Текст книги "Тюряга"

Автор книги: Джордж Бейкер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

   – Останови машину! – заорал Фрэнк.

   Но было уже поздно. Автомобиль с разгона ударил в едва прикрытые на щеколду ворота, распахивая и ломая их, и вылетел во двор. Леоне выбежал вслед за автомобилем.

   – Прекрасно! – откинулся Драмгул на спинку кресла. – Соедините меня с пятой вышкой.

   Палач набрал номер и передал трубку селектора начальнику.

   – Пятая вышка? Говорит Драмгул. Откройте огонь по автомобилю, выехавшему из гаража, и за бегущим за ним человеком. Это побег.

   – Слушаю, сэр! – сказал металлический голос на том конце провода.

33.

   Пролетев в считанные мгновения двор, автомобиль вырвался на стадион. Зэки, кто куда, разбегались от бешено прыгающей в разные стороны машины. Джон в экстазе крутил баранку то влево, то вправо. Его словно бы прорвало. Он пел во весь голос какой-то победный марш. Потом вдруг начинал хохотать, бросая автомобиль поворотом руля из одной стороны в другую. Со всех сторон раздавались крики.

   – Псих!

   – Он спятил!

   – Куда он крутит, решил танцы что ли здесь устроить?!

   Фрэнк выбежал на стадион. Он увидел, как крутится зигзагами на поле «форд». Прогремели выстрелы. Зэки, наблюдавшие за машиной с беговой дорожки, отпрянули назад, к стене.

Фрэнк закричал:

   – Останови машину!

   И бросился наперерез развернувшемуся «форду». Две пули ударили рядом с ним, взбивая фонтанчики грязи. Третья со звуком лопнувшей струны вонзилась в крыло автомобиля. Но Джона открытая по автомобилю стрельба, казалось, только лишь раззадорила.

   – Врешь, не возьмешь! – кричал он.

   Трое охранников вели прицельный огонь из карабинов по крутящемуся на поле «форду» и пытавшемуся остановить автомобиль Леоне. Внезапно на площадку пятой вышки выскочил капитан Майснер.

   – Прекратите огонь! – закричал он.

   – Но это приказ начальника тюрьмы, – попытался возразить один из охранников.

   – Я кому сказал?! – заревел Майснер, вырывая карабин из рук стрелка.

   Двое других испуганно опустили оружие.

   Улучив момент, Фрэнк снова бросился наперерез «форду»

   – Останови, идиот!

   Внезапно выросшая перед лобовым стеклом фигура Фрэнка заставила Джона резко нажать на тормоз и вывернуть руль почти до упора вправо. Казалось, что столкновение неминуемо. Фрэнк еле успел отскочить. Машину резко развернуло и она остановилась, как вкопанная. Мотор взревел и заглох. Со всех сторон к машине бежали охранники, а следом за ними и зэки, бывшие свидетелями происшествия.

   – Ну-ка, вылезай, быстро! – открыл дверь и схватил Джона за плечо Фрэнк.

   – Ты видел?! – иступленно, в экстазе кричал Джон. – Я смог! Смог! Это было прекрасно!

   – Вылезай, тебе говорят!

   Фрэнк буквально выволок Джона из кабины.

   – Я смог! Смог! – смеясь сквозь слезы тот. Набежавшая охрана схватила и скрутила их обоих.

   Джон попробовал было вырваться.

   – Отпустите меня! – кричал он.

   Но несколько ударов заставили его замолчать. Зэки окружили машину в плотное кольцо. От гаража, с другого конца стадиона бежали Даллас и Здоровяк. Неожиданно толпа расступилась, и к машине вышел Драмгул.

   – Ну, как покатались, ребята? – вкрадчиво начал он.

   Зловещий тон его голоса словно бы загипнотизировал всю толпу, стоящую у машины. Стояла гробовая тишина. Все ждали развязки. Драмгул сделал два шага к автомобилю и похлопал его по крышке капота.

   – Хорошая какая машина, – издевательски сказал он, обходя ее и приближаясь к Джону.

   – И шофер какой славненький, – он потрепал Джона по щеке.

   Джон попробовал было увернуться, но получил удар под дых от одного из державших его охранников.

   – Спокойно, спокойно, – погладил его по голове Драмгул.

   Теперь он перешел к Фрэнку.

   – Но лучше всех наш главный механик, вдохновитель и организатор поездки.

   – Это я! Я виноват! – выкрикнул, пытаясь вырваться, Джон.

   – Молчать, скотина! – рявкнул, оборачиваясь на него, Драмгул.

   Охранник снова ударил его под дых.

   – Так вот, – сказал Драмгул, наставляя взгляд своих маленьких мертвящих глазок на Фрэнка и криво улыбаясь. – В сегодняшнем заезде у нее три победителя и каждый из них получит по премии. Итак, бронзовую медаль получит автомобиль.

   Драмгул, очевидно, довольный своим каламбуром, мелко и натужно рассмеялся. Несколько зэков из толпы подхватило его хохот, ко основная масса и даже охранники молчали.

   – Вот ты, – ткнул пальцем в Грейвса, стоящего в первых рядах с ухмылкой на своем дебильном лице, Драмгул. – Выйди сюда.

Грейвс развязно вышел из толпы,

   – А также ты, ты, ты и ты, – снова показал пальцем на других зэков Драмгул.

   Еще четверо выступили из рядов, все они были из команды Грейвса.

   – Возьмите по железному пруту и разломайте этот чертов драндулет, чтобы и впредь никому не повадно было устраивать такие фокусы.

   Один из парней побежал к гаражу за арматурой,

   – А ты, Леоне, – подошел к нему Драмгул почти вплотную, – будешь смотреть, как они тебе ее сейчас отделают.

   Грейвс вышел вперед и, пока не было прутов, ударил тяжелым кованым ботинком по фаре. Стекло разлетелось в дребезги. Другой парень открыл капот и вырвал рукой провода. Третий взял камень и разбил им боковое стекло. Вернулся, запыхавшись от бега, четвертый. Он принес тяжелые стальные пруты– арматуры. Вся пятерка взяла в руки по пруту и началось избиение. Полетели в стороны стекла. Удары сыпались один за одним. Прутья мяли и вспарывали обшивку корпуса. Вдребезги разлетелись подфарники, тормозные огни. Одну из дверей наполовину сорвали с петель, другую попросту искорежили. На глазах новенький блестящий «форд» превратился в грязную помятую консервную банку. В некоторых местах под ударами был содран красный лак и снова обнажилось прежнее белое покрытие. Грейвс, широко размахиваясь, громил мотор. Он перебил одну из радиаторных трубок системы охлаждения и пар от перегретого двигателя вырвался с каким-то мертвящим присвистом, как будто бы автомобиль, не выдержав мук, испустил наконец дух. С горечью в сердце Леоне неотрывно следил, как разрушается, как гибнет его детище. Однако лицо Фрэнка словно окаменело и сколько не всматривался, подобно Пилату, в его глаза Драмгул, он так и не смог увидеть ни тени страдания. С бесстрастием и презрением смотрел Фрэнк на работу палачей. Он ничем не выдал себя и Драмгул так и не смог насладиться сполна своим развлечением. Напоследок Грейвс отломал от радиаторной решетки эмблему автомобиля – маленькую фигурку бегущего мустанга, и засунул ее, с наглым смешком красуясь перед Леоне, за пряжку своего поясного ремня.

   – Ну, а теперь пора раздать и главные призы за первое и второе места, – зловеще произнес Драмгул, когда бравые ребята закончили наконец свою черную работенку.

   Толпа, стоящая вокруг автомобиля и до сих пор изредка комментировавшая действо, притихла. Какую меру наказания назначит Драмгул этим двум парням? Выдерживая паузу, начальник медленно обошел вокруг разбитого автомобиля, заходя к Фрэнку и Джону с другой стороны. Он остановился напротив того и другого и холодно посмотрел сначала в лицо Фрэнку, а потом Джону. Но ни тот, ни другой не отвели взгляд.

   – Джон Фальконер, заключенный номер пятьсот двадцать семь, отправишься в карцер на четыре недели, – сказал Драмгул ледяным тоном. – А Фрэнк Леоне, заключенный номер пятьсот десять наказывается сроком в шесть недель, который должен провести в операционном спецкарцере.

   Толпа загудела и заволновалась. Шесть недель в операционном спецкарцере, в этой специально оборудованной камере пыток, в этом изящном стерильном приборе где люди от силы выдерживают две недели, а потом начинают кричать и сходить с ума, шесть недель – этот срок фактически обрекал Леоне на безумие и на истощение всех его физических сил, если не на медленную смерть. Такого большого срока в спецкарцер не давали в Бэйкли еще никому.

   – Уведите заключенных! – скомандовал Драмгул.

34.

   Жестокое узкое пространство, освещенное зловещим фиолетовым светом молчаливо ожидало его. Когда Палач и Подручный, словно душа ангела смерти, вели Леоне по коридору, и его тень, то удлиняясь, то укорачиваясь под пробегающими над головой зарешеченными фонарями, как будто уже содрогалась от мук, которые предстояло испытать его телу, сам Леоне думал о Розмари, и временами ему казалось, что все это происходит не с ним, что это не его ведут по коридору, похохатывая и поплевывая ему в шею два заплечных дел мастера, не его, а какого-то другого человека, которого сам он видит во сне, а явь – это светящееся любовью глаза Розмари, это ее шелковые волосы, шепот ее губ и касание ее пальцев.

   Они остановились перед железной, выкрашенной грязноватой белой краской дверью с черным крестом и надписью по латыни, словно это был вход в могильный склеп. Палач отстегнул с ремня связку ключей, и их бренчание, их зловещее позвякивание снова вернуло Фрэнка в неумолимое «здесь и сейчас». Когда дверь с леденящим душу скрежетом раскрылась и Фрэнк увидел узкое подобное вертикально поставленному гробу пространство то душа его словно бы вздыбилась от ужаса, охватившего ее, и только его дух, источник мужского хладнокровия и независимости, верности себе и в жизни и в смерти, удерживал се словно бы под уздцы, не давая карете тела опрокинуться на холодный пол. Фиолетовая лампа слегка потускнела, а потом загорелась еще ярче, как будто подтверждая готовность карцера принять в свое прокрустово ложе очередную, обреченную на болезненную казнь, жертву. Чем-то эта камера и на самом деле напоминала операционную, быть может, даже своей пугающей, какой-то стерильной пустотой. «Лифт, – почему-то пронеслось в голове у Леоне. – Лифт, опускающий, как в крематории». Тяжелое теплое дыхание коснулось его уха, винный блевотный запах неприятно ударил в нос, Палач приблизил к нему зловонный рот и зашептал:

   – Я так тебя люблю, Леоне. У тебя такой независимый вид. Ты идеал мужчины, Леоне...

   Фрэнк обернулся, отшатываясь. Полупьяные гноящиеся глаза Палача показались ему безумными.

   – Я тебя очень люблюу очень-очень. Потом, когда мы будем выносить отсюда твое полуживое-полумертвое тело, я вырежу бритвой знаки своей любви у тебя на спине.

   Леоне дернулся. Подручный, крепко держа его за запястье, захохотал.

   – Когда сегодня били прутами машину, – продолжал Палач, цедя яд своей отравленной гноящейся нежности, – я представил на ее месте тебя, Фрэнк, а себя на месте Грейвса.

   – Отлично, отлично, мой мальчик, – сказал, неожиданно появляясь из-за угла Драмгул, он потрепал Палача по плечу. – Мне все больше нравятся твои литературно-театральные успехи.

   Палач довольно засмеялся. Фрэнк вдруг подумал, что все это, скорее всего, заранее придуманный Драмгулом текст.

   – Я пришел пожелать тебе спокойной ночи, Леоне, – сказал Драмгул. – Твоя ночь продлится долго, и за это время ты успеешь увидеть много снов. Прекрасных, возвышенных, величественных снов. Я тоже буду иногда посещать тебя в твоих снах. Но ты будешь думать обо мне и наяву, ты будешь вспоминать меня и сердце твое будет наполняться ненавистью и злобой, и, бессильный, ты будешь сам себя разрушать изнутри. День за днем силы будут оставлять тебя, и ты будешь думать о смерти, как об избавлении. Но знай, я всегда готов прийти тебе на помощь. Я готов сменить гнев на милость, стоит тебе лишь захотеть. Ты знаешь, что речь идет всего-навсего о невинных моих желаниях, ведь подчас я испытываю к тебе почти отеческие чувства. А какой отец не хочет, чтобы сын иногда почитал ему вслух, подал полотенце или чашку чая? И если твоя гордыня наконец смирится перед реальным положением вещей, кто знает, быть может, я не только выпущу тебя из карцера, но и буду ходатайствовать в высших инстанциях, чтобы тебя выпустили из тюрьмы даже раньше за примерное поведение.

   Все это Драмгул выговаривал возвышенным и одновременно издевательски завывающим тоном.

   – Пошел ты в жопу, – тихо сказал ему Фрэнк.

   Обжигающий удар резиновой дубинки по шее и толчок в спину были ответом на его слова. Он выставил руки вперед, чтобы не удариться о холодную белую стену. С грохотом захлопнулась за его спиной железная дверь. Замкнутое стерильное пространство словно бы охватило Фрэнка, начиная незримо высасывать из его существа жизнь. Вокруг были только стены. «Как же я буду здесь спать? – с ужасом подумал Фрэнк. – Ведь здесь же даже невозможно вытянуть ноги». В какое-то мгновение ему вдруг показалось, что стены медленно начинают съезжаться, но уже в следующий момент он вновь преодолел в себе душевную слабость, принимая вызов, который бросила ему судьба, и настраивая себя на борьбу. «Но я выдержу и это, – сказал себе Фрэнк. – Я выдержу это, Драмгул. И даже если мне суждена смерть, я выйду из этой схватки победителем». Его воинский дух, его бойцовский характер словно бы заставили его произнести в себе эти слова. Фрэнк опустился на пол и отжался тридцать раз, чтобы взбодрить также и свое тело. Карцер был намеренно короткий и отжиматься было неудобно, но все же Леоне выполнил упражнение, ощущая в себе прилив душевных и физических сил. Потом он сел на узкие доски, положенные на пол и служащие, очевидно, нарами. Он прислонился к стене и поднял голову, обращая внимание, что над дверью вмонтировано какое-то устройство, состоящее из нескольких фонарей, один из которых заливал сейчас белые стены карцера фиолетовым светом, забранного противоударной сеткой глазка видеокамеры и громкоговорителя. «Значит, будут за мной наблюдать, – подумал он. – Ну и черт с ними». Он хотел уже было прилечь на доски, потому что сидеть, прислонившись спиной к стене было холодно, как вдруг яркий желтый свет ударил ему в глаза и раздался металлический голос из громкоговорителя:

   – Как только будет включен зуммер и загорится красная лампа, ты должен будешь встать, повернуться к видеокамере и назвать свою фамилию и номер.

   Звук зуммера оказался неожиданно громким, так что Леоне даже вздрогнул, как будто фабричный гудок ударил его по барабанным перепонкам. Вспыхнула, ослепляя его .яркая красная лампа. Молочно-чернильная темнота поплыла перед глазами. От внезапности атаки Леоне потерял дар речи.

   – Фамилия?! Номер?! – крикнул невидимый надзиратель.

   – Леоне, пятьсот десять, – сказал Фрэнк.

   – Подняться! Повернуться к видеокамере и повторить! За каждую ошибку прибавляется лишний день пребывания в карцере. Ну?!

Фрэнк поднялся и повторил:

   – Леоне, пятьсот десять.

   Громкоговоритель молчал. Леоне постоял немного и, не дождавшись нового сигнала, снова сел. Но лишь только он вытянул ноги, как снова раздался гудок и вспыхнула лампа.

   – Фамилия?! Номер?!

Фрэнк вскочил и повернулся к видеокамере:

   – Леоне, пятьсот десять.

   И снова наступила гробовая тишина. Фрэнк, конечно, догадывался, что Драмгул, наверное, сейчас наблюдает за ним, потешаясь над его беззащитностью, но он не давал воли готовой подняться в нем ярости, понимая, что ему надо экономить психическую энергию. Он снова сел, готовый вскочить при новом сигнале. Но адская система молчала. Тем не менее Фрэнк не расслаблялся. «Так просто они от меня не отстанут», – подумал он. И действительно, стоило ему откинуться, прислоняя голову к стене, как снова его оглушил зуммер и ослепила красная лампа.

   – Фамилия?! Номер?!

   – Леоне, пятьсот десять, – ответил Фрэнк, поднимаясь.

   Так продолжалось часа два или три, но им ни разу не удалось поймать его на ошибке. Наконец, они оставили его в покое. Но в его утомленном мозге продолжало все также звучать: «Фамилия?! Номер?!» «Леоне, пятьсот десять». Продолжала словно бы вспыхивать яркая лампа и сигнал зуммера по-прежнему гудел в ушах. Чтобы сбить инерцию сознания, Леоне стал повторять про себя: «У меня все нормально. Я в порядке. У меня все нормально. Я в порядке...» Еще через какое-то время (Фрэнк не знал, прошел час или два) принесли еду. Но лишь только Фрэнк начал есть, как снова раздался рев зуммера и загорелась адская лампа.

   – Фамилия?! Номер?!

   – Леоне, пятьсот десять, – вынужден был подняться Фрэнк.

   Еще минут двадцать они издевались над ним, не давая ему поесть. После еды его начало клонить в сон. По расчетам Фрэнка было уже часов двенадцать ночи. «Очевидно, они специально принесли еду так поздно, чтобы сбить мою ориентировку во времени», – подумал Фрэнк. Он лег на доски и попытался вытянуть ноги, но карцер был намеренно узок, и ему это сделать не удалось. Леоне перевернулся на бок, складывая ноги в коленях. Но стоило ему закрыть глаза, как система снова заставила его вскочить и назвать свою фамилию и номер.

   В эту ночь они так и не дали ему заснуть.

   Но следующий день прошел не в таком напряжении. По подсчетам Фрэнка система включилась всего раз пятнадцать не более. Очевидно, они дали ему все же немного отдохнуть, чтобы потом протянуть пытки подольше. Так око и было, на третий день атака усилилась.

   Гудок оглушал, вспышка ослепляла.

   – Фамилия?! Номер?!

   – Леоне, пятьсот десять, – отвечал Фрэнк. И снова оглушал гудок и ослепляла вспышка.

   – Фамилия?! Номер?!

   – Леоне, пятьсот десять, – снова отвечал Фрэнк. Но едва он садился, как снова ревел гудок и вспыхивал красный фонарь.

   – Фамилия?! Номер?!

   И опять Фрэнк принужден был подниматься:

   – Леоне, пятьсот десять. Они снова не дали ему спать.

   – Фамилия?! Номер?!

   – Леоне, пятьсот десять.

   На этот раз атака продлилась два дня. С каждым новым включением системы Леоне поднимался все медленнее. Он совершил уже несколько ошибок и таким образом, несмотря на то, что прошло четыре дня, срок его пребывания в карцере лишь увеличился. «В конце концов, если они захотят меня замучить, то и все равно замучают – зрела мысль. Он уже хотел было перестать реагировать на систему, не собираясь больше подниматься, как система замолчала. Фрэнк тупо сидел на полу, губы его шевелились сами собой. «Леоне, пятьсот десять», – повторял он. «Леоне, пятьсот десять». Он не заметил, как повалился на бок. Скрежет ключа в замке заставил его снова раскрыть глаза. Дверь открылась. Драмгул стоял на пороге.

   – Вставай, – сказал Драмгул. – Пора.

   Леоне поднялся и вышел вслед за начальником из карцера. Молча к ним присоединились Палач и Подручный. Они повели его по тюремным коридорам. «Куда они ведут меня?» – думал Леоне. Стеклянная залитая светом комната и начищенное блестящее кресло смерти не оставили ему сомнений. У входа его встретил священник и дал поцеловать ему крест. «Не бойся сын мой, – сказал он. – Господь милостив. Прощаются тебе грехи твои». Палач и Подручный быстро раздели его до гола, вспарывая ножами одежду и усадили на кресло, пристегивая металлическими застежками и опуская на лоб обруч. Затем они вышли из комнаты. Священник, Драмгул, Палач и Подручный – Леоне видел их любопытные лица за стеклом, любопытно-сладострастные, слегка приоткрытые рты, словно бы уже сглатывающие слюну, масляные глазки. Драмгул подошел к микрофону, вмонтированному рядом со смертоносным рычагом.

   – Фамилия?! Номер?! – сказал он.

   Фрэнк молчал.

   – Ты должен назвать свою фамилию и номер во избежание ошибки, – сказал Драмгул. – Таков человеческий ритуал.

   – Леоне, пятьсот десять, – безучастно произнес Фрэнк.

   – Тебе предоставляется на выбор последнее желание, сын мой, – сказал, подходя к микрофону, священник. – Итак – сигарета, рюмка вина или ласка женщины?

   Стоящие за стеклом затаили дыхание. «Карнавал так карнавал, – подумал Фрэнк. – Все равно это все не имеет к твоей душе никакого отношения. Теперь уже только я и Бог, а все остальное – эфемерность».

   – Ласка женщины, – сказал он.

   Палач и Подручный открыли дверь и ввели в комнату смерти девушку, одетую в длинный синий балахон, лица ее не было видно. Быстрым, как нож, движением Палач сорвал с нее балахон. Перед Фрэнком стояла Розмари.

   – Нет!! – вскрикнул он, напрягая икры ног и запястья, пытаясь вырваться из железных объятий, но кресло не выпускало его.

   Розмари виновато улыбалась.

   – Зачем ты здесь?! – закричал Фрэнк. – Я умоляю тебя, уйди!

   – Фрэнк, – тихо сказала она. – Ведь это в последний раз.

   Она была в коротенькой юбочке и в газовой белой блузке, под которой просвечивала ее грудь.

   Фрэнк хотел опустить голову, он не хотел, чтобы она видела его слезы, но жестокий обруч сдавил его лоб, не давая ему нагнуться.

   Розмари скинула блузку, расстегнула и сбросила юбочку. На ней остались лишь узкие полупрозрачные трусики. Ока подошла и села ему на колени, прижимаясь к его груди, обнимая и лаская его плечи и голову, ее жаркие губы покрывали его лицо поцелуями.

   – Я даже не могу тебя обнять, – прошептал он.

   – Ничего, ничего, – прошептала в ответ она. – Зато я могу. Подожди.

   Она встала, сняла, переступая ногами, трусики и пересела на него верхом, он почувствовал влажное обжигающее прикосновение ее лона.

   – У вас ровно две минуты, – раздался голос Драм-гула, усиленный громкоговорителем. – Ровно через две минуты будет включен ток.

   – Скорее! Скорее!! – зашептала Розмари, нащупывая его фаллос и слегка оцуская свой таз между его ног, чтобы удобнее было ввести.

   – А-а-а, – застонал в сладостной истоме Фрэнк.

   – Сейчас, подожди, – жарко шептала Розмари, начиная быстро и размашисто работать бедрами, то обнажая, то вновь погружая в себя его фаллос.

   – Господи, – прошептал он. – Как хорошо. Розмари двигалась все быстрее. Она хотела успеть

доставить ему его последнее наслаждение. Слезы текли из его глаз. Время словно остановилось. Их тела бились в сладостном быстром ритме, в неистовой попытке успеть настичь последнюю вспышку счастья.

   – Достаточно! – громко объявил Драмгул. – Через пятнадцать секунд включается напряжение! Розмари, покиньте осужденного.

   – Нет, нет, – зашептала она, прижимаясь к нему еще крепче и покрывая его лицо неистовыми поцелуями. Бедра се метались.

   – Все, Розмари, уходи, – попытался освободиться от ее объятий Фрэнк. – Прощай.

   – Нет, нет, еще чуть-чуть.

   Пот заливал его лицо. Он хотел скинуть с себя девушку, но железные клещи снова вцепились в его руки, ноги, живот и голову.

   – Уходи!!! Они включат!!! Они сейчас включат!!! – закричал в ужасе он.

   – Сейчас, сейчас, милый...

   – Прочь!

   Но Розмари лишь еще крепче прижалась к нему:

   – Но вот же оно, а-а-а...

   Фрэнк чувствовал, как огромная волна, целое цунами неведомого наслаждения словно бы поднимает его над пучиной этой жизни, приближая и приближая яркое солнце, яркое ослепительное солнце, которое, проникая в его жилы, в его кровь, в его сердце и мозг, словно бы растворяет его тело, оставляя вместо него бесконечное счастье.

   – Розмари-и-и... – в сладостной судороге задергался он.

   Но в следующий момент ужасный и неотвратимый удар обрушился, оглушая его, прокалывая, прорывая острыми железными кольями его барабанные перепонки. И адская вспышка словно разъяла, распяла на длинных иглах его глаза.

   – Фамилия?! Номер?! – раздался металлический голос из громкоговорителя.

   Фрэнк очнулся, обнаруживая себя снова на досках.

   – Леоне, пятьсот десять, – произнес он, автоматически вскакивая и поворачиваясь к видеокамере.

35.

   Почти месяц Розмари не решалась заговорить с миссис Леоне о том, что так волновало ее. Они часто созванивались и разговаривали о Фрэнке, о будущем приближающемся его освобождении, о здоровье миссис Леоне и о работе Розмари, но лишь только девушка пыталась хоть как-то навести разговор на прошлые годы, когда отец Фрэнка работал в школе вместе с Драмгулом, как миссис Леоне или трагически замолкала, или резко переводила разговор на другую тему. Наконец Розмари решилась поговорить обо всем с миссис Леоне прямо. «Скажу все, что я знаю про фотографию, – подумала она, – а, может быть, и про дом». Она стала ждать благоприятного случая, чтобы отправиться в гости, и случай скоро предоставился. Миссис Леоне написала очередное письмо сыну и озабоченная тем, что с момента перевода Фрэнка в »Бэйкли», не получила еще ни одного его ответа, попросила Розмари отвезти заодно и ее письмо, когда девушка сказала,что собирается съездить в «Бэйкли» еще раз, передать свое письмо и поговорить о возможности свидания. По телефону они договорились на среду, и весь вечер вторника Розмари промучилась, думая о том, как повести разговор.

   Утром перед визитом она решила к матери Фрэнка заехать на Форест авеню и еще раз взглянуть на дом с колоннами, дом номер тридцать семь, память о котором не давала ей покоя. Она остановила машину, как и в прошлый раз, напротив решетки и долго не выходила, разглядывая дом из кабины. Желтый, трехэтажный, с колоннами, слева решетка с вензелями, справа подъезд и окно. «Ничего особенного», – подумала Розмари. И вдруг мелькнуло: «Надо бы сфотографировать. Тогда можно будет показать подруге. Вдруг я все-таки ошибаюсь. Начну задавать миссис Леоне нелепые вопросы, называть какие-то адреса, фамилию какого-то Корта и окончательно ее вспугну. А следующий случай с визитом может не скоро представиться. Как же быть?» Она лихорадочно продолжала думать. «Съездить домой за поляроидом – это быстро. Но вот подруга? Вдруг ее нет дома или она сегодня занята?» Розмари вышла из автомобиля и огляделась в поисках телефонного аппарата. На счастье подруга оказалась дома и ничего не имела против, если после обеда Розмари заедет к ней на часок. Осталось только успеть сфотографировать дом. Девушка села в машину и поехала за фотоаппаратом. Дома она долго не могла его найти. Она перерыла все ящики письменного стола, осмотрела полки в шкафу и на стеллаже и наконец обнаружила его в тумбочке под телевизором. По дороге на Форест авеню она гнала машину быстрее обычного, потому что сгущались тучи и вот-вот должен был пойти дождь. Так оно и случилось, стоило ей остановиться перед домом с колоннами, как по крыше кабины забарабанил дождь. В надежде, что он скоро кончится, Розмари достала сигарету и закурила. Прошло пять минут, десять, двадцать, сорок, дождь не кончался. Розмари посмотрела на часы, пора было ехать к подруге, ведь она должна еще вовремя нанести визит миссис Леоне. «Черт, как обидно, что вся затея с фотографией срывается», – подумала Розмари, не зная, ехать ли ей к подруге или позвонить и, извинившись, перенести визит. И в это самое время дождь утих, а выглянувшее солнце осветило дом. Появившаяся через тридцать секунд фотография, оказалась довольно темной и неясной, все же пелена дождя сделала свое дело, но основные детали – колонны и вензеля на решетке – были видны. Снова пошел сильный дождь. Розмари включила зажигание и направила автомобиль в сторону центра. «Но как же мне показать фотографию подруге? – думала она по дороге. – Ведь она опять станет интересоваться, почему это меня так волнует?» Подруга была не очень близкая, а Розмари не хотела, чтобы пошли слухи о том, что она интересуется отношениями Драмгула с миссис Леоне, потому что любовником подруги был комиссар полиции. Почти доехав до дома подруги, Розмари передумала и решила ехать сразу к миссис Леоне. Ругая сама себя за свою женскую непоследовательность, она остановила машину у телефонного аппарата и позвонила подруге, извинившись за то, что не может приехать, как обещала, потому что должна встретить тетю, которая неожиданно прилетает из Нью-Йорка. Положив трубку, Розмари вышла из будки и села в машину, направляясь к миссис Леоне.

   Они попили чаю с тортом, поговорили о том-о сем. Миссис Леоне пошла за письмом в соседнюю комнату, вернулась и передала его Розмари. Пора было прощаться, а девушка все не могла решиться. Наконец, уже в прихожей она вдруг достала фотографию и протянула ее матери Фрэнка, пристально вглядываясь в ее лицо.

   – Скажите, вам ничего не напоминает этот дом? – спросила Розмари.

   Миссис Леоне взяла в руки фотографию и лицо ее побледнело.

   – Зачем,– прошептала она. – Зачем ты спрашиваешь меня об этом?

   – Вы были сфотографированы на фоне этого дома с одним человеком. Эту фотографию носил в своем бумажнике Драмгул.

   Миссис Леоне закрыла руками лицо.

   – Зачем это тебе, Розмари? – повторила она. – Это не приведет ни к чему хорошему.

   – Ваш сын, – сказала Розмари, – в когтях у этого Драмгула. А вы кое-что знаете. Кое-что, что может помочь уберечь Фрэнка от этого чудовища. И вы молчите.

   – Не уберечь, а погубить! – воскликнула миссис Леоне.

   – Драмгул не случайно перевел Фрэнка к себе в тюрьму. Он наверняка что-то замышляет. Надо дать ему понять, что у нас есть свои козыри, что мы можем на кое-что повлиять и если хоть что-то будет грозить Фрэнку, мы пустим в ход свое оружие.

   – Мы только поставим Фрэнка под удар!

   – Нет! Наоборот мы защитим его! Миссис Леоне молчала, глядя в пол.

   – Ради всего святого, – умоляюще сказала Розмари. – Ведь вы знаете, что я люблю Фрэнка. Я буду действовать крайне осторожно. Кто был тот человек, с которым вы были сфотографированы на фоне этого дома?

   Но миссис Леоне продолжала молчать.

   – Хорошо, тогда я сама скажу вам, – медленно проговорила Розмари. – Фамилия этого человека – Норт.

   Миссис Леоне снова поднесла ладони к лицу и плечи ее вдруг затряслись от рыданий. Она покачнулась.

   – Что?! Что с вами? – вскрикнула Розмари. – Вам плохо? .Роды, я сейчас принесу вам воды.

   Она побежала на кухню и вернулась со стаканом воды. Но миссис Леоне уже успела взять себя в руки.

   – Если ты все знаешь, – сказала она. – То зачем же спрашиваешь?

   – Ко я знаю не все, – ответила девушка. Миссис Леоне медлила.

   – Хорошо, – сказала она наконец.

   Она сделала знак, снова приглашая Розмари на кухню.

   – У тебя есть сигареты? – спросила миссис Леоне.

   – Разве вы курите? – удивилась Розмари. Миссис Леоне горько усмехнулась.

   – Курила когда-то.

   Розмари достала пачку и протянули ее миссис Леоне. Та взяла сигарету двумя пальцами, прикурила от зажигалки, которую поспешно вынула Розмари, и, глубоко затянувшись, выпустила дым.

   – Я была с Нортом в связи, – сказала она, опустив взгляд.

   – Норт – это... – осторожно подтолкнула ее Розмари к тому, чтобы раскрыть, что значит это имя.

   – Да, – вздохнула миссис Леоне. – Норт работал вместе с моим мужем в одной школе. Это его арестовали и осудили по сфабрикованному делу об ограблении школьной кассы.

   Розмари еле сдержалась, чтобы не вскрикнуть. Теперь она ясно вспомнила ту историю, о которой потом так долго говорил весь город.

   – Но ведь говорили, что у Норта было какое-то алиби? – спросила она.

   – Его алиби – это я, – сказала, печально покачав головой, миссис Леоне.

   – Вы?

   – Да, я. В тот день, когда ограбили кассу, я была с Нортом с утра до вечера. Только после обеда мы вышли на улицу, чтобы сфотографироваться на память об этом счастливом дне. Мы попросили какого-то мальчишку сделать несколько наших фотографий на фоне дома, где жил Норт.