Текст книги "Порядок вековой"

Автор книги: Джон Краули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

– Попытайся представить, каково мне было, – сказал он, понизив голос до шёпота от усталости и тоски. – Всем прочим кажется, что время идёт себе, ну, и идёт своим чередом, история марширует вперёд. Но для меня всё иначе. Противоположность кошмара, от которого пробуждаешься в холодном поту, с облегчением осознав, что катастрофы не случилось, рокового шага удалось избежать; я видел, как реальный мир постепенно замещается другим, кошмарным, который все принимали за реальность, покуда не осталось ни чего ни в прошлом, ни настоящем, что было мне знакомо, и я не оказался в положении вестника к Иову: и спасся только я один, чтобы возвестить тебе^{6}.

8 марта 1983

Я снова вижу сон про лес, растущий в море: сон без людей и событий, вообще без чего бы то ни было, кроме исполинских дендритов, огромных масс опали, недвижимых бесприливных вод, простреленных солнечным светом, но затемнявшихся до полной непроглядности глубоко внизу. Кажется, что там снуют стайки рыб или птиц, поскольку листва от чего-то едва заметно колышется; в остальном же – тотальная неподвижность.

Ортогональная логика отвергает такую концепцию, но я не устаю верить, что моему настоящему во времени предшествуют иные настоящие и будущие. Становясь старше, я начинаю инкорпорировать переживания, свойственные мне в старшем возрасте среди прошлых и будущих, ныне устаревших; такое впечатление, что в абсолютном времени я постоянно гонюсь за собой самим, в мнимых временах, произрастающих из основного, собираю подобные грёзам воспоминания о жизнях, какие довелось мне там прожить. Где-то Бог (я постепенно уверовал в Бога, а как иначе?) выстраивает эти вселенные в ряд, следит за тем, чтобы события их совершались в нужной последовательности, так, что сотворённая последней ощущается последней и, значит, таковой пребывает, где бы я в ней ни находился.

Я помню (мне сейчас гораздо больше лет, чем ему тогда) угандийскую железную дорогу, стрелы нанда и многочисленные жертвы. Я помню обшарпанную библиотеку и угольный камин, энциклопедию, напечатанную в другой орфографии, и лакея у двойных дверей.

Я полагаю, что в конце концов, если мне будет суждено прожить достаточно долго, не останется у меня никаких воспоминаний, кроме как о лесе, растущем из моря. Это конечный пункт: нечто невероятно странное и в то же время абсолютно неизменное, недоступное для пресуществления всего, что когда-либо существовало.

В конечном счёте я его сам оттуда вытащил, бросив службу в комиссии: без меня он бы не справился, сам бы не пересёк границу, человек без документов, человек несуществующий. И в тот самый момент, когда мы мчались по Судану мимо Вади-Хайфы, англо-французский экспедиционный корпус захватил Порт-Саид. Суэцкий кризис, последний отчаянный спазм Империи, развивался неминуемым своим чередом. Неминуемым. Я раньше не прибегал к этому слову.

Когда мы достигли канала, израильтяне уже оккупировали восточный берег. Аэродром в Исмаилии напоминал голубятню: значительную часть египетских военных самолётов подбили, они кружились и разлетались по причудливым траекториям, точно погибшие в бурю птицы. Мы не могли найти ни одного, который бы согласился нас взять. Он замкнулся в себе, взирал на окружающее широко распахнутыми глазами, потерял дар речи, проку от него не было никакого. Мне казалось, что всё происходит во сне, по сюжету которого у меня вдруг образовался прежде незнакомый брат-идиот, и теперь я его на себе таскаю.

Однако лишь в таком переполохе и смятении, как мне кажется, и было возможно выполнение моей задачи. Столько британцев вокруг Порт-Саида шастало или слонялось по нему, без дела, с полуофициальными и неофициальными заданиями, что наше появление прошло незамеченным. Мы блуждали в дыму и пыли известного своей вонючестью порта, как два грязных призрака, призраки в призрачном городе на отступавшей границе призрачной Империи. Под ногами постоянно хрустело битое стекло.

Мы проникли на старый нефтяной танкер, приписанный к отплывавшему восвояси флоту вторжения; этот последний не добился ничего, кроме, по всей видимости, окончательного падения Британской империи в Африке. Он стоял на верхней палубе танкера и молча смотрел, как удаляется город. Однажды он рассмеялся сухим весёлым смехом, и я подумал, что такой шум, верно, издают мёртвые, если верить Гомеру. Я поинтересовался причиной.

– Мне вспомнилось, как я в прошлый раз покидал Африку, – ответил он. – День был похож на этот. Очень похож. Такая же хорошая погода, такое же море. Но больше ничего общего. Ничего общего. – Он с улыбкой обернулся ко мне и поднял воображаемый фужер.

– Конец эры, – произнёс он.

10 марта 1983

Моя хроника начинает вырождаться в дневник. Этим утром я замечаю в «Таймс» упоминание о продаже единственного известного экземпляра «Розовой Гвианы» 1856 года, за сумму гораздо меньшую оценочной стоимости. И консорциум продавцов, и покупатели предпочли не разглашать своих имён. Перед моим мысленным оком эта заметка вспыхивает, словно молния.

Я понимаю, что теперь нет смысла полагать, будто эта история последняя, что бы я себе ни воображал, на что бы он ни надеялся тогда, в Африке. И вправду, какой резон ей быть последней даже в этой хронике? Какой резон миру, печальному миру, в котором она разворачивается, быть последним в череде всех прочих? Вовсе никакого, или, точнее, не больший, чем предварять их. Вероятно, это если и полезно, то лишь для повествовательных целей. Вероятно, мы, как и Бог, без нарратива себя не мыслим.

За годы после возвращения из Африки мы время от времени виделись; он не умер так скоро, как, нам обоим казалось, должен был. Он обычно сам меня искал, чтобы занять немного денег; он жил на пособие и на африканские сбережения, то есть достаточно скромно. Я поил его чаем и слушал рассказы. Он появлялся в условленном месте, всегда одетый в потрёпанное армейское пальто; оно ему не подходило, как и очки или вставные зубы, которые ему имплантировали в социальной клинике службы здравоохранения. Мне думалось, что он ужасно одинок. Я знаю, что так оно и было.

Мне помнится наша последняя встреча, в кафе «Лайонс» напротив Мраморной арки. Меня, конечно, уволили из министерства колоний, поскольку я себя дискредитировал; я устроился преподавателем на подготовительные курсы в Холборне, надеясь, что со временем подвернётся работа получше (не подвернулась; недавно я дослужился там до директора, за эти годы не изменилось ничего, кроме преобладающего цвета кожи студентов).

– Меня продолжает преследовать странное видение, – сказал он тогда. – Мне мерещатся члены общества вокруг большого стола в обеденном зале исполнительного комитета, но не такие, какими были в тот раз, а больше похожие на мисс Хэвишем, ну, помнишь, у Диккенса; ростбиф давно заветрился, серебро потемнело, шторы прогнили, а члены общества всё сидят в креслах, мёртвые или с ума сошедшие, вечерние костюмы в пыли, портвейн в бокалах высох. Хантингтон. Давенант. Временный президент.

Он помешивал сахар в чайной чашке (он любил ужасно сладкий чай, как, собственно, и я).

– Ты знаешь, неправильно полагать, что Клуб находился на перекрёстке вероятностей, там, где сплетались множественные реальности. Будь это так, задача членов Клуба стала бы тривиальной или чудовищно сложной, а может, сочетала бы эти свойства: генерация бесконечных новых вселенных, пока не найдётся подходящая. Нет. Это мы и такие, как мы, обитаем во всех мыслимых неисчислимых мирах. Они же были подобны человеку, стоящему на Северном полюсе: куда ни глянь, везде юг. Они обозревали единственную, всеохватную реальность, которую хотели – нет, обязаны были, в согласии со своим представлением – улучшить, сделать счастливей, освободить от известных им жестокостей. Что ж, они были ограничены интеллектуально, если не в возможностях творить добро или зло. Они не совершали того, что следовало бы совершить, но то, что они надеялись нам принести, не заслуживает определения омерзительного. Зверства, наблюдавшиеся ими, были реальны. Любой бы на их месте попытался нас уберечь; так мать выхватывает из пламени пожара непослушного ребёнка. Их нужно простить. Их нужно простить.

Я наблюдал, как он удаляется за угол Гайд-парка. Он шел с раздражающей медленностью, как суждено в своё время и мне; осеннее воскресенье выдалось дождливым, а его боли – сильными. На углу Гайд-парка он остановился, и мне показалось, что дальше у него нет сил идти; но потом я увидел, как он изучает монумент, установленный там. Он подошёл ближе, чтобы прочесть табличку.

Я сам не единожды задерживался перед этой заброшенной скульптурой. Это статуя царя Давида в облике юноши, совсем мальчика, памятник пулемётным расчётам Первой мировой войны. Наверное, кто-то долго ломал себе голову над тем, как лучше увековечить оружие, навеки изменившее ход войн; казалось, что в данном случае уместна цитата с религиозным оттенком, и такая цитата в Библии была найдена. Под статуей обнаженного паренька – слова из книги Царств^{7}:

 

Саул победил тысячи,
а Давид – десятки тысяч.
 

Он стоял под дождём в пальто не по размеру, глядя на эти слова, словно перечитывал их опять и опять, и мелкая морось стекала по его щекам, смешиваясь со слезами.

 

Саул победил тысячи.
а Давид – десятки тысяч.
 

Я никогда больше не видел его и не искал встречи с ним. Я не думаю, что его бы удалось разыскать.

Послесловие автора

Основным побуждением и источником многих деталей для меня послужили второй и третий том захватывающей хроники взлёта и падения Британской империи от Ян Моррис, Pax Britannica (1968) и Прощайте, трубы! (Farewell the Trumpets, 1978). Надеюсь, она простит автору допущенные вольности и примет благодарность за увлекательные часы, которые он провёл в блужданиях по миру, превосходящему фантастичностью любые его изобретения.

История смерти Родса и многие детали его характера и манеры разговора почерпнуты из элегантной и незаслуженно забытой биографии Родса, написанной Сарой Гертрудой Миллин (Лондон, 1933).

История о Родсе в Пондоленде и другие, более вольные сведения, почерпнуты из книги Джона Эллиса Общественная история пулемёта (The Social History of the Machine Gun, 1975).

За убедительный анализ возможностей и ограничений того, что я назвал ортогональной логикой, и вообще за его заразительный энтузиазм в разработке понятий автор благодарит Боба Чэзелла (привет, Боб!).