Текст книги "Какое надувательство!"

Автор книги: Джонатан Коу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Родди скатился и вытащил что-то из ящика тумбочки. Фиби услышала шелест разрываемого пакетика, резинку с хлюпом развернули.

– Разумеется, выставку мы потом перевезем в Нью-Йорк, – сказал Родди, сидя к ней спиной. Его пальцы работали с проворством, рожденным долгой практикой. – После того как несколько недель работы повисят в Лондоне. У меня есть нечто вроде партнерского соглашения с одной галереей там, поэтому проблем не предвидится. – Он убрал обертку в тумбочку и вытянулся на спине. – Ну, что скажете?

– Мне кажется, вы обезумели, – радостно хихикнула Фиби. Прочтя в его глазах приглашение, она встала над ним на колени, и ее волосы опахнули его лицо. – И еще мне кажется, что этого мне делать не следует.

Но она это сделала.

Вскоре Родди уснул. Спал он на боку, лицом к стене, заняв три четверти постели. Фиби лишь периодически задремывала: ее мысли все еще плясали под музыку обещаний, ее омывали видения вящей славы. В какой-то момент ее разбудили голоса, донесшиеся из-за окна. Отогнув штору, Фиби увидела две фигуры с молотками – они гонялись друг за другом по залитой светом лужайке. Визгливый хохоток Хилари переплетался со смущенным смехом Конрада, объяснявшего, что он «не очень смыслит в крокете». Оба, судя по всему, были в чем мать родила.

Фиби легла снова, попробовала подвинуть Родди, ей это не удалось и другого выбора не осталось – только прижаться к его спине. Правда, еще она попыталась положить руку ему на плечо, но с таким же успехом можно было обнимать мраморную колоду.

* * *

Проснулась Фиби от громких стонов, доносившихся откуда-то из дальней комнаты. В постели она была одна, погода снаружи – серая и моросливая. Времени, как она догадалась, – где-то между девятью и десятью утра. Торопливо надев поверх ночной сорочки блузку и брюки и сунув босые ноги в туфли, Фиби вышла в коридор на разведку. Мимо хромал Гимор с подносом, на котором застыли остатки недоеденного завтрака.

– Доброе утро, мисс Бартон, – холодно просипел он.

– Что-то случилось? Похоже, кому-то очень больно.

– Боюсь, мистер Уиншоу страдает от последствий моей вчерашней неосторожности. Ушиб гораздо серьезнее, чем мы думали.

– А за врачом послали?

– Доктор, насколько я понимаю, предпочел бы, чтобы его не беспокоили в воскресенье.

– Тогда я сама на него взгляну.

Это предложение было встречено ошеломленным молчанием.

– Видите ли, я по профессии медсестра.

– Едва ли это будет пристойно, – пробормотал дворецкий.

– Очень жаль.

Фиби быстро прошагала по коридору до двери, из-за которой доносились стоны, постучала и деловито вошла. Мортимер Уиншоу, чье бледное и перекошенное лицо она заметила накануне в окне спальни, сидел в постели, стиснув пальцами край одеяла и сжав от боли зубы. Когда Фиби вошла, он открыл глаза, чуть ахнул и натянул одеяло до самого подбородка, точно приличия требовали скрыть заляпанную яичным желтком пижаму.

– Вы кто? – спросил он.

– Меня зовут Фиби, – ответила она. – Я друг вашего сына. – Мортимер презрительно фыркнул. – А кроме того, я медсестра. Я услышала ваши стоны и подумала, что сумею чем-нибудь помочь. Должно быть, вам не очень хорошо.

– А откуда мне знать, что вы настоящая медсестра? – спросил он, секунду помедлив.

– Придется просто поверить. – Она выдержала его взгляд. – Где болит?

– Вот здесь везде. – Мортимер откинул одеяло и спустил пижамные штаны. Вся правую ляжку занимал огромный кровоподтек – Олух неуклюжий, этот дворецкий. Наверное, хотел меня прикончить.

Фиби осмотрела ушиб, потом стянула штаны совсем.

– Дайте знать, если больно.

Она приподняла ему ногу, проверяя подвижность бедра.

– Еще б не больно, черт возьми, – проворчал Мортимер.

– По крайней мере, ничего не сломано. Думаю, хватит болеутоляющего.

– Пилюли вон там, в комоде. Сотни.

Фиби протянула ему две таблетки копроксамола и стакан воды.

– Сейчас приложим лед. Опухоль спадет быстрее. Вы не возражаете, если я сниму эту повязку?

На его голени болтался пожелтевший бинт, сменить который следовало давно. Под ним открылась гнойная язва.

– А чего ради этот вероломный недомерок, сынок мой, таскает сюда медсестер? – спросил старик, пока она разматывала бинт.

– Еще я пишу маслом, – пояснила Фиби.

– Вот оно что. И как?

– Об этом не мне судить.

В комоде она нашла вату, в ванной набрала воды и принялась промывать язву.

– У вас нежные пальцы, – сказал Мортимер. – Художница и медсестра. Так-так. Обе профессии довольно ответственные, я бы сказал. У вас своя студия?

– Нет, не собственная. Делю ее с подругой.

– Это не очень хорошо.

– Справляюсь. – Фиби отрезала чистый бинт и начала обертывать тощую, хрупкую голень. – Когда последний раз меняли повязку?

– Доктор приезжает раза два в неделю.

– А нужно каждый день. Сколько вы прикованы к креслу?

– Год или около того. Все началось с остеоартрита, а потом эта язва. – Он некоторое время наблюдал за ее действиями. – А вы хорошенькая, а? – Фиби улыбнулась. – Приятно для разнообразия увидеть здесь девушку.

– Если не считать вашей дочери, вы имеете в виду?

– Кого – Хилари? Только не говорите мне, что она тоже здесь.

– Вы что, не знали?

Губы Мортимера сжались.

– Позвольте предупредить вас насчет моей семейки, – сказал он наконец, – если вы сами еще во всем не разобрались. Это самая мерзкая, жадная и жестокая банда жмотов и предателей, что только ползала по земле. Включая моих собственных отпрысков.

Фиби, собравшаяся было затянуть узел, замерла и удивленно подняла взгляд.

– У меня в семье было только два приличных человека: мой брат Годфри, но он погиб в войну, и моя сестра Табита, которую им удалось упрятать в психушку почти на полвека.

Ей почему-то совсем не хотелось этого слышать.

– Я схожу за льдом, – сказала она, поднимаясь.

– Пока вы не ушли, – остановил ее Мортимер у самой двери. – Сколько вам платят?

– Простите?

– Ну, в больнице или где вы там работаете?

– О. Не очень много. Вообще-то… очень и очень немного.

– Переходите работать ко мне, – сказал он. – Я положу вам достойное жалованье. – Немного подумав, он назвал пятизначную цифру. – За мной здесь совсем не смотрят. Даже поговорить не с кем. А вы бы могли здесь рисовать. В половине этих комнат все равно никто не живет. У вас была бы своя студия – настоящая, большая.

Фиби рассмеялась.

– Как мило с вашей стороны. Самое забавное – если бы вы попросили меня об этом вчера, я бы, вероятно, согласилась. Но, похоже, я насовсем оставлю медицину.

Мортимер хмыкнул и недобро произнес:

– Я бы на это не рассчитывал.

Но Фиби его уже не слышала.

* * *

Покончив с неотложной помощью, Фиби умылась, оделась и вышла в столовую, где Гимор уже убирал тарелки и супницы.

– А я так надеялась позавтракать, – сказала она.

– Завтрак уже подавали, – ответил дворецкий, не повернув головы. – Вы опоздали.

– Я могла бы сделать себе тост. Можно где-нибудь здесь найти тостер?

Гимор взглянул на нее как на сумасшедшую.

– Боюсь, это исключено. Остались холодные почки. Больше ничего. И еще немного требухи.

– Ну и ладно. А вы случайно не знаете, где сейчас Родди?

– Молодой хозяин Уиншоу, насколько мне известно, в настоящее время пребывает в библиотечном флигеле. Равно как и мисс Хилари.

Гимор выдал Фиби набор инструкций, как добраться до библиотеки, и она, выполнив все до единой буквально, оказалась в какой-то подвальной прачечной. Нимало не смутившись, Фиби снова поднялась наверх и минут десять побродила по коридорам, пока не услышала из-за полуотворенной двери хохот брата и сестры. Толкнув дверь, она оказалась в просторной комнате – одновременно промозглой и душной. Родди и Хилари разложили на столе ее папку и быстро просматривали листы, едва глянув на один и сразу хватаясь за другой. Хилари подняла голову и осеклась, увидев в проеме Фиби.

– А-а, – произнесла она, – никак сама Флоренс Найтингейл [75]75
  Флоренс Найтингейл (1820-1910) – британская медсестра, имя которой стало нарицательным для обозначения милосердия.


[Закрыть]. Гимор рассказал нам о вашей миссии милосердия.

– Вы хотите, чтобы я вам что-нибудь поясняла? – спросила Фиби, проигнорировав Хилари и подходя к Родди.

– Наверное, я вас, пташки, должна оставить поворковать наедине. Спланировать ваше блистательное будущее, – сказала Хилари. – Коктейль на террасе через полчаса, если вам интересно.

– Давай через четверть, – ответил Родди. – Много времени это не займет.

Хилари закрыла за собой дверь, и он возобновил свой бессвязный просмотр. В душе у Фиби трепыхнулось предчувствие. Она не знала, чего бояться больше – его молчания насчет ее работ или его нежелания, по крайней мере до сих пор, хоть как-то признать, что между ними ночью что-то произошло. Она встала с ним рядом и легонько коснулась его руки, но он не отреагировал. Фиби отошла к окну. Примерно через три минуты Родди захлопнул папку. На столе осталась единственная картинка – безыскусная акварель заснеженных крыш, остаток заказа какой-то местной фирмы на рождественские открытки, который она после многих колебаний согласилась выполнить. Родди отошел с ней к стене и повертел в руках, разглядывая на разной высоте, потом положил обратно на стол.

– За эту – пятьдесят.

Фиби не поняла.

– Простите?

– Если честно, это много больше того, что она стоит. Но я сегодня утром щедр. Как хотите – можете не соглашаться.

– Вы предлагаете мне продать эту картину… за пятьдесят фунтов?

– Да. Она неплохо прикроет вон то сырое пятно, как вы считаете?

– А как же остальные?

– Остальные? Ну, должен признаться, я надеялся обнаружить нечто более волнующее. Здесь я не вижу ничего, что оправдает капиталовложения.

Фиби на минуту задумалась.

– Подонок, – наконец сказала она.

– Вовсе не нужно переходить на личности, – ответил Родди. – О вкусах не спорят, тем паче – о вкусах всего мира. Можете поверить, это штука субъективная.

– И это после того, что вы наговорили мне ночью.

– Так ночью я еще толком не видел ваших работ. Как вы сами неоднократно мне указывали.

Фиби нахмурилась и глухо вымолвила:

– Это что – шутка?

– Дорогая моя. У галереи «Нарцисс» – международная репутация. Мне кажется, шутить здесь изволите вы, если всерьез полагаете, будто что-то из этой… студенческой мазни когда-нибудь окажется на ее стендах.

– Понятно. – Фиби посмотрела в окно, покрытое толстым слоем пыли. – Не слишком ли далеко мы забрались, чтобы по-быстрому перепихнуться? Я к тому, что ваши критерии в этом отношении мне не известны, но едва ли они слишком высоки.

– Ну разумеется, я имел удовольствие наслаждаться вашим обществом весь уик-энд. Не принимать этого в расчет тоже нельзя. Останетесь на ланч, я полагаю?

Фиби резко вдохнула и двинулась к нему:

– Склизкий кусок дерьма. Вызови мне такси. Немедленно.

– Как угодно. Я распоряжусь, чтобы машина ждала вас в конце аллеи.

То были его последние слова, сказанные ей. Родди закрыл за собой дверь, и Фиби осталась одна – оглушенная, приниженная габаритами огромной комнаты. На следующие несколько часов ей удалось закупорить в себе ярость, онеметь и смотреть на мир стальным взором. Таксисту, доставившему ее до станции в Йорке, Фиби не отвечала всю дорогу: его неиссякаемый поток пустой болтовни радиопомехами бессмысленно шелестел в ее горячечном мозгу. Она ничего не отвечала ни соседям по купе в поезде, ни пассажирам в автобусе, который довез ее до дома. И только войдя к себе в спальню и обнаружив, что Дэррен не только не убрал свои гири и штангу, но еще и разбил гантелей стекло на ее любимой литографии Кандинского [76]76
  Василий Кандинский (1866-1944) – русский художник-абстракционист.


[Закрыть], Фиби рухнула на кровать и разрыдалась в голос. Слезы вытекли быстро – чистые и соленые от ненависти.

В конце недели она позвонила Мортимеру и сообщила, что передумала и готова принять его предложение. Тот обрадовался настолько, что сразу поднял ее жалованье еще на две тысячи.

* * *

Более года спустя Фиби стояла в углу галереи с липким бокалом в руке – вино нагрелось, и пить его было неприятно – и нисколько не жалела о принятом тогда решении. Она радовалась возможности вырваться из квартиры, где жить становилось все труднее. Правда, Мортимер оказался весьма привередливым пациентом (склонным к необузданным преувеличениям своих недугов), а также неприятным собеседником (неспособным надолго сосредоточиться ни на одной теме, кроме маниакальной, граничащей с кровожадностью ненависти к собственному семейству), но ей приходилось проводить с ним лишь несколько часов в день. Оставшееся время она была вольна заниматься собственными делами – на втором этаже ей выделили под студию просторную комнату с хорошим светом. Жизнь чуть ли не затворническая, однако ее друзья могли оставаться на ночь, а время от времени ей разрешали брать выходные. Фиби не хватало самоуважения и ощущения собственной полезности, которыми она наслаждалась, будучи патронажной сестрой, но она утешала себя мыслью, что скоро вернется к этой работе. Нет, она не собиралась бросать Мортимера, все более зависевшего от нее. Просто было очевидно, что следующая тяжелая болезнь станет для него последней.

Родди, судя по всему, понятия не имел, что она живет в Уиншоу-Тауэрс: после их совместного уикэнда он не навестил отца ни разу. Когда подошел день рождения Мортимера, он выполнил сыновний долг, отправив родителю открытку и приглашение на последний закрытый показ в галерее, полностью отдавая себе отчет, что прикованный к инвалидному креслу отец приехать не сможет. С угрюмой улыбкой Мортимер отдал приглашение Фиби и позволил съездить, если ей захочется. И вот она здесь.

Когда пренебрежение прочих гостей осточертело, Фиби собралась было подойти к Майклу и напомнить о себе, но увидела, как тот со своим спутником надевают пальто, готовясь уходить. Оставив недопитый бокал на столе, Фиби протолкалась через публику и вышла следом. Увлеченная беседой пара успела изрядно удалиться – бежать за ними не имело смысла. Фиби провожала их взглядом, пока они не свернули за угол, затем поежилась и застегнула куртку. Кусачий ноябрьский холод давал о себе знать. Она посмотрела на часы и поняла, что успеет на последний поезд в Йорк.

Ноябрь 1990

– Давайте покинем сие омерзительное сборище. – Финдлей взял меня за руку и жестом обвел экспозицию. – Все эти безделушки, побрякушки, аляповатые чепуховины прогнившего общества – не будем больше оскорблять ими своих взоров. Вонь неправедно нажитого богатства и самодовольства ошеломляет меня. Я ни единого мгновения долее не вынесу общества этих людей. На свежий воздух, ради всего святого.

С такими словами Финдлей доволок меня до дверей и на улицу – в холодную и колючую ночь Пикадилли. Оказавшись снаружи, он тяжело оперся о стену, прижав ко лбу запястье одной руки, а другой обмахивая бледное и осунувшееся лицо.

– Это семейство, – простонал он. – Нескольких минут в их обществе достаточно, чтобы мне стало физически плохо. Тошнит.

– Их же там было только двое, – заметил я.

– Вот и хорошо, иначе меня бы узнали. У некоторых Уиншоу очень долгая память. Все потому, что у них такие кошмарные тайны.

На закрытом просмотре присутствовали только Родди и Хилари; мы с ними несколько раз встречались, однако ни один из них не снизошел до того, чтобы засвидетельствовать мое присутствие. В любое другое время я бы, конечно, навязался им, но сегодня мне было некогда – нового знакомого следовало проверить на вменяемость. Небольшой человечек, тело в тисках, девяноста с чем-то лет, однако пижонство, с которым он помахивал тростью с золотым набалдашником, и лепная голова с эффектной шапкой седых волос сильно его молодили. Кроме того, от него удушливо разило жасминовым ароматом: Финдлей объяснил впоследствии, что имеет обыкновение всякий раз опрыскиваться этим одеколоном, выходя из дому. Это разрешало по крайней мере одну из загадок, не дававших мне покоя последние недели.

– Итак, мистер Оуэн… – начал он.

– Майкл, прошу вас.

– Майкл. Нам следует перейти к нашему делу. Мне уже лучше. Силы, похоже, возвращаются в мои немощные кости. Я даже могу передвигаться. Куда идем?

– Мне, вообще-то, все равно.

– Разумеется, в округе наличествует несколько пабов, где нравится собираться джентльменам моих убеждений. Но сейчас, вероятно, не самое подходящее время. Мы же не хотим, чтобы нас отвлекали. Уединение нам крайне важно. В паре кварталов отсюда у меня стоит автомобиль – при условии, конечно, что мальчики в синей форме не убрали его силой. Я не большой почитатель полиции, мы с ними уже много лет на ножах – среди прочего, вы скоро убедитесь и в этом. У меня квартира в Ислингтоне. Ехать до нее минут двадцать или около того. Вас это устраивает?

– По-моему, прекрасно.

– Надеюсь, вы захватили с собой всю необходимую документацию, – сказал он, и мы зашагали по Корк-стрит.

Финдлей говорил о пожелтевшем клочке бумаги – записке, нацарапанной почти полвека назад Лоренсом Уиншоу, которую Табита по простоте своей считала неким доказательством его вины. Должен сказать, настойчивость Оникса показалась мне довольно нахальной. Этот человек не так давно умыкнул мою рукопись из кабинета издателей, дважды следил за мной до самого дома, а Фиону напугал чуть не до смерти. В письме его хватало извинений, это верно, но я все равно не был убежден, что он вправе диктовать условия.

– Захватил, – ответил я. – Правда, еще не решил, стоит ли вам его показывать.

– Бросьте, бросьте, Майкл. – Финдлей укоризненно похлопал меня тростью по ноге. – Мы оба в это вляпались. У нас с вами одна цель – добиться истины, и мы достигнем ее быстрее, если объединим усилия. Что с того, что мои методы несколько необычны. Они всегда такими были. Застарелым привычкам изменить не так-то легко, а над этим делом я работаю, считайте, всю жизнь.

– Но ведь наверняка вы занимались и другими?

– О, взимание какого-нибудь долга тут, развод там. Ничего достойного настоящего детектива. Карьера моя, изволите ли видеть, несколько… как бы это выразиться… спорадична. Профессиональную деятельность часто приходилось отставлять в сторону ради… э-э, удовлетворения.

– Удовлетворения?

– Удовлетворения Ее Величества, точнее говоря. Ради каталажки. Узилища. Существенную часть своей жизни, Майкл, я провел в тюрьме; на самом деле, хотите верьте, хотите нет, но меня приговорили к двум месяцам условно не далее как в этом году. И сейчас я, как выражаются, – условно осужденный. – Он безмятежно хохотнул. – Ирония термина становится очевидной, если принять во внимание, что эти преследования, эта травля, которой меня подвергают всю жизнь, – расплата лишь за несколько счастливых мгновений, что время от времени удается урвать во тьме общественного туалета или в зале ожидания пригородных поездов. Представьте себе – наше общество может оказаться таким жестоким. Наказывать человека за удовлетворение самой естественной из потребностей, за потакание запретной, одинокой страсти, стремление к товарищескому единению со случайным незнакомцем. Не наша вина в том, что это не всегда происходит за плотно закрытыми дверьми, что не всегда подобные встречи удается планировать загодя. В конце концов, мы не сами загнали себя в этот угол. – Голос его, в котором уже зазвучали гневливые нотки, несколько успокоился. – Как бы то ни было, все это преходяще. Нет, отвечая на ваш вопрос, это не единственное мое дело за последние тридцать лет, но только его мне пока не удалось довести до удовлетворительного разрешения. Не то чтобы у меня не было каких-то собственных подозрений, каких-то своих личных теорий, но доказательств явно не хватает.

– Понятно. И каковы же ваши личные теории?

– Ну, на объяснения потребуется некоторое время. Давайте, по крайней мере, сначала дойдем до автомобиля. Вы занимаетесь спортом, Майкл? Посещаете спортзал или что-нибудь?

– Нет. А что?

– Просто у вас необычайно твердые ягодицы. Необычайные для писателя, то есть. Я это с самого начала отметил.

– Благодарю вас, – сказал я за неимением какого-то лучшего ответа.

– Если вы заметите, что по ходу вечера моя рука перемещается в их направлении, не стесняйтесь это прокомментировать. Боюсь, ныне я стал неисправимым лапальщиком. Чем старше, тем труднее контролировать свое либидо. Вы не должны ставить в вину старику его слабость.

– Разумеется, нет.

– Я знал, что вы меня поймете. Вот и пришли – синий «ситроен-2-си-ви».

На то, чтобы устроиться в машине, ушло какое-то время. Древние суставы Финдлея громко стонали, пока он опускался на сиденье, потом, стараясь найти место для трости, он уронил на пол ключи, и мне пришлось искать их между рычагов, немыслимо изгибаясь и едва не потянув мышцу. Машина завелась только с четвертой попытки, и Финдлей попробовал выехать на ручном тормозе и нейтральной передаче. Я откинулся на спинку и смирился: поездка будет неровной.

– Известие о том, что вы пишете эту книгу, явилось для меня полной неожиданностью, – признался Финдлей, когда мы уже направились к Оксфорд-стрит. – Могу с удовольствием признаться, что примерно десять лет я не уделял этой отвратительной семейке ни единой мысли. Позвольте осведомиться, что вынудило такого очаровательного и – если не возражаете – симпатичного молодого человека, как вы, заинтересоваться столь неприятной бандой?

Я рассказал ему о Табите и о том, как мне достался этот странный заказ.

– Любопытно, – произнес Финдлей. – Весьма любопытно. За всем этим, вероятно, стоит какой-то новый замысел. Интересно, что же она задумала. Вы связывались с ее адвокатом?

– С адвокатом?

– Только подумайте, мальчик мой. Женщина, запертая в психиатрической клинике, едва ли располагает возможностью учреждать какие бы то ни было доверительные фонды. От ее имени должно выступать ответственное лицо – как это было тридцать лет назад, когда она решила прибегнуть к услугам частного детектива. Подозреваю, она продолжает действовать через того же парня – если он еще жив, разумеется. Его фамилия Праудфут; местный житель, достаточно нечистый на руку, чтобы увлечься одной мыслью о средствах, оседающих на счетах с высокими процентными ставками.

– Он-то и вышел на вас, и вы занялись делом Уиншоу, так?

– Ну, с чего бы тут лучше начать? – Мы пережидали красный свет на перекрестке, и Финдлей, судя по всему, погрузился в глубокую задумчивость. К счастью, сердитый гудок позади вырвал его из грез. – Теперь кажется, что все это было так давно. Я представил себя почти молодым человеком. Как нелепо. А ведь мне тогда уже было под шестьдесят. Думал о пенсии. Планировал длинные солнечные дни загулов в Турции, или Марокко, или еще где-нибудь. И посмотрите, что стало с этими мечтами… На юг дальше Лондона я так и не выбрался. Ну да ладно. Итак, предприятие мое довольно неплохо зарекомендовало себя в Скарборо, все затикало, начали поступать деньги. Горизонт, как обычно, омрачало лишь одно облачко – склонность местной полиции набрасываться на меня всякий раз, когда я пускался в свои невинные шалости. На этом фронте дела обстояли из рук вон плохо, если вдуматься, ибо несколько лет до того я пользовался благами взаимовыгодных отношений с неким сержантом сыскной полиции, которого прискорбным образом только что перевели на северо-запад. Какой он был красавчик, кажется, Гербертом звали. Шесть футов пять дюймов ростом, сплошные мускулы, а попа – зрелый персик… – Финдлей вздохнул и мгновенно умолк. – Простите, я, кажется, отвлекся. О чем я?

– Предприятие затикало.

– Именно. И вот как-то днем… где-то в начале 1961 года… у меня объявился этот самый адвокат, Праудфут. Как только он упомянул имя Табиты Уиншоу, я понял, что мне подвалило нечто необычайное. Видите ли, об Уиншоу знали все, равно как и об их сумасшедшей сестрице. Истории об этом семействе стали неотъемлемой частью местной мифологии. И вот передо мной – неопрятный и довольно отталкивающий тип (мои дальнейшие отношения с ним, признаюсь с удовольствием, были сведены к абсолютному минимуму), и он вручает мне записку от этой женщины. Похоже, слухи о моей репутации достигли ее, и теперь она предлагает мне работу. На первый взгляд – довольно несложную и безобидную. Простите, вы боитесь щекотки?

– Немного, – ответил я. – А кроме того, когда едете по дороге, руки лучше держать на руле.

– Разумеется, вы совершенно правы. Итак, вам, я думаю, известно, что, когда сбили самолет Годфри, внутри он был не один. С ним летел второй пилот. И Табита, очевидно, над этим много размышляла и пришла к выводу, что необходимо отыскать родных этого несчастного и каким-то образом финансово компенсировать им потерю. Нечто вроде покаяния, как она это рассматривала, за предательство, совершенное ее братом. И моя работа состояла в том, чтобы их найти.

– Что вы и сделали?

– В те дни, Майкл, я достиг расцвета своих сил. Умственных и физических. Такая задача не представляла никакого труда для человека с моим опытом и способностями – ее выполнение заняло лишь несколько дней. Но я пошел несколько дальше, и мне удалось представить Табите гораздо больше того, на что она рассчитывала. Я нашел самого этого человека.

Я в изумлении вытаращился на него:

– Вы имеете в виду – второго пилота?

– О да. Я обнаружил его живым и здоровым, в Биркенхеде. Его история завораживала. Звали его Фаррингдон. Джон Фаррингдон. Именно этого человека Лоренс Уиншоу забил до смерти палкой для чесания спины, что было столь красочно описано в вашем манускрипте.

Чтобы это переварить, мне потребовалось несколько секунд.

– Но как же он выжил в катастрофе?

– В последний момент выбросился с парашютом.

– Значит ли это… означало ли это, что и Годфри остался жив?

– Прискорбно, но нет. Одно время я питал некоторые надежды. С моей стороны это был бы невообразимый успех, разумеется. Но мистер Фаррингдон на сей счет был совершенно убежден. Он своими глазами видел тело Годфри, охваченное языками пламени.

– Как же вам удалось отыскать этого человека?

– Ну, его, похоже, захватили в плен немцы, и остаток войны он провел в лагере. Когда все закончилось, вернулся домой, страстно желая воссоединиться с семьей, и тут обнаружил, что его считают погибшим. Мать, не пережив известия о его гибели, скончалась через неделю после получения похоронки, а спустя чуть больше года отец женился вторично. Поэтому он не смог заставить себя объявиться. Столько горя – и все попусту… Он помалкивал, переехал в другой город, взял себе фамилию Фаррингдон, после чего началось долгое, одинокое и беспокойное существование. Он пытался заново построить жизнь на руинах. В свою историю он посвятил всего одного члена семьи – дальнего кузена, – когда потребовалось получить какие-то личные документы; именно этот человек и навел меня на его след. То есть прямо он так ничего и не сказал, но я уверен – ему хотелось дать мне понять, и пары тщательно продуманных намеков мне хватило, чтобы отправиться в Германию и выйти на след. – Финдлей снова вздохнул. – Ах, то было счастливое время. Табита оплачивала все мои расходы. В долине Рейна бушевала весна. Я свел знакомство – слишком краткое – с пастухом по имени Фриц, воплощением красоты, медной от свежих поцелуев солнца немецких Альп. С тех пор я падок до всех, кто носит lederhosen [77]77
  Баварские кожаные шорты с подтяжками (нем.).


[Закрыть].

Мы уже доехали до Ислингтона, и он свернул в переулок

– Вы должны извинить старика за глупые воспоминания, Майкл. Лучшие годы моей жизни уже миновали. Осталась только память о них. – Финдлей остановил машину футах в двух от бордюра – задний бампер торчал в опасной близости от проезжей части. – Ну вот и приехали.

Мы стояли у небольшого дома с террасой в одном из самых немодных ислингтонских переулков. Финдлей повел меня внутрь по нескольким лестничным пролетам без ковровых дорожек. Так мы дошли до чердака, где он распахнул дверь в комнату, при виде которой я от изумления непроизвольно выдохнул – точная копия квартиры, описанной Конан Дойлем в «Знаке четырех», когда Шерлок Холмс впервые встречается с загадочным Тадеушем Шолто. Роскошные блестящие драпировки по стенам, местами стянутые кольцами, открывали взору то картину в пышной раме, то восточную вазу. Ковер янтарных и черных тонов – толстый и пушистый; в нем, как в моховой подстилке, приятно тонула нога. На ковер были косо брошены две большие тигровые шкуры, что подчеркивало восточную роскошь, а на циновке в углу стоял кальян. В довершение картины с потолка на почти невидимом золотом шнуре свисала лампадка в виде серебряной голубки – она горела, наполняя комнату тонким ароматом.

– Добро пожаловать в мое гнездышко, Майкл. – Финдлей стряхнул с плеч накинутый на улице плащ. – Простите весь этот китч, этот эрзац-ориентализм. Меня воспитывали неотесанные родители в обстановке мерзости и скудости. С тех пор я всю жизнь пытался отринуть прошлое, но состоятельным человеком так и не стал. Все, что вы здесь видите, – отпечаток моей личности. Низкобюджетная роскошь. Располагайтесь на оттоманке, а я схожу приготовлю чай. «Лапсанг» вас устроит?

При ближайшем рассмотрении оттоманка оказалась стандартной диван-кроватью, застеленной протертыми псевдотурецкими покрывалами, но на ней было вполне удобно. Крохотная кухонька Финдлея выходила прямо в гостиную, поэтому мы без труда поддерживали беседу, пока он возился с чайником и заваркой.

– Чудесная у вас квартира, – сказал я. – Вы здесь давно живете?

– Переехал в начале шестидесятых – чуть ли не сразу после столкновения с Уиншоу. Отчасти – чтобы избежать лишнего внимания полиции, как я уже говорил; но были причины и посущественнее. После стольких лет человек моего темперамента уже не мог сносить ограниченность, изолированность и мелочное тщеславие провинциальной жизни. О, в то время весь этот район был совершенно иным: в нем чувствовался стиль, пока сюда не ринулись брокеры, консультанты по управлению и прочие лакеи капиталистов. Раньше здесь обитала богема, кипела жизнь, возбуждение. Художники, поэты, артисты, философы, педерасты, лесбиянки, танцовщицы; даже детективы попадались. Знаете, сразу за углом отсюда жили Ортон и Хэлливелл [78]78
  Джо Ортон (1933-1967) и Кеннет Халливелл (1926-1967) – дуэт британских драматургов и писателей, прославившихся своими рискованными практическими шутками. В 1967 г. Хэлливелл из ревности проломил Ортону голову, после чего покончил с собой.


[Закрыть]. Время от времени захаживал Джо, но не могу сказать, что мне этот человек чересчур нравился. Связь с ним заканчивалась, не успев начаться. Ни крупинки нежности. Но все равно конец был ужасен – никому не пожелаешь. Я помог властям разобраться в одной-двух деталях этого дела, кстати сказать, хотя моего имени вы не найдете ни в каких официальных отчетах.

Воспоминания его были увлекательными, но мне не терпелось поскорее вернуться к делу.

– Вы рассказывали о Фаррингдоне, втором пилоте, – напомнил я.

– Опасный был человек, Майкл. Отчаянный. – Финдлей вынырнул из кухни и протянул мне чашку из тончайшего, испещренного трещинками фарфора. – Но никоим образом не порочный. Способный на сильные чувства и великую личную преданность, я бы сказал. Но – обозленный. Раздавленный обстоятельствами. Ему так и не удалось завести нормальную семью: много лет он скитался по всей стране, работал на заводах, устраивался на случайные заработки, все глубже и глубже опускаясь в тот мир, где частное предпринимательство переходит в преступление. Ему неплохо удавалось держаться за счет собственной многогранности и личного обаяния. А он был весьма обаятелен – и довольно симпатичен, чеканной такой красотой. Помню, глаза у него были – как синий бархат, а ресницы очень длинные и пушистые. Почти как у вас, если вы позволите мне этот небольшой комплимент.