355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Джонатан Тригелл » Мальчик А » Текст книги (страница 6)
Мальчик А
  • Текст добавлен: 31 октября 2016, 04:11

Текст книги "Мальчик А"


Автор книги: Джонатан Тригелл



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

– Джек, оставь его! – Стив-механик кое-как их разнимает. Когда Джек расцепляет руки, парень падает на траву. Все лицо у него в крови. У Джека – тоже.

Второй парень, который бритый, лежит на спине и не шевелится.

– Стив его вырубил банкой «Стеллы», – говорит Крис. Банка валяется на траве, пивная пена тихонько шипит, вытекая наружу. Крис стоит на ногах, держится за живот.

Кто-то смотрит на них. Кто-то смотрит куда угодно, но только не на них. Джек вытирает лицо рукавом. Он весь дрожит, словно дряхлый старик.

– Быстро уходим, – говорит Стив-механик.

Они с Крисом срываются с места и мчатся в дальний конец сада. Джек бежит следом за ними, на автопилоте. Он быстрее их обоих, так что на забор они забираются более-менее одновременно. Он не выдерживает их тяжести, и все трое падают на асфальт. С той стороны. За ними вроде бы никто не гонится, но они все равно продолжают бежать по темным проулкам, пока их чуть не сбивает такси. Водитель смотрит на Джека, на его залитую кровью рубашку, но соглашается взять пассажиров. Довезет за двадцатку. Деньги вперед.

– Это кто ж вас так? – спрашивает водитель, когда они все садятся в машину.

– Да мы еще ладно. Ты бы видел тех, других, – говорит Крис. Они со Стивом-механиком смеются. Да, теперь уже можно смеяться. Теперь они в безопасности.

Джек не смеется. Джек буквально физически ощущает, как рушится весь его мир. Ему уже видятся ворота тюрьмы: они раскрываются перед ним – тянутся к нему, словно длинный липкий лягушачий язык. Который вцепится и не отпустит.

– Эй, ты чего такой грустный? – Крис приобнимает его за плечи. – Ты же самый крутой. Ты герой, парень. Настоящий мужик. Так и буду теперь тебя звать: Мужик. Что, паршиво тебе? Это все отходняк. Завтра будешь как новенький.

– Ага, а сейчас ложись спать, – говорит Стив-механик. – Мы тебя высадим первого, Мужик. Блин, классно повеселились. Давно я так не отрывался.

H как в Home [17]17
  В данном случае имеется в виду juvenile home – исправительный дом для несовершеннолетних преступников.


[Закрыть]

Как освоится на новом месте

Надзиратель, забравший А из лазарета, отвел его в новую камеру, на другом этаже, в другом крыле. Она была точно такая же, как старая, только дверь была выкрашена ярко-желтым. Надзиратель сказал, что теперь А будет сидеть в камере № 17, на третьем этаже, в крыле «Пустельга». Его нового сокамерника зовут Асендадо-563.

– Добрый вечер, сэр, – поприветствовал надзирателя Ассндадо, а потом увидел А. – Ну, спасибо. Привели ко мне какого-то Квазимодо.

В А знал, что он выглядит неважнецки. Все лицо – сплошной багровый синяк, разбитые губы распухли, один глаз заплыл и не открывается вообще, а тот, который открыт, – весь в полопавшихся сосудах.

– Прошу прощения, – сказал он своему новому сокамернику.

Асендадо внимательно посмотрел на А.

– Просить прощения, друг мой, это не в жопе поковыряться. А если просишь прощения у незнакомого человека, ты тем самым показываешь свою слабость.

– Оставляю его на твое попечение, Асендадо, – сказал надзиратель. – Ты у нас парень бывалый, так что давай, просвети новичка. Он тут в первый раз.

Надзиратель ушел, запер дверь с той стороны.

А стоял посреди камеры, прижимая к груди свой мешок. Все, что у него было: два одеяла, две футболки, двое джинсов, два свитера, двое трусов, две пары носков, куртка, рубашка, наволочка, пара ботинок, зубная щетка, бритва, мыло, помазок, расческа и картонная карточка для описи личных вещей, перечисленных выше.

Асендадо забрался на верхнюю койку и включил радио. А уселся на нижнюю койку, по-прежнему прижимая к груди мешок с вещами. Потрогал языком саднящую дырку, где раньше были передние зубы. Хотелось посрать, но толчок стоял прямо у нар, на виду. Не знавший здешних «сортирных правил», А решил, что лучше пока потерпеть.

Он так и сидел, молча и неподвижно, пока не погас свет.

Первые десять дней А просидел в камере предварительного заключения, в так называемом «отстойнике» в полуподвале, где всегда было сыро и холодно. По ночам из отдаленных окон до него доносились голоса, приглушенный гул разговоров. Он сидел в камере один, двадцать три часа в сутки – совсем один. Ему так не хватало общения. Человеческие голоса, слишком далекие, чтобы разобрать слова, говорили об общности, о солидарности. Голоса и еще – пение. Там часто пели, иногда он даже улавливал строчки из детских стишков. И хотя А боялся, что в Фелтхеме ему будет плохо, ему все равно очень хотелось, чтобы его посадили в камеру с кем-то, и тогда можно будет хотя бы разделить на двоих этот ужас. Но первый сокамерник чуть его не убил, а второй вообще его не замечал. И когда в темноте вновь раздались голоса, А подумал, что в мире уже не осталось ни общности, ни солидарности, ни дружеских отношений.

Еб твою мать. Отсоси. Ебаный рот. Придурок. Убью, на хуй. Спой, птичка. А не пошел бы ты в жопу. Ты скажи, барашек наш, сколько шерсти ты нам дашь. Ну ты и гнида.

Ты еще пожалеешь. Утром с тебя четвертак, иначе руку сломаю, нах. Хрен я чего поимел, у этой суки была ручная сирена. Новенький, три-семнадцать. Восемнадцать. Не стриги меня пока, дам я шерсти три мешка. Остановишься, когда я скажу. Лежи, не отсвечивай. Заткнись. Завтра. Пасть порву, бля. Кении сказал, он тебе глотку перегрызет. Твоя мамашка – такой жиртрест. Корова драная, без слез не взглянешь. Твоя мать ебется с грязными арабами. Дрочит всем и каждому, прямо на улице. Я – солдат. Один мешок – хозяину, другой мешок – хозяйке. Ни хрена ты не вырастешь. Ебал я тебя во все дыры. И твою разлюбезную мамочку тоже. А третий – детям маленьким на теплые фуфайки. Пой, бля, еще. Я кому говорю.

А не верил своим ушам. Мат, оскорбления, угрозы, бахвальство – все это резало слух. Некоторые высказывания разносились эхом по всему коридору, от двери к двери. Фразы четкие и недвусмысленные. Убийственные.

– Новенький, три-семнадцать, открой окно, – выкрикнул кто-то.

– Это тебя, – сказал сверху Асендадо.

– Новенький, три-семнадцать, подойди, нах, к окну.

– Подойди, новенький. А то хуже будет. – Последняя реплика прозвучала так близко, как будто кричали из соседней камеры.

– Лучше подойди, – равнодушно проговорил Асендадо. – Они не отстанут, пока не подойдешь. Подойди к двери и сделай так, чтобы они поняли, что ты не боишься.

А боялся, очень боялся. Но он отложил свой мешок, поднялся и подошел к окну, забранному решеткой.

– Новенький, три-семнадцать, открой, бля, окно.

– Погоди, пока не открывай, – сказал Асендадо. – Я укроюсь. А то там холодно.

А уже бил озноб. Все стекло и подоконник, когда-то белый, были забрызганы чем-то коричневым. Мир снаружи был разделен на квадраты толстыми прутьями решетки. А открыл окно, и голоса сразу сделались громче. Крики носились в воздухе, как воронье, перелетая с места на место. Страшные, мерзкие, громкие. Похабные заявления, кто чего сделал с чьей мамой. А и не знал, что такое вообще можно сделать с кем бы то ни было.

– Новенький, три-семнадцать, открой, нах…

– Открыл уже! – крикнул Асендадо со своей верхней койки.

– Новенький, как тебя звать? – спросил кто-то поблизости.

А ответил. Все равно это имя, которое он назвал, было ненастоящим. Сценический псевдоним для выступления в этой колонии.

– За что загремел?

Терри ему говорил, что этот вопрос задавать не положено и что все равно ему будут его задавать. Они все отработали: подробности, даты. Факты из жизни, которые А выучил так хорошо, что потом они стали частью другой биографии, биографии Джека: еще одного молодого парня с похожей историей. Еще одного молодого парня, который не совершал ничего ужасного.

– Чего молчишь? Трахнул, что ли, какую-нибудь малолетку? Или грохнул кого-то?

Нет, никого он не грохнул. Никого не обидел. Просто угонял машины. Не по злобе, а чтобы развлечься. Он страсть как любит кататься. Машины к тому же были застрахованы. Никто не пострадал. Никаких жертв, никакого насилия. Он не убийца и не насильник. Ни в коем случае.

– Отвечай, ты, придурок. За что сидишь?

– За угоны. – А и сам понимал, что его голос звучит как-то очень пискляво и звонко, слишком надрывно. Он попытался слегка успокоиться и положил руки перед собой, растопырив пальцы – чтобы было, па чем сосредоточиться.

– Отдрючь свою мамочку!

– Мамы нет, она умерла.

– Тогда отдрючь ее за упокой.

Отовсюду раздался смех. А словно вдруг перенесся в прошлое – в то время, когда его все травили, и все вокруг, кажется, сотрясалось издевательским смехом. Но настоящее было страшнее прошлого, и воспоминания быстро поблекли.

Вдохновленный своим ударом, попавшим в цель, тот же голос велел А чего-нибудь спеть.

– Чего спеть? – спросил А.

– У нашей мамы есть баран. [18]18
  В свете предыдущих реплик про маму А предлагают спеть переделанный вариант известной английской детской песенки «У нашей Мэри есть баран».


[Закрыть]

Снова смех. Кое-кто принялся колотить по решеткам, в знак одобрения.

– Пой, новенький, а то утром ноги тебе поломаю, нах, – выкрикнул голос. А попытался представить себе этого парня, который к нему обращался: такой здоровенный амбал, скривленные губы, изо рта брызжет слюна.

– Не пой, – сказал другой голос, тихий голос у А за спиной. Асендадо сидел на койке, по-прежнему кутаясь в одеяло.

– Но ты же слышал, что он сказал: что он со мной сделает, если я не спою.

– А если споешь, так и будешь петь снова и снова, до посинения, пока уже больше не сможешь петь, но все равно будешь петь. Понимаешь, приятель, надо сохранять достоинство. Это – единственное, что у нас есть.

– Пой, недоумок!

– Не делай этого, парень. Поверь мне, я говорю правду. Блин, мне, знаешь, не хочется, чтобы со мной в одной камере сидела какая-то тряпка.

А собрался закрыть окно. Голос заорал на него:

– Сейчас закроешь окно, и завтра ты, бля, покойник. Размажу по стенке, ничем потом не соскребут. Не вздумай закрыть окно, ты, пиздюк.

А потом все закончилось. Окно закрылось. И вместе с ним – дверь в то, что могло бы быть.

– И что теперь? – спросил А своего сокамерника.

– Теперь будем спать. Здесь так принято: каждый кому-нибудь угрожает. Но чаще всего это просто пустые слова.

А развернул одеяло и, не раздеваясь, улегся на койку. Жесткие ворсинки кололи шею. Он был уверен, что не сможет заснуть, и все-таки как-то заснул.

Пронзительные, резкие крики врезались в его сон, превратившись в крик девочки, которой уже никогда не стать женщиной, хотя во сне она почему-то была его мамой. Но крики не смолкли даже тогда, когда он проснулся, вернувшись в мир яви, где было раннее утро, серое и тусклое. Он сразу же сориентировался, где он и что он. Но крики по-прежнему смущали. Они говорили о том, что дальше так продолжаться не может, что пора что-то делать.

– Павлин недоделанный.

А узнал голос Асендадо-563. Замечательно начинается день: только проснулся – и тебя сразу же обозвали.

– Считается, что они вроде как успокаивают нервы. Но они каждое утро орут, как резаные. Гениальная идея кого-то из комендантов: поселить тут этих удодов, когда им вдруг клюкнуло обозвать все отделения по названиям птиц.

– Каких удодов?

– Да не удодов. Павлинов.

– А-а. – А наконец понял, в чем дело, и вздохнул про себя с облегчением: первый «приятный сюрприз» нового дня оказался простым недоразумением, неверно понятой фразой.

– Чего они, интересно, пытались добиться, меняя названия? Здания все равно те же самые, и сидят в них все те же подонки, и работают те же мудацкие надзиратели. Это что, шутка такая? Типа мы все тут «тюремные пташки». Или им просто хотелось поиздеваться, чтобы вечно тыкать нас носом, что мы никакие не вольные птицы; чтобы мы постоянно помнили, что такое свобода? Вот о чем они думали, интересно?

Асендадо спрыгнул с койки. Его босые ступни ударились о линолеумный пол с тихим шлепком.

– Ты тут пока в непонятках, да?

Он сделал четыре шага к стальному унитазу без стульчака и приспустил свои белые казенные трусы, которые были ему велики как минимум на размер. Звук мочи, льющейся в металлический толчок, был похож на журчание дождевой воды в водосточной трубе. Волосы у Асендадо были пострижены очень коротко. Вот так, со спины, были хорошо видны линии у него на затылке. Там, где волосы уже никогда не вырастут. Глубокие шрамы.

Он подошел к раковине и тщательно вымыл руки. Потом наклонился над шкафчиком, который лежал на боку Но не так, как будто его опрокинули пинком. Шкафчик располагался строго по центру длинной стены.

– Куришь? – спросил Асендадо. – Нет.

– И не начинай. Здесь это дает преимущество, если не куришь. Многие парни тратят на курево треть Заработанных денег. Вот, смотри. – Он вынул из шкафчика аккуратно сложенные джинсы, расправил их и надел. Потом бережно выложил поверх шкафчика шестнадцать одинаковых кусков мыла, один за другим. Четыре ровных ряда по четыре куска. Рядом он положил шесть нераспечатанных пачек жвачки «Juicy Fruit» и четыре шоколадных батончика «Whisper». – У меня тут все: телефонные карты, чипсы, бритвы, расчески, дезодоранты. Но мыло смотрится лучше всего. – Он отступил на шаг, любуясь созданной композицией.

– Всегда кладу шкафчики на бок. Так удобней показывать всякие штуки. И когда все, что есть в камере, по высоте ниже пояса, камера смотрится больше. Здесь очень важно, как ты себя подаешь. Надо и самому выглядеть чисто и аккуратно и содержать свою камеру в чистоте и порядке. Это показывает, что ты себя уважаешь. А самоуважение – первый шаг к тому, чтобы тебя уважали другие.

Столовая располагалась в дальнем конце крыла. Еду подавали на блюдах с крышкой. Асендадо принес с собой немного туалетной бумаги, отмотанной от одного из пяти рулонов, которые и не предназначались для туалета. Он оторвал половину того, что было, и завернул в нее несколько кусочков хлеба, а вторую половину дал А, чтобы тот тоже взял себе хлеб.

– Всегда уноси с собой в камеру пару кусочков, чтобы съесть потом. Если их завернуть, они не зачерствеют. Ну, и вообще так аккуратней: крошек не будет, и все такое.

А подумал, что хлеб и так уже черствый; корочка одного из кусков, которые он взял с подноса, была вся в тонких прожилках плесени, словно в оплетке из варикозных вен.

Вдоль всех лестниц у них на третьем этаже были натянуты сетки, похожие на страховку в цирке: упругие сетки, чтобы поймать воздушного акробата, сорвавшегося с трапеции. Впрочем, они выдавались не так далеко вперед над лестничным пролетом: если бы кто-то решился прыгнуть, они бы вряд ли его остановили. А был уверен, что если очень захотеть, все получится. Если как следует разбежаться… Ему представлялось, как это будет, как может быть: вот он разбегается – ноги напряжены и готовы к прыжку – и бросается головой вперед, словно ныряет рыбкой, без страха, туда, за сетку. Мгновение он будет парить, как птица – всего лишь мгновение, пока отважный нырок не превратится в убийственное падение. На этой картинке он был красивым и цельным, он себе нравился: он был активен в своей неподвижности, когда на миг зависал в воздухе. Застывший навечно в положении исполненного решения.

Когда, уже потом, он спросил Асендадо насчет этих сеток, тот ответил, что сетки натянуты не для того, чтобы останавливать тех, кто захочет прыгнуть. Они натянуты для того, чтобы никого не сбросили вниз.

После завтрака их снова заперли в камерах. Всех, кроме А, которого отвели на встречу с личным куратором, ЛК. С человеком, к которому, по идее, он мог обращаться со всеми своими проблемами. У него, у куратора, были толстые обвисшие щеки, лоснящиеся от йота, и сальные редкие волосенки.

– Называй меня просто «сэр», – сказал он. – Я не хочу, чтобы заключенные знали мое настоящее имя. В этом мы с тобой похожи, – он невесело хохотнул. – Только не воображай себе всякого. На этом наше с тобой сходство заканчивается.

А заерзал на стуле и молча кивнул, не зная, надо ли отвечать, а если надо, то какого ответа от пего ожидают.

– Это твое досье в нашем крыле, вроде как служебная характеристика, – сказал куратор, раскрыв папку из плотной бумага с металлическими зажимами внутри, чтобы вставлять листы. Все, что ты делаешь, подшивается сюда. Пока что твое поведение не вызывает каких-либо нареканий. Разве что за последние сутки тебя избили и перевели в другое крыло. Постарайся, чтобы этого больше не повторилось, чтобы не создавать мне лишних хлопот. – Он положил открытую папку на стол, сложил руки на груди п посмотрел А прямо в глаза. – Я, кстати, читал твое полное досье. PI я знаю, кто ты.

А почувствовал, как тошнота подступила к горлу: только что съеденный завтрак и желчь. Во рту появился противный кислый привкус.

– Но я профессионал, и выполняю свою работу профессионально, – продолжал куратор. – Поэтому независимо от омерзения, которое ты у меня вызываешь, я буду с тобой обращаться в точности так же, как с остальными своими подопечными. Но среди наших сотрудников есть и такие, которые могут и не проявить понимания. И передать информацию другим заключенным. Я уверен, что ты отдаешь себе полный отчет о последствиях.

А кивнул.

– Из-за этого твое дело хранится у коменданта. Каждый, кому захочется его просмотреть, должен сперва получить разрешение руководства. Но поскольку это само по себе необычно, оно все равно, так или иначе, вызовет подозрения. – Он немного повысил голос. Сухо, почти сердито, куратор проговорил: – Мой тебе добрый совет: держись тише воды, ниже травы, чтобы никому из надзирателей не пришло в голову проверять твое досье. Тебе все понятно? Никаких драк, никаких жалоб, работать усердно и все-таки не чересчур усердно, слушаться надзирателей беспрекословно, но и не пресмыкаться, и тогда, может быть, ты когда-нибудь выйдешь отсюда относительно целым и невредимым. Понятно?

А снова кивнул.

– Не кивай, как баран. Говори: «Да, сэр».

– Да, сэр.

– Тут у нас все сидели, вся эта мразь: Крыса, Паук, Метка, Сафари, все знаменитости, так сказать. Все прошли через Фелтхем. И знаешь, что? Они ничем не отличались от обычных мелких воришек. Но ты с твоим этим приятелем… вы учинили такое… это действительно была трагедия в масштабах страны. И не заставляй меня пожалеть ни на секунду, что я помогаю тебе здесь скрываться.

– Он скривил губы, словно хотел показать А, как будет выглядеть его рот, перекошенный в ярости. – Потому что иначе тебя разорвут на куски.

А уже в следующую секунду его лицо вновь изменилось. Он закрыл папку и отодвинул ее на край стола.

– Да, вот еще что: по распоряжению коменданта, ты продолжишь встречаться с психологом, раз в месяц. И, похоже, мне придется еще отвести тебя к стоматологу. Есть такие-то просьбы, вопросы?

А посмотрел на куратора. Тот перегнулся к нему через стол и улыбался – нарочито радушно, как будто ему было не все равно. Ему было до лампочки, А это знал. Но он знал и другое: больше помощи ждать неоткуда.

– Не знаю, получится у меня или нет, – сказал он наконец. – Вряд ли я выдержу столько лет. Я не представляю, как я это выдержу.

– Без проблем, – куратор вновь рассмеялся, все так же невесело. – Просто надо стараться. – Он нажал на кнопку, которая открывала дверь. – Надо очень стараться.

I как в Insects
Что мухи для мальчишек [19]19
  Цитата из шекспировского «Короля Лира»:
Мы для богов, что мухи для мальчишек.Себе в забаву давят нас они.  (Перевод Осии Сороки)


[Закрыть]

Когда развлекаешься, время летит незаметно. Когда ты молод. Дни буквально летели, когда А и В были вместе. Не было никакой математики, никакого правописания: пятницы были такими же, как и вторники. И хотя разных игр было навалом, команда была лишь одна.

Они встречались на том же перекрестке, где потом расставались вечером, когда надо было домой. Тот, кто приходил первым, ждал второго на выцветшей скамейке, которую поставили «С любовью и в память о Бернарде Деббсе». Однажды А, пока дожидался В, попытался замазать эти слова на медной табличке украденным красным маркером. Но выгравированные буквы впитали в себя больше краски, чем фон, и надпись, наоборот, сделалась еще ярче. Но обычно он дожидался В. Зачем тратить хорошие идеи лишь на себя. Теперь, когда у А появился друг, он обнаружил, что делать всякие штуки гораздо прикольнее вместе. Например, вырезать на скамейке ножом свои инициалы. У В был замечательный ножик «Стенли». Стоили, как он его называл.

Иногда В приносил с собой и другие инструменты, «позаимствованные» из ящика брата. Плоскогубцы, отвертки, клещи, гаечные ключи. В такие дни они бродили по улицам, выискивая, что бы такого сломать и испортить. В другие разы они просто били стекла или воровали всякие мелочи из магазинов. Однажды В притащил моток шерсти, садовый совок и старую штопальную иглу.

– Чтобы ловить угрей, – сказал он А. И не сказал больше ни слова, пока они не добрались до «места» на берегу Бирна.

А никогда раньше не был на Бирне. Он лишь наблюдал, но всегда – издалека, как вода становилась то красной, то белой. Река вытекала из Стоили, окрашенная алюминиевыми и железными солями. В местах, где течение было слабым, вода была почти черной. Например, под мостом незаконченной окружной дороги. Туда-то В и повел А, под мост. Где, как он говорил, живут угри.

Это был Бирн в самом худшем его проявлении: вялый поток мутной воды, загнанный в бетонированный капал. Его крутые наклонные берега заросли сорняками, бетон крошился, грозя обвалиться в любую минуту. Повсюду валялись комья размокшей известки, оставшейся после строительства дороги, которое заглохло лет десять назад. Течение здесь было медленным, так что каменные плиты так и остались валяться вдоль берега, почти не тронутые эрозией. А запрещалось даже близко подходить к реке на этом опасном участке. Что само по себе уже было поводом, чтобы туда пойти. Некоторые мамаши пугали своих детей, говорили им, что под мостом прячется зло. И иногда так и было.

В поднял с земли использованный гандон, подцепив его совком, и замахнулся, как будто собравшись швырнуть его в А. Тот отшатнулся. Впрочем, В и не собирался бросать в него этой штукой. Это было просто ребячество. Не как в тот раз, когда одноклассники держали А прижатым в земле и забрасывали говном из подгузников, найденных в мусорном баке. А даже не знал, что такое гандон, хотя инстинктивно он понял, что лучше, если бы эта хреновина на тебя не попала.

– Это чего, от угрей что-то? – спросил он у друга.

В рассмеялся и бросил резинку, похожую на трубку из кожи, к ногам приятеля, чтобы тот мог рассмотреть ее без опаски.

– Это презик. Резинка. Гандон.

А потыкал штуковину носком ботинка. Объяснение В ничего ему не объяснило. Он знал, что это обидное слово. Его иногда так обзывали. Стало быть, вот он какой, гандон.

– Его надевают на член, чтобы не измазаться спермой и всякой слизью, когда трахают телку, – объяснил В.

А подумал, что для таких целей эта штука явно великовата, но ничего не сказал, потому что давно уже понял, что по сравнению со своим другом он жутко наивный. Он пнул презик ногой, сбросив его в Бирн. Презик не утонул – надо думать, из-за своих отталкивающих способностей по отношению ко «всякой слизи», которой тут было более чем достаточно. Наблюдать за продвижением резиновой штуки было все равно, что наблюдать за движением минутной стрелки. Река, забитая мусором и строительными обломками, вяло несла свои воды на грани между течением и застоем. Они с В придумали кидаться в презик камнями, чтобы его потопить. Бирн поглощал камни с презрительной жадностью; в конце концов, вода всосала в себя и гандон.

– Ну, чего? – сказал В, размахивая совком. – Если мы собираемся выуживать угрей, надо нарыть червяков, и побольше.

– Выуживать угрей, – повторил А, очень надеясь, что это будет не похоже на игру «выуди яблоко», в которую он однажды играл на Хеллоуин. [20]20
  Традиционная хеллоуинская забава, когда в большой таз с водой кладут яблоки, и надо поймать их на плаву зубами, без рук.


[Закрыть]

В выбрал место, где земля была мягкой, и начал копать, А ему помогал, используя вместо лопатки дощечку, а вместо «цеплялки» – ржавый шестидюймовый гвоздь, найденный тут же, на берегу. Червей было много: утром прошел дождь. Нарытых червей В складывал в пластмассовый колпак колесного диска – чтобы не уползли. Он попробовал разделить их на больших и маленьких, но они быстро перемешались. Один червяк был такой длинный, что когда В доставал его из ямки, он растянулся почти на фут, а потом порвался с тихим щелчком. Но даже съежившийся и разорванный пополам, это был самый длинный червяк из всех найденных. А и В аккуратно выкопали и вторую его половину, которая отчаянно пыталась зарыться поглубже и высирала съеденную землю из раны.

Когда они накопали достаточно длинных червей, В показал А, как нанизывать их на нитку. Он выбрал самого толстого. Червяк извивался в его руке, корчился и раздувался, и тыкался в разные стороны своей слепой головой; он как будто старался вырваться – или же это была мастерская попытка показаться таким противным, чтобы его сразу бросили. Впрочем, он зря старался. В проткнул его штопальной иглой с продетой в нее толстой ниткой, вдоль всего тела. То же самое он проделал еще с несколькими червяками, пока у него не получилось добрых три фута «червячной» нитки.

Часто из проткнутых червяков била струйка какой-то прозрачной жидкости, которая брызгала В на куртку и на рубашку. Но В только смеялся и говорил А, что если она попадет тебе в рот, это приносит удачу. А стоял, плотно сжав губы. Удача, конечно, не помешает. Но как-нибудь в другой раз.

В намотал «червячную» нитку на руку, потом снял ее и перевязал посередине. В итоге у него получился большой клубок мертвых червей, висящих на длинной нитке. Он отломал ветку с ближайшего дерева, обстругал ее своим ножом «Стоили» и привязал к ней нитку с наживкой.

Получилась такая удочка. А по-прежнему было не очень понятно, как они будут ловить угрей без крючка. Но он не стал задавать вопросов.

Терпение В было поистине удивительным. Обычно всякое дело надоедало ему уже через две-три минуты. Но он просидел у реки почти половину утра, легонько покачивая свою удочку с червячной наживкой. А сидел рядом и, когда В ему говорил, бросал в воду по два-три червяка поменьше, в качестве приманки. Пару раз В разрешал ему подержать удочку, но недолго, и только после того, как А клятвенно обещал, что сразу отдаст удочку В, если почувствует, что клюет.

– Тут главное – правильно выудить, – объяснил В. – Тащить надо быстро, но без рывков. Зубы угря цепляются за шерстяную нитку, и тот, кто умеет, успевает достать его из воды, пока он не отцепился.

А не чувствовал, что клюет, но зато чувствовал себя этаким Томом Сойером, когда держал удочку; А смотрел этот фильм по телику. О приключениях Тома Сойера и его закадычного друга Гекльберри Финна. Ощущение сходства с героями фильма было бы гораздо сильнее, если бы они сидели на солнышке, но В сказал, что угрям больше нравится полумрак под мостом. Периодически по мосту проезжали тяжелые грузовики, и тогда все вокруг громыхало и сотрясалось, как будто мир грозил рухнуть. Прямо на них.

Просто сидеть было скучно, и А наблюдал за муравьем, который пытался тащить кусок мертвого червяка, раз в шесть-семь больше себя самого. Ему было трудно, но он не сдавался. И у него получалось. Пусть медленно, по миллиметру за раз, но муравей все же тащил червяка к своему невидимому гнезду. В неожиданном великодушном порыве А передвинул кусок червяка на несколько дюймов вперед, стараясь при этом не придавить муравья. Муравей словно взбесился. Забыв про лакомый кусман, он принялся бегать кругами, как будто в панике, а потом более-менее успокоился и уполз совершенно в другую сторону. А не понял, что произошло. Он действительно хотел помочь, а муравей, кажется, тронулся. А рассудил так: наверное, муравей увидел его руку, и ему показалось, что это десница Божья – нечто непостижимое, огромное и могучее. И на мгновение А почувствовал себя огромным, могучим, всесильным.

По лицу В сразу было понятно, что он и не думал, что у него получится поймать угря. Но он достал его так, как надо – быстро и без рывков. И только потом, когда угорь уже болтался на нитке в воздухе, они сообразили, что им не во что его положить. Они сделали, что хотели. Дошли до предела. Но они не могли просто так отпустить свой улов, после стольких тщательных приготовлений. Угорь как будто почувствовал опасность: он отчаянно дернулся на нитке, отцепился и плюхнулся на бетонный берег. Мальчики просто смотрели на него: как он ползет обратно к воде, извиваясь змеей. К его гибкому скользкому тельцу прилипли чешуйки ржавчины и крупинки кирпичной пыли. Он, наверное, чувствовал запах воды. Запах родного дома. Всего в каком-нибудь футе. Но там стояли мальчишки, и угорь стал забирать влево, в густую тень.

– Хватай его, – закричал В.

И А схватил, потому что он знал, что так надо. Ему было противно держать в руках эту извивающуюся, склизкую рыбу-змею. Но он дерлсал, держал крепко. Одной рукой – за шею, где жабры; другой – за хвост. Угорь бился в его руках, злобно таращился, разевал рот, скалил мелкие острые зубки, в которых запутались ворсинки красной шерсти.

– Дай что-нибудь, чтобы его закрепить. Быстрее, – сказал он.

В подскочил к нему с их копательными инструментами. Подставил под угря дощечку, которую А использовал вместо лопатой, потом проткнул спину рыбины гвоздем и вбил гвоздь в дощечку половиной кирпича. Угорь издал странный звук, похожий на булькающие шипение, и судорожно выгнулся. Брызнула густая кровь. Одна капля попала В в рот.

Угорь боролся за жизнь еще час, пока его мучители ели бутерброды, которые мама дала А с собой в школу. А всегда делился с другом своими обедами. В получал бесплатное питание в школьной столовой, но там не давали «с собой». Они попытались скормить угрю раскрошенную корку хлеба, но у него почему-то совсем не было аппетита. Он извивался на дощечке, стараясь достать гвоздь зубами, кусал сам себя, выгрызал в себе дырку. Она становилась все больше и больше, но угорь все равно не мог вырваться.

Когда он наконец затих, В отодрал его от дощечки и зашвырнул в реку. Угорь сразу ушел под воду, а потом, совершенно непостижимым образом, всплыл на поверхность. Они с В принялись его топить, швыряя камни, как раньше – в гандон. Но угорь упорно не тонул и, в конце концов, скрылся из виду, унесенный вялым течением.

Даже после бутербродов и половины бутылки лимонного сока В по-прежнему чувствовал во рту привкус крови угря. Она проникла в него, глубоко-глубоко. И еще ему очень хотелось помыть руки с мылом. Ему казалось, что они грязные. Очень грязные. После угря. То же самое он испытывал всякий раз, когда ему приходилось прикасаться к брату, такому же мокрому, склизкому и противному. Ему казалось, что он весь испачкался в этой липкой гадости. Ему казалось, что эта дрянь оставит отпечатки на коже, которые будут видны даже завтра и послезавтра.

Они бросили удочку на берегу и поднялись к дороге.

В всегда был разбойником, как Просто Уильям. [21]21
  Герой серии детских книжек Ричмала Кромптона про 11-летнего хулиганистого мальчишку по имени Уильям Браун. «Просто Уильям» – так называлась первая книжка серии. Уильям и его друзья называли себя Разбойниками (Outlaws).


[Закрыть]
Но хулиганские выходки и веселые шалости почему-то считаются неприемлемыми у «нормальных людей». Ты непременно плохой, если у тебя не пушистые короткие волосы, а нестриженные сальные патлы. Если ты вечно грязный, не потому что лазишь по деревьям, а потому что не любишь мыться. Если у тебя не пухлые, а тонкие губы, которые ты презрительно поджимаешь вместо того, чтобы растягивать в идиотской улыбке. Но дело было не только в этом. Он мог петь слова, но не врубался в мелодию. Чего-то в нем не хватало, в этом мальчике по имени В, что-то в нем надломилось, а может быть, просто не развилось изначально, потому что ему не дали развиться. И люди чувствовали эту зияющую пустоту. И она сразу их настораживала. В любил смотреть людям в глаза, и этот взгляд их смущал и нервировал. В, которому было плохо и неуютно, создавал вокруг себя поле неловкости и тревоги, расходившееся в пространстве, как круги по воде. Когда он прогуливал школу, учителя не заостряли на этом внимания, потому что, когда его не было в классе, всем было приятней и легче. Не было этого гнетущего напряжения, предчувствия беды, как будто витавшего в воздухе. То есть так они говорили уже потом.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю