должны прощать врагов наших, но нигде не сказано, что мы должны прощать наших друзей.

Тот, кто любит говорить с друзьями начистоту, потребляет в пищу собственную душу.

Что есть суеверие как не упрек небес?

Чем меньше заслуга, тем громче похвала.

Великим мира сего необходимо заимствовать чужие мысли, ибо своими собственными они не располагают.

Человеческий ум поклоняется четырем идолам: идолу времени, идолу логова, идолу рынка и идолу театра.

Любовь вознаграждается либо взаимностью, либо скрытым, глубоко укоренившимся презрением.

Все люди делятся на две категории: одним легче подмечать различия, другим – сходство.

Управлять природой можно лишь подчиняясь ей.

Тот, кто не хочет прибегать к новым средствам, должен ожидать новых бед.

Геройство – понятие искусственное, ведь смелость относительна.

Опасность требует, чтобы ей платили удовольствиями.

Богатство для добродетели – все равно что обоз для армии; от него не избавишься, его не сбережешь; в походных условиях он – обуза; позаботившись о нем, можно упустить победу, а то и потерпеть поражение.

Человек и впрямь похож на обезьяну: чем выше он залезает, тем больше он демонстрирует свою задницу.

В той же мере, в какой люди должны бояться злого языка остроумца, остроумец должен бояться людской памяти.

Всякий, кто любит одиночество, – либо дикий зверь, либо Господь Бог.

В мирное время сыновья хоронят отцов, в военное – отцы сыновей.

Подобно тому как деньгами определяется стоимость товара, словами определяется цена чванства.

Я много думал о смерти и нахожу, что это – наименьшее из зол.

РОБЕРТ БЕРТОН

1577–1640

«Анатомия меланхолии» (1621) задумывалась викарием оксфордского собора святого Фомы Робертом Бертоном как медицинский трактат о меланхолии, «врожденном недуге каждого из нас», однако в результате, рассматривая проявления меланхолии в религии, в любви, в политике, Бертон создал универсальный философский труд, из которого и взяты приведенные ниже изречения.

Свои постные книги они нашпиговывают салом из других книг.

Мы, как лодочник, гребем в одну сторону, а смотрим в другую.

Тот, кто тачает башмаки, сам ходит босиком.

Все поэты – безумцы.

Умереть – чтобы сократить расходы.

Холостая жизнь – ад, женатая – чума.

Боги любят наблюдать за тем, как великий человек борется с лишениями.

У всего на свете… есть две ручки; за одну следует держаться, за другую – нет.

Хороший совет может дать всякий. Он обходится дешево.

От неба все места далеки одинаково.

…Приводить в данном случае пример – все равно что зажигать на солнце свечу.

Никакой канат, никакая, даже самая толстая проволока неспособны так сильно тянуть и так прочно удерживать, как любовная сеть.

Когда сын выругался, Диоген ударил отца.

Англия – рай для женщин и ад для лошадей; Италия – рай для лошадей и ад для женщин.

Страх перед высшими силами удерживает в повиновении.

Одна религия так же правдива, как любая другая.

Не будь одиноким, не будь праздным…

У каждого человека есть хороший и плохой ангел, которые сопровождают его по жизни.

Тщеславие, эта нестерпимая, мучительная жажда успеха, есть великая пытка для ума и состоит из зависти, гордости и алчности. Это высокое безумие, сладкий яд.

Каждая ворона считает своего птенца самым прекрасным на свете.

Чистая совесть – постоянный праздник.

У желаний нет выходных.

Что может быть глупее, чем жить по-собачьи, а умереть по-королевски.

Без отчаянья нет монаха.

Берегись смирившегося врага.

Все грехи сопряжены с удовольствием и признают свою вину, только зависть не знает ни вины, ни удовольствия.

Хотя они (философы. – А.Л.) пишут contemptu gloriae^[1], поставить свое имя под созданным ими трудом они не забывают.

Не делай из себя дурака ради того, чтобы развеселить других.

Надежда и терпение… две самые мягкие подушки, на которые мы можем в лишениях преклонить голову.

Он готов подняться на виселицу, если петлей будет ее подвязка…

Тот, кто обращается к судье, держит волка за уши.

Влюбленные ссорятся – любовь возгорается.

Любовь… объединяла земли, строила города, рожала детей… но если ее ущемить, она опрокидывает троны, разрушает города, сносит дома, губит целые семьи…

Бедность – наследница Музы.

Если у нее вздернут нос – она прелестна; если нос крючковатый – очаровательна; если она мала ростом и сутула – бесподобна; если высока и мужеподобна – нет ее краше; если тронулась рассудком – мудра; если пребывает в постоянной злобе – добра и покорна…

Все ее недостатки суть сплошные достоинства.

Величайший враг человека – человек, который по наущению нечистой силы становится волком, дьяволом для себя и для других.

При виде убийцы мертвецы обливаются кровью.

Насколько же перо более жестоко, чем меч!

Есть гордость в унижении, когда гордишься тем, что гордиться нечем.

Каждый из нас для себя – человек, для остальных – дьявол.

Болезни и печали приходят и уходят, но суеверная душа не знает покоя.

Болезнь, мать скромности, напоминает нам о том, что мы смертны.

Когда мы находимся на вершине славы и благополучия, она легонько дергает нас за ухо – дескать, одумайтесь.

В одиночестве человек – либо святой, либо дьявол.

Дураки и безумцы обыкновенно говорят правду.

Плачущая женщина вызывает не больше жалости, чем хромающий гусь.

Почему зевота одного вызывает зевоту другого?

Мы не способны изречь ничего такого, что бы уже не было сказано… Наши поэты крадут у Гомера… Последнее ведь всегда лучше первого.

Мельник не видит всей воды, что течет через его мельницу.

Если есть ад на земле, то он в сердце меланхолика.

ТОМАС БРАУН

1605–1682

Медик, философ, литератор, богослов, выпускник Падуанского и Лейденского университетов, сэр Томас Браун – автор ряда крупных и – для своего времени – иконоборческих богословских и философских работ: «Religio Medici» «Религия медика», 1642), «Вульгарные ошибки, или исследование многих догм и прописных истин» (1646), а также «Христианская мораль», изданная через много лет после его смерти, в 1716 году, и переизданная в 1756 г. Сэмюэлем Джонсоном, который, как и Р.Л. Стивенсон полтора столетия спустя, был большим почитателем и собирателем мудрых, большей частью мрачноватых изречений и прозрений Брауна.

Природа ничего не делает просто так.

На сотворение мира ушло шесть дней, на разрушение же придется потратить никак не меньше шести тысяч лет.

Под миром я разумею не трактир, а лечебницу, то место, где не живут, но умирают…

Человек, доживший до семидесяти или восьмидесяти лет, может вдруг испытать живой интерес к миру, ибо только теперь ему стало известно, что есть мир, что мир может дать и что такое быть человеком.

Жизнь – это чистое пламя, мы живем с невидимым солнцем внутри нас.

Все наше тщеславие в прошлом. Все великие перемены уже произошли, и времени на выполнение давних замыслов может не хватить.

Мир для меня не более чем сон или кукольный театр… Все мы, если вдуматься, фигляры и скоморохи…

Человек – благородное животное, изысканное в прахе своем, несравненное в могиле… с равным блеском и помпой отмечающее дни рождения и смерти, не гнушающееся и ратного подвига, достойного низменной природы своей.

Все мы чудовища, то бишь, люди и звери одновременно.

Ступайте с осторожностью и с оглядкой по узкой и извилистой тропе Добра.

Во мне скрывается еще один человек, который постоянно сердится на меня.

Недостатки, в которых мы обвиняем других, смеются нам же в лицо.

Сердце человеческое – это то место, где затаился дьявол.

Вереница удовольствий коротка… у радости изменчивый лик.

Дабы испытать истинное счастье, мы должны отправиться в очень далекую страну, подальше от нас самих…

Беды набивают мозоли… несчастья скользят под ногами, либо падают на наши головы, как снег.

Все мы стараемся изо всех сил, чтобы не выздороветь, – ведь выздоровление от всех болезней есть смерть.

Привязанность не должна быть слишком зоркой… любовью не занимаются в очках.

Если бы вещи воспринимались такими, какие они есть в действительности, телесная красота значительно бы поблекла.

На свете найдется немало людей, для которых мертвый враг испускает благовоние и которые в мести находят мускус и янтарь.

Человек может владеть истиной, как владеют крепостью, и все же будет вынужден эту истину, как крепость, сдать.

Не думаю, чтобы нашелся хотя бы один человек, который попал в рай со страху.

То, что для одного – Вера, для другого – безумие.

В этот мир мы приходим в муках, но ведь и покидаем его не без труда…

Покуда мы не разлучены со смертью, нам не страшны никакие беды.

Давняя привычка жить восстанавливает нас против смерти.

ДЖОРДЖ САВИЛ, маркиз ГАЛИФАКС

1633–1695

Писатель, политик, острослов Джордж Савил, маркиз Галифакс – автор многочисленных, в свое время влиятельных памфлетов и эссе: «Характер приспособленца» (1688), «Анатомия эквивалента» (1688), «Женский дар, или Советы дочери» (1688), «Письмо раскольнику в связи с Декларацией религиозной терпимости Его величества» (1686), «Характер короля Карла II» и, прежде всего, монументального труда «Политические, моральные и прочие размышления», откуда и взяты афоризмы, выстроенные по тематическому принципу.

Человек

Человеку, который все называет своими именами, лучше на улицу не показываться – его изобьют как врага общества.

В наше время, когда про человека говорят, что он «знает жизнь», подразумевается, что он не слишком честен.

Разум

Тот, кто не пользуется разумом, – ручное животное; тот, кто им злоупотребляет, – дикий зверь.

Нет для нас ничего более отталкивающего, чем разум, когда он не на нашей стороне.

В неразумный век разум, выпущенный на свободу, губителен для его обладателя.

Наибольшая польза от нашего разума состоит в том, чтобы догадаться, что думают о нас другие. Догадаться частично – опасно; полностью – увы, грустно.

Память

Знай мы, что человеку свойственно помнить, мы бы знали, что ему свойственно делать.

Хорошим воспитанием наша память не отличается.

Желание, чтобы нас помнили после смерти, суетно, поэтому не удивительно, что желанием этим обыкновенно пренебрегают.

Надежда

С надеждами следует поступать так же, как с домашней птицей: подрезать ей крылья, чтобы она не могла перелететь через забор.

Надежда – это добрый обман: в минуту разочарования мы злимся, но в целом без надежды не может быть удовольствия.

Надежда – обычно плохой поводырь, хотя и очень хороший спутник.

Репутация

Невидимое существо, что зовется «Доброе имя», суть дыхание всех тех, кто хорошо о нас говорит.

Тот, кто пренебрегает злословием, более всего его заслуживает.

Семья

Лучше допустить оплошность самой, чем указать на ошибку мужу.

Даже самая прочная семья – не прочнее карточного домика.

Обычно любовь быстро выдыхается, особенно когда ей приходится идти в гору, от детей к родителям.

Когда находишься среди детей, следует быть настороже, как будто это не собственные дети, а заклятые враги.

Мир

Человек, который отошел от мира и располагает возможностью наблюдать за ним без интереса, находит мир таким же безумным, каким мир находит его.

Своеобразие хорошо себя чувствует дома, но за забором ему делать нечего.

Мир – это не более чем тщеславие, принимающее разные обличья.

Дураки и мошенники

Колесо истории крутят дураки и мошенники… они правят миром. Они и есть мир.

Дурак не вступает в диалог с самим собой. Первая же мысль захватывает его, не дождавшись ответа второй.

Иные головы так же легко сносятся ветром, как шляпы…

Дурака, занятого делом, утихомирить сложнее, чем буйного помешанного.

Рвение мошенника делает его таким же уязвимым, как невежество – дурака.

Если б у мошенников не было дурацких воспоминаний, они бы так не доверяли друг другу.

Проглотить обман способны многие, но разжевать его – лишь единицы.

Удача

Тот, кто не доверяется случаю, немногое сделает плохо, но и немногое сделает.

Разумный риск – самая похвальная сторона человеческого благоразумия.

Значительным людям лучше стрелять дальше цели, ничтожным – ближе.

Мудрость

Тот, кто владеет собой, владеет миром.

Если хочешь быть мудрым, всегда держи врага в поле зрения.

Что может быть важнее для мудреца, чем хорошая память?

Отрицательные эмоции…

Память и совесть всегда расходились и будут расходиться в том, следует ли прощать обиды.

Гнев разжигает фантазии, да так, что можно обжечься…

Злость, как и похоть, в приступе своем не знает стыда.

Гнев никогда не бывает без причины, но причина эта редко бывает убедительна.

В нескольких собравшихся вместе людях накапливается жестокость, которой нет и быть не может у каждого в отдельности.

При дворе

Когда монарх доверяет подданому государственную тайну, тот не должен удивляться, услышав по себе поминальный звон.

Монарх, который не желает преодолеть трудность понимания, вынужден преодолевать опасность доверия.

Придворные так много времени уделяют своей хитрости, что забывают про хитрость своих врагов.

Королевский двор – это общество знатных и модных нищих.

Не место красит человека…

Тот, кто считает себя недостойным своего места, будет его недостоин.

Не бывает двух более разных людей, чем один и тот же человек, когда он еще только претендует на какое-то место и когда он уже его занял.

Высокое положение оказывает на нас столь разлагающее влияние, что отказываться от него не в нашей власти.

Зависимость одного великого человека от другого, более великого, – логика, простому человеку неподвластная.

Власть без любви – вещь страшная. Такой власти служат из страха – так же, как индейцы преклоняются хищным зверям и демонам.

Свобода

Хотя лень рабского подчинения для абсолютного большинства людей имеет свою прелесть, тот, кто создан из более благородной материи, не приемлет никакие блага мира без свободы.

Добиться свободы и сохранить ее можно лишь той ценой, какую человечество, как правило, платить не готово.

Свобода отличается таким неотразимым обаянием, что мы находим в ней красоту, которой она, быть может, не обладает… Впрочем, не будь она красавицей, мир не сходил бы по ней с ума.

Государство – это я?

Управление государством – занятие жестокое. Добрый нрав в таком деле лишь помеха.

В могучем теле народа душа может до времени дремать, ничем себя не проявляя, но стоит Левиафану восстать, как она, подобно хищному зверю, вырвется на свободу и тут уж уговаривать ее, оказывать ей сопротивление бесполезно.

Даже самая прогрессивная партия – это заговор против нации.

Большинство людей идут в партию по невежеству, а выйти не могут от стыда.