Текст книги "Суета сует. Пятьсот лет английского афоризма"

Автор книги: Джордж Оруэлл

Соавторы: Гилберт Кийт Честертон,Олдос Хаксли,Бертран Артур Уильям Рассел,Джонатан Свифт,Уинстон Спенсер-Черчилль,Роберт Стивенсон,Чарльз Лэм,Томас Элиот,Квинси Де,Фрэнсис Бэкон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

Сначала мы получаем результат от изучения природы, а в дальнейшем рассматриваем природу исключительно сквозь призму получения результата.

Невыразительные картины, как и скучные люди, непременно высоконравственны.

Когда человек живет в атмосфере преследований и доносов, он сам бросается в пропасть от одного только страха, что его туда сбросят.

Дэфо говорил, что в его время сотни тысяч рыжих деревенских парней готовы были драться с папством до последней капли крови, понятия не имея, что такое «папство» – человек или лошадь.

Сквернословие – это косвенное выражение преклонения.

Притворство столь же необходимо для ума, как одежда для тела.

Молчание – особое искусство беседы.

Если человек лишен учтивости, вы оказываетесь в его власти.

Смерть наступает задолго до смерти, ведь распадаться мы начали на много лет раньше… смерть же предает земле то немногое, что от нас осталось.

ТОМАС де КУИНСИ

1785–1859

Литературная известность (для своего времени скандальная) критика, очеркиста, романиста, переводчика, Томаса де Куинси основана главным образом на «Исповеди английского опиомана» (1822), в которой писатель – впервые в литературе – делится опытом курильщика опиума, подробно описывая посещавшие его видения. Помимо «Исповеди» и «Автобиографии» (1834–1853), первоначально печатавшихся в «Блэквудз-мэгэзин», журнале, где де Куинси активно сотрудничал с первых же дней его существования, в антологию афоризма вошли отрывки как из обширного эссеистического наследия писателя(«Эссе о поэтах. Александр Поуп», «Протестантство», «Письма молодому человеку», «Убийство как высокое искусство», «О стуке в ворота в „Макбете“»), так и мемуарного: «Портреты современников» (1847, 1848) – статьи и воспоминания о Колридже, Лэме, о кумире де Куинси – Вордсворте.

Из «Исповеди англичанина-опиомана»

Нет ничего более отталкивающего для чувства англичанина, чем лицезреть, как выставляются напоказ моральные язвы или шрамы, как срывается «драпировка», которой стыдливо прикрыли их время и снисходительность к человеческим слабостям. Быть может, потому в большинстве своем подобные исповеди исходят от женщин сомнительного поведения, проходимцев и мошенников.

Что может быть более нелепым, чем все разговоры о том, что, дескать, выпивка туманит голову? Напротив, голову туманит трезвость…

Я глубоко убежден: нет такого понятия, как полная забывчивость; след, отпечатавшийся в памяти, неизгладим.

Чем больше мы отягощаем память, тем она становится сильнее; чем больше мы ей доверяем, тем более она заслуживает доверия.

Лучше перенести десятки тысяч издевательств и глумлений, чем всего один раз испытать нестерпимую и непрекращающуюся боль, причиненную собственной совестью.

Вина и горе инстинктивно прячутся от общественного взгляда; они предпочитают уединение и тайну – и даже выбирая могилу, нередко отделяют себя от более зажиточных и благополучных обитателей кладбища.

Обида вовсе не всегда предполагает чью-то вину. Все зависит от повода и планов, которыми руководствовался обидчик, а также от смягчающих обстоятельств, тайных или явных, обиде предшествовавших; все зависит и от того, насколько с самого начала было сильно искушение и насколько успешно и искренне, на словах или на деле, обидчик с этим искушением боролся.

Философ не должен смотреть на мир глазами ограниченного существа, который называет себя «светским человеком» и который полон узких и эгоистических предрассудков, связанных с его происхождением и воспитанием. Философ должен быть человеком всеобъемлющим, одинаково относящимся к людям высокого происхождения и низкого, к образованным и необразованным, к виноватым и безвинным.

Нельзя отрицать того, что Лондон в своем внешнем обличьи, как и все огромные города, невыразимо груб, жесток и гадок.

…Оксфорд-стрит^[10], мачеха с каменным сердцем, ты, что упиваешься вздохами сирот и пьешь слезы детей…

Тот, кто говорит о быках, и во сне видит одних быков…

Состояние вечной, безумной спешки, преследование земных, сиюминутных интересов могут разрушить то величие, что заложено во всех людях.

Ни в одном человеке способности не раскроются до тех пор, пока он не научится жить в уединении. Чем больше уединения, тем человек сильнее…

Из «Автобиографии»

Смерть производит гораздо более тяжелое воспоминание летом, чем в другое время года… ибо яркое солнце, тропическое буйство природы и мрак, холод могилы – несовместимы.

Как правило, самые глубокие мысли и чувства доходят до нас не прямо, и не в абстрактной форме, а в сложных, запутанных сочетаниях совершенно конкретных ассоциаций, между собой нерасторжимых.

Во всей вселенной не сыщешь такого Ареопага справедливости и отвращения ко всему бесчестному, как английская толпа.

Двусмысленность, встречающаяся почти в каждой нашей фразе, – это не придирчивый казуист, а напротив, одноглазая служанка истины… Двусмысленность указывает на ограниченность выражений, понимаемых слишком общо или слишком туманно, настаивает на необходимости выбирать между значениями, дублирующими друг друга.

Бывает таинственное состояние души, вызванное истинным страданием. В этом состоянии мы, словно святотатства, избегаем красочных описаний, случайных разговоров и стремимся (по крайней мере должны стремиться) к уединению.

Горе не демонстрирует своих язв; унижение не пересчитывает обид.

Первенствует та литература, что апеллирует к простейшим чувствам, а не та, что копается в сложных мыслях.

Критики… этот жалкий, суетливый, ушлый народец, который считает своим высшим долгом не направлять общество, а всячески, с рабским низкопоклонством, ему подчиняться, потакать всем его капризам…

Два главных секрета в искусстве прозы:

1. Искусство зависимости второго шага от первого;

если писатель хочет добиться живости и естественности повествования, он должен прежде всего думать о связях, соединениях.

2. Предложения должны следовать одно за другим таким образом, чтобы модифицировать друг друга;

письменное красноречие должно строиться по закону отражения.

Существует литература знания и литература силы. Функция первой – наставлять; второй – побуждать. Если первая – это руль, то вторая – весло или парус… Литература знания вьет свои гнезда на земле, где их смывает наводнение, крошит плуг; литература силы – под куполом храма или на вершинах деревьев, где ей не грозит осквернение и клевета.

Публика – плохая гадалка.

Книги, говорят нам, должны наставлять и развлекать. Ничего подобного! Настоящая литература демонстрирует силу, ненастоящая – осведомленность.

Стоит человеку встать на путь убийства – и грабеж покажется ему пустяком.

Каин – гений первой величины, ведь это он изобрел высокое искусство убийства.

У всякого несовершенства есть свой идеал, свое совершенство.

Пренебрегайте пониманием, если оно противоречит всем остальным свойствам вашего интеллекта. Понимание, как таковое, каким бы полезным и необходимым оно ни было, является не только самой ничтожной, но и самой ненадежной способностью человеческого разума.

Всякое действие лучше всего измеряется, объясняется и предупреждается реакцией на себя.

Человек не вправе считать себя философом, если на его жизнь ни разу не покушались.

Если рассматривать убийство как искусство, то его конечная цель – та же, что и трагедия по Аристотелю: «очистить сердце посредством жалости и ужаса».

Подвижная часть населения – это, как правило, люди знатные; люди же низкого происхождения составляют ядро любой нации. Они – ее лицо, ее – до времени скрытый – характер.

Поразительно, какой огромный урожай новых истин можно собрать посредством глубоких чувств. Человек, глубоко чувствующий, видит те же предметы, что и мы, но более ясно, более отчетливо…

Более всего обращает на себя внимание не тот автор, который извлекает новые истины, а тот, который пробуждает в нас зыбкие очертания тех старых истин, что до времени дремлют в нашем сознании…

Грабитель, который забрался ночью в лавку армейского портного, может на обратном пути сколько угодно любоваться переливающимися в лунном свете золотыми галунами и эполетами. На языке полиции его преступление называется «предумышленным ограблением», и только. Непомерное увлечение цитатами – явление того же порядка.

ТОМАС КАРЛЕЙЛЬ

1795–1881

В подборку афоризмов Томаса Карлейля, публициста и историка, философа и переводчика немецкой литературы, романиста и просветителя, критика литературного и социального, одного из наиболее разносторонних и авторитетных авторов в английской литературе прошлого века, вошли высказывания из таких основополагающих трудов писателя, как «Sartor Resartus» (1836), «История французской революции» (1837), «Чартизм» (1839), «Герои, культ героев и героическое в истории» (1841), «Прошлое и настоящее» (1843), «Современные памфлеты» (1830), а также из менее известных исторических, критических и философских работ: «История Фридриха Великого» (1838–1865), «Рихтер» (1827), «Характеристики», из эссе «Произведения Гёте», «Шиллер», «Сэр Вальтер Скотт», «Приметы времени», из дневников, из обширного эпистолярного наследия Карлейля, из книги воспоминаний «Карлейль в старости».

Поэт без любви – физическая и метафизическая нелепица.

С помощь цифр доказать можно все что угодно.

Любая реформа, кроме моральной, бесполезна.

Хорошо описанная жизнь – такая же редкость, как и хорошо прожитая.

Поэзия и религия – продукт тонких кишок.

Три составные современной цивилизации: порох, печатный станок, протестантство.

Писатель – тот же священнослужитель.

Гениальность – это прежде всего выдающаяся способность быть за все в ответе.

Счастлив тот народ, чьи анналы отсутствуют в исторических книгах.

Долгое время Франция была деспотией, смягчаемой эпиграммами.

Тяготы способны перенести сотни людей, благополучие – лишь единицы.

Здоровая ненависть негодяев…

Человек не может быть неисправимо плохим, если он хотя бы раз от души смеялся.

Не будь рабом слов.

Публика – немощная старуха. Пусть себе брюзжит и капризничает.

Все беды происходят от нашей значительности; несмотря на все наши старания, мы не в состоянии спрятать Вечное за Сиюминутным.

Анархия, сколько бы она не положила голов, победы одержать не может.

Я и не претендую на постижение вселенной – она во много раз больше, чем я… Людям следует быть скромнее.

Наличные – не единственная связь человека с человеком.

Демократия – это необходимость мириться с тем, что управляют нами не герои.

История мира – это биография великих людей.

Экономика – наука зловещая…

Из всех наций на свете англичане – самые глупые в беседе и самые умные в деле.

Железная рука в бархатной перчатке…

Нет между людьми закона более нравственного, чем закон власти и подчинения.

Правительство – это машина: для голодных – собирающая налоги, для сытых – доходы.

История – это квинтэссенция сплетни.

Человек только и живет надеждой; надежда, по сути, – его единственная собственность.

Метафизика – это попытка ума подняться над умом.

Новая точка зрения всегда оказывается в меньшинстве…

Настоящее – это суммарно взятое прошлое.

Все великие народы консервативны: с недоверием относятся к нововведениям, склонны не доверять фактам.

Главный орган человеческого тела, незыблемая основа, на которой держится душа, – это кошелек.

Молчание глубоко, как Вечность; разговоры мелки, как Время.

Глупость и хорошее пищеварение – незаменимые качества для борьбы с лишениями.

Здоровое понимание… поверяется не логикой, а интуицией, ибо цель понимания – не доказательство, а знание и вера.

Благословен тот, кто нашел свое дело в жизни; большего нам не дано.

Мир – это старуха, что каждый медный грош принимает за золотую гинею.

Золотой дождь размывает все границы.

Крах вселенной может погубить нас лишь однажды.

Там (в Америке. – А.Л.) они режут друг другу глотки только потому, что одни предпочитают держать слуг всю жизнь, а другие – менять каждую неделю.

Речь – удел человека; молчание – удел Бога; но и зверя, и смерти…

А потому мы должны постигнуть оба искусства.

Самая большая вина – не сознавать свою вину.

Нет более печального доказательства ничтожности человека, чем неверие в великих людей.

Правильно во всех отношениях сказано: всякого человека судят по вере его. И по неверию.

Из всех прав самое неопровержимое – это право умного (силой ли, уговорами ли) вести за собой дурака.

Утешение ничтожества: «На мой век хватит».

Если человек знает меру, он знает все.

Всякая королевская корона всегда была и будет терновым венцом.

Демократия по природе своей – самоотречение: в конечном счете, она стремится к нулю.

Самое страшное неверие – это неверие в самого себя.

Не доверяйте тому, кто не чтит старой одежды.

Сентиментальные люди – самые бессмысленные из смертных…

Всякое величие бессознательно – в противном случае оно стоит малого или не стоит ничего.

Природа не терпит лжи.

Самый несчастный человек – это тот, для кого в мире не нашлось работы.

Благочестие и кислая мина – вещи разные.

Пусть будущие поколения оглядываются на нас с жалостью и с несказанным удивлением.

На нашем лучезарном небосклоне всегда сыщется темное пятно – и это наша собственная тень.

Никто не знает, как поступит Толпа, тем более – она сама.

Великий человек – это символ, слагаемое идеалов своего века. Покажите мне гения – и вы покажете мне век, его взрастивший.

Есть неразумные люди, которые кричат: «Мир! Мир!», когда никакого мира нет и в помине. Но как назвать тех, кто кричит: «Мир? Ведь говорил же я тебе, что мира нет и быть не может!»?!

Все обездоленные должны уяснить себе только одно: быть обездоленным глупо.

Человек, наделенный чувством юмора, видит обычную жизнь, даже самую невыразительную, в новом – веселом и нежном – свете; для него все сущее имеет обаяние и смысл.

Ни один человек в глубине души не хочет несправедливости; все мы так или иначе стремимся к добру, пусть оно и искажено до неузнаваемости…

Двое-трое – это уже Общество. Один станет Богом, другой – дьяволом, один будет вещать с кафедры, другой – болтаться под перекладиной.

Если бы Иисус Христос явился сегодня, никто бы не стал его распинать. Его бы пригласили к обеду, выслушали и от души посмеялись.

ТОМАС БАБИНГТОН МАКОЛЕЙ

1800–1859

«Великим апостолом филистеров» называл Мэтью Арнолд Томаса Маколея, авторитетного историка, критика, политического деятеля, придерживавшегося и в политике, и в истории, и в литературе взвешенных, охранительных позиций, автора монументального пятитомного труда «История Англии от вошествия на престол Якова II» (1849–1861). Высказывания и афоризмы Маколея взяты главным образом из его «Критических и исторических очерков», вышедших отдельной книгой в 1843 году и первоначально публиковавшихся в «Эдинбургском обозрении»: «О Мильтоне» (1825), «О Томасе Муре и его биографии лорда Байрона» (1831), «О Николо Маккиавелли» (1827), «О лорде Бэконе» (1837), «Монологи Саути» (1830), «Гражданская неправоспособность евреев», «Фридрих Великий» и др. В подборку вошли также отрывки из писем Маколея и выдержки из его выступлений, главным образом в парламенте.

Цель ораторского искусства – не истина, но убеждение.

Галерея (парламент. – А.Л.), где сидят репортеры, стала четвертой властью империи.

Насильное подчинение колоний обычно обходится дороже, чем они того стоят.

Католическая церковь превосходно понимает то, чего никогда не понимала никакая другая церковь, – как использовать энтузиастов.

Пуританин ненавидел травлю медведей не потому, что медведю было больно, а потому, что публике было весело.

В любую эпоху самых злостных представителей рода человеческого следует искать среди народных вождей.

С расцветом цивилизации приходит в упадок поэзия.

Вероятно, ни один человек не может быть поэтом, не может даже любить поэзию, если он, хотя бы в малой степени, не душевнобольной.

Нет зрелища более смехотворного, чем британская общественность, охваченная очередным приступом высокой морали.

«Не возлюби соседа своего, а возлюби жену его» – такова мораль, которую мы вынесли из поэзии лорда Байрона.

Я не буду доволен собой до тех пор, пока не создам чего-то такого, что хотя бы на несколько дней затмит модный роман у изголовья юной леди.

Нет ничего более бессмысленного, чем сентенция на общую тему.

Хорошее правительство – не то, которое хочет сделать людей счастливыми, а то, которое знает, как этого добиться.

Нет ничего более благодатного для народа, чем свобода торговли – и ничего более непопулярного.

Его воображение напоминало крылья страуса – он мог бежать, но подняться в воздух был не в состоянии.

Больше всего вероятности решить вопрос правильно – это решить его свободно.

Его ум был устроен таким образом, что все ничтожное представлялось ему великим, а все великое – ничтожным.

Один акр земли в Мидлсексе стоит целой империи в Утопии.

Лучшее доказательство добродетели – безграничная власть без злоупотреблений.

Он (Ричард Стил. – А.Л.) был мошенником среди ученых и ученым среди мошенников.

Те, кто сравнивает век, в котором им выпало жить, с золотым веком, существующим лишь в нашем воображении, могут рассуждать о вырождении и крахе; но тот, кто хорошо осведомлен о прошлом, никогда не станет отчаиваться по поводу настоящего.

Ваша (американская. – А.Л.) конституция – сплошные паруса и ни одного якоря.

Знания достигаются не быстрым бегом, а медленной ходьбой.

Большой ум, как и большая гора, первыми ловят и отражают утреннее солнце.

К тем, кому мы изменяем, мы испытываем то особое чувство злобы, которое во все времена было присуще отступникам.

Во флоте Карла II были джентльмены и моряки. Но моряки не были джентльменами, а джентльмены – моряками.

Проломленный череп в Колд-Бат-Филдсе производит на нас большее впечатление, чем все колониальные войны империи вместе взятые.

Умные… всегда с большим подозрением взирали и на ангелов, и на демонов толпы.

В наше время многие политики имеют обыкновение с апломбом рассуждать о том, будто народ не заслуживает свободы до тех пор, пока не научится ею пользоваться. Это умозаключение сделало бы честь дураку из старой сказки, который решил не идти в воду, пока не научится плавать. Если рабы будут ждать свободы до тех пор, пока они не поумнеют, ждать придется долго…

Первые плоды, собранные плохим хозяином, часто посажены хозяином хорошим.

Зло наказуемое хуже зла санкционированного, ибо оно оказывает пагубное воздействие на характер человека. Если первое зло – болезнь социальная, то второе – универсальная.

Единственный недостаток Макиавелли состоит в том, что в своих политических изысканиях он анализирует средства более подробно и взвешенно, чем цели.

В плохие времена у людей отбирают все подряд; в хорошие – оставляют все самое худшее и дорогое.

Всякий тиран настолько заинтересован в том, чтобы свой народ мог грабить только он сам, средства, которыми достигается эта цель, настолько ясны и просты, что людям, быть может, живется лучше при самой жестокой тирании, чем при анархии.

Наши правители будут более всего способствовать прогрессу нации, если ограничатся своими непосредственными, законными обязанностями.

Литераторы перестали обхаживать отдельных людей и начали обхаживать общественное мнение. Раньше они льстили, теперь заискивают.

Между гражданскими привилегиями и политической властью нет, если вдуматься, никакой разницы.

Обвинить… целую категорию людей в том… что они не патриоты – та же логика, какой руководствуется волк по отношению к ягненку. Это все равно что обвинить устье реки в отравлении ее истоков.

При деспотическом правлении люди вынуждены искать у своей партии той защиты, какую они по идее должны были получать от государства, а потому нет ничего удивительного в том, что любовь к родине они переносят на любовь к партии.

Правители должны не обвинять людей в отсутствии патриотизма, а сделать все от себя зависящее, чтобы они стали патриотами.

Мы часто забываем, что та же самая слабость, та же самая нерешительность, из-за которой мы предпочитаем настоящее будущему, делает нас не только хуже хорошей религии, но и лучше плохой.

Подобно тому, как у каждого климата имеются свои болезни, у каждой профессии есть свои, присущие только ему искушения… Так вот, в профессии писателя соединились искушения игрока и нищего.

Общество, как нам иногда кажется, постоянно приобретает в знаниях, и хвост его находится сейчас там, где еще несколько поколений назад была голова. Но ведь между головой и хвостом расстояние нисколько не сократилось…

Когда плохое правительство приходит на смену хорошему, разница поначалу не ощущается в полной мере ведь достоинства и добродетели, порожденные хорошей конституцией, могут на какое-то время эту конституцию пережить… Первые годы тирании еще пожинается урожай, посаженный в последние годы свободы.

Нет более убедительного доказательства того, что человечество пошло по ложному пути, чем два величайших события Средних веков: изобретение пороха и печатного станка.

Философия, которая способна научить человека быть совершенно счастливым, испытывая непереносимую боль, гораздо лучше той философии, которая боль смягчает… Философия, которая борется с алчностью, гораздо лучше философии, которая разрабатывает законы об охране собственности.

Тщетно надеяться, что может быть написана такая конституция, при которой любой избранник получит большинство голосов, а любой закон – единодушную поддержку.

Нет силы более разрушительной, чем умение представлять людей в смешном виде.

Всякое правительство, которое пытается достичь большего, добьется меньшего.

Каковы средства достижения политической цели? Их только две: вознаграждение и наказание. Вознаграждению и наказанию подвластно все в этом мире. Все, кроме сердца.

Причины ссоры множатся на глазах.

Существует поразительная аналогия между лицами и характерами людей. В природе не бывает двух одинаковых лиц, и в то же время лишь очень немногие лица значительно отличаются от остальных… То же и с характерами. И здесь число характеров необозримо, однако по-настоящему самобытных людей единицы.

То, что интересует всех, не интересует никого.

Насилие – суть войны. Умеренность на войне – непростительная глупость.

Больше всего публика превозносит того, кто является одновременно объектом восхищения, уважения и сострадания.

Единственным плодом сверхчеловеческих усилий величайших мудрецов мира на протяжении шестидесяти поколений стали слова, слова, и ничего, кроме слов.

БЕНДЖАМИН ДИЗРАЭЛИ

1804–1881

Афоризмы плодовитого романиста и крупного политического деятеля (1868, 1874–1880 – премьер-министр правительства тори) Бенджамина Дизраэли взяты из различных источников: из романов «Вивиан Грей» (1826–1827), «Конингсби» (1844), «Сибилла» (1845), «Танкред» (1847), «Лотарио» (1870), из речей, из автобиографии, а также из писем и воспоминаний современников. В свете стойких партийных пристрастий Дизраэли особенно любопытен первый афоризм.

Консервативная партия – это организованное лицемерие.

Он (Гладстон. – А.Л.) честен в самом одиозном смысле этого слова.

Когда мне хочется прочесть книгу, я ее пишу.

Лесть любят все, особенно – коронованные особы, и особенно – грубую.

Прецедент увековечивает принцип.

Англия не любит коалиций.

Категоричность – не язык политики.

Отличительное свойство нынешнего века – патологическое легковерие.

Человек… существо, рожденное для веры.

Писатель, который говорит о своих книгах, ничем не лучше матери, которая говорит о своих детях.

Без сильной оппозиции не устоит ни одно правительство.

Не читайте исторических книг – только биографические; биография – это живая жизнь.

Когда про вас начинают ходить анекдоты, пора на покой.

Мелочи действуют на мелких людей.

Знать и народ – это две нации в одном государстве.

Темнее всего в предрассветный час.

Опыт – дитя мысли, а мысль – дитя действия. Нельзя учиться по книгам.

Даже в избытке есть своя умеренность.

Разнообразие – мать наслаждения.

Не человек создан обстоятельствами, а обстоятельства – человеком.

Свободная торговля – не принцип, а средство для достижения цели.

Молодость – ошибка, зрелость – борьба, старость – сожаление.

Справедливость – истина в действии.

Общины создаются людьми, но нацию могут создать только общественные институты.

Многим кажется, что наше потомство – это вьючное животное, которое готово взвалить на себя любой груз.

Колонии не перестают быть колониями из-за того, что они обрели независимость.

Партия – это организованное мнение.

В цивилизованной стране перемены неизбежны.

Мы узаконили конфискацию, освятили святотатство и закрываем глаза на государственную измену.

Никогда не жалуйтесь и никому ничего не объясняйте.

Человек по-настоящему велик лишь тогда, когда им руководят страсти.

Лондон – это не город. Это нация.

Самое большое несчастье, которое постигло человека, – это изобретение печатного станка.

Ничего не делать и побольше «урвать» – таков наш идеал от мальчишки до государственного мужа.

Молодежь нации – попечитель потомства.

Тот, на чьей стороне большинство, всегда находчив и умен.

Две нации, между которыми нет ни связи, ни сочувствия; которые так же не знают привычек, мыслей и чувств друг друга, как обитатели разных планет; которые по-разному воспитывают детей, питаются разной пищей, учат разным манерам; которые живут по разным законам… Богатые и бедные.

Вся жизнь – скачка. Иной истины нет.

Восток – это всегда карьера.

Век рыцарства в прошлом… На смену драконам пришли казуисты.

Я никогда не отрицаю, я никогда не противоречу, я иногда забываю.

Есть три разновидности лжи: ложь, гнусная ложь и статистика.

Она (жена. – А.Л.) – превосходное существо, вот только все время путает, кто был раньше, греки или римляне.

Если помнить выгодно, никто забыт не будет.

Надо обладать железными нервами, чтобы быть приветливым каждый день с одним и тем же человеком.

Литература – это путь к славе, всегда открытый для ловких людей, которые лишены чести и богатства.

Если бы не Церковь, никто бы не знал про евреев. Церковь… хранит их историю и литературу… каждый день оглашает с амвона их историю и вспоминает о своих отцах-основателях.

Почти все великое сделано молодыми.

Ни один человек не будет забыт – при условии, что его выгодно будет помнить.

Убийство никогда еще не меняло истории мира.

МЭТЬЮ АРНОЛД

1822–1888

В отличие от таких викторианских «официозов», как Маколей и Дизраэли, поэт и критик Мэтью Арнолд полагал, что викторианское процветание обернулось засильем мещанства, падением культуры и деградацией личности. В своих программных критических работах «Функция критики в настоящее время» (1865) и «Культура и анархия» (1869) Арнолд противопоставляет викторианскому филистерству (его любимое слово) изящную словесность, ратует за развитие образования и культуры. Помимо вышеназванных произведений, в подборке использованы эссе и статьи «Литература и догма», «О переводах Гомера» (1861), «Демократия» (1861), «Литературное влияние академий», «Школы и университеты на континенте» (1868), «Слово об Америке» (1882), «Томас Грей», «Об изучении поэзии», «Морис де Герен», «Епископ и философ», «Спиноза и Библия», «Об изучении кельтской литературы» (1867), а также предисловия Арнолда к разного рода поэтическим антологиям, отрывки из писем.

Культура – это стремление к совершенству посредством познания того, что более всего нас заботит, того, о чем думают и говорят…

Наше общество делится на варваров, филистеров и толпу; то же и Америка, с той лишь разницей, что варваров там уже нет, а толпы скоро не будет.

Филистер – всякий, кто с исключительным упрямством и настойчивостью заслоняется от Света…

В основе эллинизма лежит непосредственность сознания; в основе иудаизма – организованность.

Для меня критика – это беспристрастная попытка познать и передать все лучшее что есть в мире фактов и мыслей.

Культура – это стремление к благозвучию и свету, главное же – к тому, чтобы и благозвучие, и свет преобладали.

Истинный смысл религии – не просто в нравственности, а в нравственности вкупе с чувством.

На умение вести себя мы тратим три четверти нашей жизни…

Истина застывает на губах умирающих.

С женщинами спорят сердцем, не умом.

Переводчик Гомера должен проникнуться четырьмя достоинствами великого подлинника: во-первых, его живостью, во-вторых, ясностью и простотой, в третьих, ясностью и простотой мысли, и в четвертых, – благородством.

Высокий стиль рождается в поэзии, когда благородная, поэтически одаренная натура с простотой и суровостью раскрывает серьезную тему.

По-настоящему нация велика не тогда, когда она состоит из большого числа думающих, свободных и энергичных людей, а когда мысль, свобода и энергия подчинены идеалу более высокому, чем у среднего члена общества.

Великое дело иметь собственные суждения, но, в конечном счете, важно, какие это суждения.

С идеями носиться опасно, следует держать их от себя на почтительном расстоянии.

Существует мир идей и мир обычаев. Французы склонны замалчивать первое, англичане – второе, однако вопиет в равной степени и то, и другое.

На бескрайних просторах океана клеветы, зовущегося «историей», одна волна, даже большая, особого значения не имеет.

Сила древнеримской литературы в характере, древнегреческой – в красоте. Характер привить можно, красоту – едва ли.

Я – либерал, но либерализм мой умерен опытом, размышлениями и замкнутостью. Если я во что и верю, так только в культуру.

Культура, если вдуматься, основывается вовсе не на любопытстве, а на любви к совершенству; культура – это познание совершенства.

Люди культуры – истинные апостолы равенства. Наша религия – религия неравенства.

Для поэзии идея – это все… Поэзия вкладывает чувство в идею…

То, что в Англии мы называем «средним классом», в Америке составляет всю нацию.

Дивный и бесплотный ангел (Шелли. – А.Л.), тщетно бьющий в пустоте своими светящимися крылами.

Неравенство естественным образом приводит к материализации высшего класса, опошлению среднего и озверению низшего.

Сегодня самая сильная сторона нашей религии – это ее бессознательная поэзия.

Стремление к совершенству – это стремление к свету и благозвучию… Тот, кто служит благозвучию и свету, делает все для того, чтобы восторжествовали разум и воля Господа.

Часто поневоле задумываешься: есть ли на всей земле существо более неумное, более неспособное вникнуть в природу вещей, чем юный английский аристократ.

К высшей справедливости стремится вечный «не мы».

Разница между истинной поэзией и поэзией Драйдена, Поупа, других поэтов этой школы состоит в том, что их поэзия пишется головой, а истинная поэзия – сердцем.

Мне всегда казалось, что уделом Шелли была музыка, а не поэзия.

Мне за тридцать, и я уже обледенел на треть.