Текст книги "Порядок вековой"

Автор книги: Джон Краули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

И это его наконец убедило поделиться с нами секретом открытых им процессов, секретом, который он искренне намеревался уничтожить. Его убедило то, что я к нему явился за этим секретом. А это значило, что он уже каким-то образом, в какой-то момент выдал его нам.

Временный президент снова выдержал паузу и взялся за нетронутый дотоле стакан виски.

– Аналогичными рассуждениями, – добавил он, – аналогичной неопровержимой аргументацией меня однажды убедили совершить ужасное, ужасное деяние.

Он задумчиво потягивал виски, или, во всяком случае, надеялся, что вид у него задумчивый; с возрастом он всё чаще ловил себя на том, что в середине анекдота или рассказа, даже если тема была исключительно важна, начинает забывать, о чём говорил, а ужасающе невероятные события кажутся не просто невероятными, но вымышленными, случившимися с кем-то другим, как в кино; его собственной роли в них это касалось тоже. Было впечатление, что происходили они с кем-то другим, вымышленным, уж точно не с рассказчиком. Он всё чаще забывал сюжет.

– Видите ли, – проговорил он, – Лэст покинул вселенную, для которой путешествие «во времени» было, по всей видимости, если не запрещено, то возможно лишь в условиях, исключавших обнаружение его последствий. Это явствовало из того, что никто, сколь было известно Лэсту, вплоть до момента его единственной экскурсии не сталкивался со следами такого путешествия. Никто ни разу не переместился из Лэстова будущего «назад» и не возмутил его настоящее, или прошлое того настоящего; ни разу. Таким образом, если его экскурсия действительно состоялась, и он сумел «вернуться», то вернулся он в другую вселенную: вселенную, где путешествия во времени допустимы, вселенную, где однажды человек из 1983 года втиснулся в реальность маленькой колонии британской короны ста двадцатью семью годами раньше. А чего он не мог знать наперёд, так это того, является вселенная, куда он «вернулся», местом, где путешествия во времени дело обыденное, и, следовательно, его экскурсия утрачивает свою ценность, либо местом, где такое путешествие во времени состоялось лишь единожды, в формате его экскурсии. Моё явление убедило его, что, по всей видимости, справедливо первое, или станет справедливо: путешествия во времени достаточно обычны, чтобы нарушить его личный покой и изменить непостижимыми способами его комфортное настоящее.

Существовало единственное решение, хитроумное средство обойти проблему. Я сам становился сингулярностью нового настоящего Лэста. Таким образом, если бы он от меня избавился, я бы унёс технологию его «процесса» в будущее, из которого явился, и никогда бы больше не нашёл пути в его настоящее, чтобы побеспокоить его. Какие бы миры ни взбаламутил я, к нему они отношения иметь не будут, по крайней мере, к той версии Лэста, которая заключила со мной сделку; если в каждом этом мире обитает Лэст, чьи страдания или услады непостижимы для моего собеседника-Лэста, пускай эти эйдолоны сами за себя постоят. И это всё. Квантовый угол, отогнутый моим визитом, и другой, моим возвращением, разведут всех этих Лэстов с ним навечно; вот почему, при всей неизмеримой малости угла^{1}, его всегда следует трактовать как прямой.

Когда сделка была заключена, а Лэст передавал мне свои схемы и данные, он показал это на своём компьютере. Я говорил ему, что, скорее всего, не смогу разобраться в теоретических основах процесса, пускай даже практическую сторону, с её парадоксами, и освоил в совершенстве; но ему захотелось продемонстрировать. Он начал с того, что начертил самую обычную двумерную сетку XY-координат и показал, каких удивительных результатов можно достичь, раскладывая по этим координатам комплексное число – корень квадратный из минус единицы. Единственный способ это описать, сказал он, таков: представленная в таких координатах фигура, высотой одну единицу и шириной одну, генерирует теневой квадрат таких же пропорций «позади» себя, в пространстве, на которое координаты не распространяются. С таких фокусов он и начинал; ортогоны, полученные при этом, впервые навели Лэста на мысль о генерации пригодных для жизни, пускай и в некоторой мере мнимых, вариантов прошлого.

Потом он показал, что происходит с ортогонами, если верхнюю ось привести в движение.

Представим (сказал он), что вертикальная координата в действительности вращается вокруг оси другой, горизонтальной координаты. Этого вращения, подобного пропеллерному, мы бы не могли почувствовать, поскольку она расположена «краем к нам»; но как проявит себя вращение на графиках? Разумеется, если дать инструкции компьютеру, визуализация труда не составит. И его ортогоны, сохраняя перпендикулярность исходным координатам, начали раскручиваться, знаменуя ежесекундное продвижение всей системы из области бывшего в область ещё не случившегося, генерировать – это очевидно, как только посмотришь – парадоксы ортогональной логики, циклоническую бурю, в которой покоятся все странствующие по этой среде, бурю, охватившую в том числе и нас с Лэстом, пока я стоял, склонившись над его плечом и держа в руке шляпу, и он стоял тоже, даже пока мы разговаривали, увлечённо стуча толстыми белыми пальцами по клавишам, а его очки съезжали по переносице; но была эта буря так же недоступна восприятию, как Лэстова крутящаяся ось – зрению^{2}.

Временный президент швырнул окурок в угасающее пламя камина и скрестил руки на груди, утомлённый. Утомлённый рассказом.

– Я всё-таки не понимаю, – молвил другой, – если он так упирался, то почему в итоге выдал секреты?

– Ну, – сказал временный президент, – ему ведь нужны были деньги. В итоге всё к ним свелось. Мы, как и обещали, сделали ему очень выгодное предложение.

– Но он не нуждался в деньгах, у него была марка.

– Да-да. Мы эту марку у него тоже выкупили по условиям сделки. Наверное, за сотню фунтов. Или немного дороже.

– Вы же говорили, она была бесценна.

– Да, и, разумеется, он так тоже думал. Но всё же не так удивился, как стоило бы ожидать, когда выяснил, что это неверно, и марка, которую он столь тяжкими трудами раздобыл, в действительности весьма обычна. Я предложил ему самому проверить в каталоге «Скотт», и в тот миг на его лице уже начинало проступать предчувствие. И вправду, в «Скотте» нашлась розовая марка 1856 года стоимостью один пенни, довольно красивая, встречающаяся во многих альбомах и желанная для многих коллекционеров. Он прерывисто, шумно задышал, глядя на страницу. Боюсь, ему стало плохо. Мне не хотелось внимательно наблюдать за ним.

«Да полно вам», сказал я ему. «Вы же понимали, что такое может случиться».

И действительно, он понимал.

«Наверное, вы сами это и спровоцировали», сказал я. «Наверное, выкупили последнюю марку в партии, и почтмейстер заказал новые, чего раньше делать не намеревался. Наверное...»

Я видел, что он в подобных объяснениях не нуждается. Не было нужды допускать оплошность, воздействовать на прошлое каким-либо образом. Сами по себе его путешествие и возвращение послужили достаточным источником непредсказуемого стохатического изменения; мир этот не его родной, и незначительных отклонений ожидать вполне логично. Но чтобы такая перемена, из всех мыслимых...

Его руки затряслись под тяжестью тома «Скотта». Я пожалел его, но торопить, чтобы поскорее закончилось это дело, не стал. Нельзя. Я знал, потому что уже проходил через это. В конце концов мы ведь выманили у него марку. И, конечно, уничтожили её.

Временному президенту вспомнился яркий мимолётный огонёк.

– Часто утверждается, – продолжал он, – что величайших учёных легче всего одурачить шарлатанам. Широко известен, по крайней мере в некоторых мирах, пример учёного, который искренне поверил в призраков и эктоплазменные феномены, поскольку спиритуалистка и её видения успешно проходили все тесты, какие ему вздумалось провести. Единственная возможность, о которой он не подумал, это сознательная попытка его одурачить. Надо полагать, это потому, что природные явления или математические проблемы, как ни загадочны и трудноуловимы они, не преследуют цели ввести наблюдателя в заблуждение, так что мотив, кристально ясный самому тупоголовому полицейскому, гению и в голову-то не придёт.

– Марка, – произнёс Маг.

– Да, марка. Я не горжусь этой частью истории. Но мы порешили, что два очень небольших преступления в итоге повлекут за собой великое благо. А Лэст, который понял, что я и представляемая мной «компания» способны, по крайней мере на практике, управиться с жуткими парадоксами ортогональности, даже не подумал, что мы окажемся не менее искушены – на самом деле более всех остальных – в мошенничестве, разводке, подстрекательстве к преступлению, актам насилия. На таких противоречиях построена Империя. Нам не составило труда выбрать момент той недели, когда Лэст путешествовал в тропики, и подменить один из томов его филателистического справочника «Скотт» другим, который мы сами напечатали, идентичным первоначальному во всём, кроме одной детали. Тяжелее было дождаться, не поищет ли он для верности другой источник, заглянув в наш поддельный том. Он не стал.

Маг поднялся из кресла так, как это было свойственно его племени: медленным, подчёркнуто величественным, словно неутомимый лев, движением. Он позвонил в колокольчик. Потом взял кочергу и постоял, опираясь рукой на каминную полку и глядя на рубиново тлеющие угли.

– А жаль, что не стал, – молвил он.

Тёмные двустворчатые двери библиотеки раскрылись, бесшумно вошёл слуга.

– Налей этому господину ещё, – приказал Маг, не оборачиваясь, – и задёрни шторы.

Временный президент подумал, что, сколько ни суждено ему пробыть в этом мире, а к присутствию драконидов он не привыкнет. Тёмная рука слуги подцепила декантер, налила в стакан точно отмеренное небольшое количество виски и снова закрыла бутылку пробкой; потом его жёлтые глаза со зрачками-щёлочками, как у кота или змеи, переместились от этой задачи к следующей, задёргиванию штор. В отличие от глаз Мага, глаза драконида выглядели зрячими и непрестанно оценивающими окружение, но лишь в одном масштабе, и словно бы из-за вуали равнодушия.

Временный президент узнал, что их раса с незапамятных времён в услужении, хотя, как говорил Маг, некогда они были, наоборот, господами, а люди и другие гоминиды – у них в рабстве. И, как заметил временный президент, у драконидов сохранялось выверенное ощущение собственного достоинства, свойственное старшим лакеям мира, откуда временный президент явился; выдержка эта точно говорила: ну что ж, я выполню твою прихоть, и сделаю это лучше, чем мог бы ты сам; и никто не поддержит иллюзию твоего надо мной превосходства лучше, чем я сам.

Дворецкий поднёс к углям тонкую свечу; зажег от неё газовые рожки, прикрыл их стеклянными шарами. Потом задёрнул шторы.

– Я позвоню, когда нужно будет принести блюда, – сказал Маг, и слуга остановился при звуках его голоса. – Пришлёшь закуску.

Слуга опять пришёл в движение, пересёк комнату, ступая узкими босыми ногами. На пороге он обернулся, но лишь затем, чтобы плотнее притворить за собой двустворчатые двери.

Некоторое время Маг стоял, разглядывая двери, которые закрыла большая ящерица. Затем произнёс:

– Вне Города, в горах, начали они сбиваться вместе. С каждой неделей ширятся новости об этом. В старых лесах, откуда произошло их племя, они собираются по определённым дням, пытаясь вспомнить (они не такие умные, какими кажутся), чего лишились и как возвратить это себе. Вскорости мы услышим о массовых убийствах. В каком-то далёком месте; в деревенском доме; особо неосторожные люди; невероятно омерзительная расправа. И знак, первый знак: послание, начертанное кровью, или что-нибудь менее очевидное. Это будет распространяться, подобно пятну роковой болезни.

Временный президент отпил виски и негромко проговорил:

– Вы же понимаете, мы не знали. Мы не знали, что результат окажется... таким.

Зашторенные окна и свет газовых рожков усиливали ощущение временного президента, что эта старая библиотека ему знакома: тёмные лакированные деревянные панели, въевшийся запах табачного дыма, час между чаепитием и вечерней закуской, шёпот холодного ветерка от края оконной рамы, горький запах углей из камина, уют виски и кресел с потрёпанной бархатной обивкой. Временною президента всё это так зацепило, что он почти ни о чём другом и думать не мог.

– Откуда нам было знать?

– Лэст знал, – произнёс Маг. – Всё это ложно, всё мнимо, всё порождено желаниями и страхами других; всё во мне, моя голова, моё сердце, мой дом. Не мира это дело, не времени, но ваших рук. – Его матовые глаза, обращённые к временному президенту, внушали ужас. —Ты меня сотворил, ты же должен и отменить меня.

– Я сделаю, что смогу, – ответил временный президент. – Всё, что смогу.

– Веками мы изучали, – сказал Маг. – Много жизней – жизней куда дольше ваших – отдано было поиску причины несовершенства мира, о которой мы догадывались, но не могли доказать. Я говорю «веками», но разве не были те века иллюзорны? Мы наконец пришли к выводу, что это вы там внизу, в коридорах времени, чините перемены, от которых нам одно страдание. Мы лишь догадывались о вашем существовании, ибо мы, Маги, не в большей степени, чем люди или звери, помним, какой была вселенная до очередного изменения. Но мне кажется, что сильфиды чувствуют саму перемену и знают, когда она случится. Представьте себе их боль.

Это был приказ, и временный президент действительно мог себе представить их боль. И представил. Он опустил взгляд в стакан.

– Вот почему они собираются. Они уже знают о вашем прибытии, они ждали вас. Требование, озвученное мною, не наше, а их: загасите этот мир, как свечу.

Он пошевелил в камине кочергой, и на миг снова взметнулось голубое пламя. Отразилось в глазах Мага и погасло.

– Я заждался смерти, – произнёс он.

4
Хроники дружества

Миновав дверь (или то, что можно считаться дверью) того, что, по словам сэра Джеффри Давенанта, было клубом, Дэнис Уинтерсет столкнулся с Пьяттом, отвечавшим здесь за экономическую историю: вежливым человеком, похожим на профессора, который его тепло приветствовал.

– Прямо сейчас народу немного, – сказал Пьятт. – Большинство своими делами заняты в других местах А я всегда здесь. – Он улыбнулся рассеянной улыбкой, в которой сквозило деланное самоумаление. – Мне снаружи не очень хорошо. Но они ведь тоже служат, да?

– А сэр Джеффри Давенант будет? – спросил Дэнис. Он последовал за Пьяттом через то, что казалось фойе клуба для джентльменов из высшего общества. Тёмные стенные панели, густой запах табака и кожаной обивки.

– Давенант? – переспросил Пьятт. – А, да Давенант появится. Весь исполнительный комитет соберётся, если получится. И в том числе временный президент. – Он обернулся и взглянул на Дэниса через очки для чтения. – Все наши президенты временные. – И повёл молодого человека дальше. – В обеденном зале исполнительный комитет устроит для вас трапезу. Потом поговорим. У вас наверняка возникнут вопросы.

Дэнис едва сдержал смех. Вопросы его просто-таки переполняли, но немногие из них поддавались словесной формулировке.

Пьятт остановился посередине библиотеки. В углу, под лампой с зелёным абажуром, сидел одинокий член Клуба и читал «Таймс», скрывавшую его лицо. В камине с дубовой рамкой мирно горело пламя, а над камином висела большая, потемневшая от дыма картина. Портрет полноватого крепкого человека в костюме с высоким воротником: редеющие светлые волосы, взгляд слегка отсутствующий. Пьятт заметил, что Дэнис туда смотрит, и пояснил:

– Сесил Родс.

Ниже портрета на каминной доске были высечены слова; Дэнис сделал шаг и прочёл их.

 

... разбив порядок вековой,
В горниле, где огонь все злей,
Расплавил царства прежних дней.

 

– Марвелл, – произнёс Пьятт. – Вы слышали, верно, эту поэму о Кромвеле^{3}. Не спрашивайте, кто её выбрал. Но это было правильным решением. Я часто смотрю на эти строки, когда работаю здесь. Итак... Там, дальше по коридору, если хотите, можете помыть руки. Выпить не желаете? Нам нужно убить некоторое время. А, вот и Давенант.

– Приветствую, Дэнис, – сэр Джеффри опустил лист «Таймс». – Рад вас здесь видеть.

– Думаю, мы все рады, – Пьятт взял Дэниса за локоть вежливой, почти нежной хваткой. – Рады, что вы пришли.

Он едва не отказался. Был бы это обычный адрес, телефонный номер или ещё что, он бы наверняка не пришёл; однако металлическая пластинка с коричневой ленточкой не давала забыть о приглашении, словно натянутый поводок. Не потеряйте её, сказал Давенант. Он оставил её в жилетном кармане; касался её, когда лез туда за спичками; пытался перекладывать в другие карманы, но где бы она ни находилась, а избавится от ощущения ее присутствия не выходило. В конечном счете он решил ею воспользоваться, скорее потому, что устал бороться с этим постоянным ощущением, чем по другой причине; или он так говорил себе. В дождливый предвечерний час он явился в указанное Давенантом место, «Благотворительное восточное общество», и обнаружил его полностью подходящим под описание: закопченное здание в стиле французской готики, некогда частное, но впоследствии ставшее общественным достоянием, с бронзовой табличкой на входе, извещавшей, что внутри совершается некая деловая активность (он не мог представить, какая именно); двойные двери, вестибюль, три телефонных будки, идентичные по виду, но первая была дополнительно оборудована почти незримой щелью. Сердце его почему-то забилось медленнее обычного, но тяжелее, и он опустил карточку в слот – её мгновенно проглотило, точно билет в подземный мир, – вошёл и закрыл дверь будки за собой.

Ничто не двигалось, но всё же впечатление было такое, словно он ступил на движущуюся дорожку, как в аттракционе, где пол уходит из-под ног. Его куда-то перемещало. Ощущение было удивительное и ужасное. Начав паниковать, он попытался вырваться наружу – опасно ли это? – но дверь не открылась, а стекло утратило прозрачность. Точнее, оно было прозрачным снаружи, а изнутри почему-то матовым. Он яростно затряс дверную ручку. В этот момент недвижимое движение с тошнотворной внезапностью прекратилось, и дверь распахнулась. Дэнис вывалился не в вестибюль «Благотворительного восточного общества», а в фойе какого-то клуба. Старомодное, тускло освещённое фойе, с выцветшей турецкой ковровой дорожкой и старым портье, который приветствовал его. За столиком имелись почтовые ящики с дырочками, где ожидала членов Клуба входящая корреспонденция, а ещё подставка для зонтиков. Обстановка эта действовала успокаивающе – до абсурда, как в глупой истории о призраках: «а потом я проснулся». Но Дэнис не поддался её успокаивающему воздействию и не проснулся.

– Вечер добрый, сэр.

– Добрый вечер.

– Всё ещё дождит, сэр? Позвольте ваши вещи.

– Благодарю.

По длинному коридору к нему направлялся один из членов Клуба. Пьятт.

– Сэр?

Дэнис отвернулся к портье.

– Ваш ключ, сэр, – произнёс тот, возвращая ему металлическую пластинку с коричневой ленточкой.

– Это похоже на лифт, – говорил Давенант, пока они потягивали виски в баре. – Должен согласиться, ощущение тревожное; но представьте себе, каково впервые воспользоваться лифтом, ничего не зная о его функциях. Вас запирает в коробке; вы чувствуете движение; двери распахиваются, и вы оказываетесь где-то в другом месте. Странно, да? Ну что ж, и здесь всё так же. Вот только вы не в другом месте. Не совсем в другом.

– Гм, – только и ответил Дэнис.

– Сэр Джеффри, не стоит отмахиваться от этой странности, – сказал Пьятт. – Она поистине поразительна. – Он обратился к Дэнису: – Парадокс этот болезнен, спору нет. Диктуемый им стиль мышления настолько отличен от повседневного, причинно-следственного, которым пользуемся мы все и не властны отринуть, какие бы тяжкие усилия ни прилагали, что его и представить, в буквальном смысле, невозможно, немыслимо. Тем не менее это так.

– Да, – проговорил Давенант. – Игнорировать суть дела, но не забывать о ней: вот в чём фокус. Я встречал монахов, японских и тибетских, знакомых с такими техниками. Их можно изучить.

– Мы обсудим парадокс более фундаментальный, – сказал Дэнису Пьятт, – малым проявлением которого выступает дверь, через которую вы вошли. А более существенно, разумеется, само Дружество. То, что мы здесь сидим и обсуждаем его.

Но Дэнис ничего не обсуждал. Ему нечего было сказать. Чем, в самом деле, мог он ответить на заявление, что, войдя в телефонную будку «Благотворительного восточного общества», он фактически покинул время и оказался за его пределами, завис между актуальным и гипотетическим, в среде не вполне существующей, невзирая на уверенную прочность паркета и надёжное покалывание виски на языке; что в этих вневременных и неизменных палатах заседает общество – «не совсем содружество», говорил Давенант, «ибо такое название носило бы сентиментальный и безвкусный, а то и попросту неверный, характер; поэтому мы зовёмся Дружеством» – мужчин и женщин, которые каким-то образом умудряются внедряться в поток прошлого и, пользуясь своим предзнанием о нём, изменять события, а следовательно, и будущее этого прошлого, будущее, продуктом которого были сами изначально: что мир, породивший Дэниса, мир, знакомый ему в 1956-м, весь порядок вещей, все его воспоминания фактически зависят от воли членов общества и в любой момент рискуют измениться, хотя сам он об этом не узнает никогда; и что его просят присоединиться к ним в этом деле – он услышал слова приглашения, произнесённые пугающе обыденным тоном, и ум его затопили понятия, которые он, однако, не имел возможности как-либо осмыслить; и он не нашёл что ответить.

– Теперь вы видите, – говорил сэр Джеффри, глядя не на Дэниса, а на свой виски, – почему я не стал объяснять вам всего этого в Хартуме. Слова подыскать непросто. Здесь, в Клубе, вне любой системы отсчёта, объяснения возможны. По крайней мере, описательные. Надо думать, не будь у нас такого места, мы бы все с ума посходили.

– А я вот и думаю, – произнёс Пьятт, – не могло ли всё же случиться этого, вопреки всему. – Он ни на кого не смотрел. – В смысле, не могли ли мы сойти с ума.

Мгновение все безмолвствовали. Бармен покосился на них, вероятно, определяя, не требуется ли разбить это молчание своими действиями. Затем Пьятт заговорил опять.

– Конечно, имеются определённые ограничения, – сказал он. – Парень, открывший возможность перемещения во времени, был американцем; он полагал, что доказал принципиальную возможность перемещения только в одну сторону, в прошлое. В некотором смысле это так и есть...

– В некотором смысле, – перебил его сэр Джеффри, – но неверно в общем. Вероятности куда обширнее, чем он предполагал. Или, точнее, предположит, поскольку с вашей точки зрения всему этому лишь надлежит ещё произойти, а это расширяет возможности прямо здесь и сейчас, поскольку, видите ли, что одному будущее, то другому прошлое. (Вы привыкнете к этому, дорогой мальчик. Повторить заказ?). Прошлое – единственная область времени, где у нас имеются непосредственные интересы; единственная сфера, где наши труды будут во благо.Так уж вышло. Поэтому существуют естественные ограничения; верхней границей в будущем выступает время, когда было совершено открытие вышеозначенного процесса, а нижней границей, в прошлом, – основание самого Дружества. Волею Сесила Родса это произошло в 1893-м.

– Как вы сами понимаете, бессмысленно было бы возвращаться в моменты прошлого, предшествующие возникновению общества, – сказал Пьятт. – Это самоочевидно.

– Наложено ещё одно ограничение, – продолжал сэр Джеффри. – Правило хорошего тона, так сказать. Мы воспрещаем человеку возвращаться в уже посещённое им время, по крайней мере, в ту же часть света. Имеется опасность – поразмыслите и увидите, что я прав – столкнуться с самим собой в предыдущей или последующей миссии. Вывести из равновесия, скажу я вам. Полностью сбить с толку. Фокус и сам по себе-то весьма сложен.

Дэнис снова обрёл дар речи.

– Зачем? – выговорил он. – И почему я?

– Зачем? – повторил сэр Джеффри. – Ответ записан в учредительном документе общества: сберегать и расширять могущество Британской империи во всех частях света, защищать её от всевозможных опасностей. И далее, следить за миром во всём мире, поелику это не противоречит первой задаче; наш опыт показывает, что они, как правило, равнозначны. Последнее: сохранять дружеские отношения между собой, и также не в ущерб первой задаче, хотя такие конфликты, смею я надеяться, немыслимы, не считая обычных споров.

– Общество было задумано как тайное, – вступил Пьятт. – Родсу понравилась эта идея: своего рода имперские иезуиты. В действительности реальной нужды делать его тайным не было, пока не... пока общество не переродилось в Дружество. Возню с чужим прошлым восприняли бы превратно. Поэтому секретность важна. И хорошо, что Родс настоял на ней. Безусловно, он не возразил бы против таких масштабов деятельности общества. Он желал, чтобы мир принадлежал Англии. И не только мир. «Луна тоже», говаривал он частенько. «Я часто заглядываюсь на Луну».

– О нас и сейчас известно немногим, – сказал сэр Джеффри. – Иногда – министерству иностранных дел. Иногда – премьеру. Мы объясняем больше или меньше, смотря по тому, какое правительство Е.К.В. у власти в конкретный момент. Но части, связанной со временем, не касаемся никогда. Она известна только нам. Впрочем, за много лет кое-какие догадки обрели распространение. Нельзя сказать, чтобы мы так уж стремились к секретности – в конце концов, это был всего-навсего Родсов каприз, но, чёрт побери, это ведь очень сложно объяснить, не находите?

– И да, королева знает о нас, – сказал Пьятт. – Разумеется.

– Я летел с ней из Африки в тот день, – проговорил Давенант. – После смерти её отца. Так получилось, что я присутствовал на приёме. Я тогда кое-что ей объяснил. Не хотел вмешиваться в её горе, но.. момент показался мне подходящим. В воздухе, когда мы летели над Африкой. Потом объяснил больше. Отважная девочка, – добавил он. – Отважная.

Он вытащил часы.

– Что касается второй части вашего вопроса, о том, почему выбор пал именно на вас, то я попрошу вас набраться терпения, поскольку сейчас у нас запланирован ужин наверху... О небеса, вы поглядите, который час.

Пьятт поспешно проглотил остаток напитка.

– Мне помнятся слова лорда Кромера, обращённые к нам, школьникам в Лейс-колледже, – проговорил он. – «Любите свою страну», сказал он, «будьте правдивы и не тратьте времени попусту».

– Достойное жизненное руководство, – сказал сэр Джеффри, придирчиво изучил счёт и потянулся за ручкой.

В обеденном зале исполнительного комитета шторы были задёрнуты, и высокопоставленные члены общества ещё только занимали места за длинным столом из красного дерева; по краю столешницы имелись насечки вроде инициалов и дат. Люди эти были всех возрастов: загорелые и бледные, некоторые – в вечерних костюмах незнакомого Дэнису покроя, и среди них – два индуса и китаец. Когда они расселись за столом, и Дэнис устроился рядом с Пьяттом, выяснилось, что несколько мест свободны. Во главе стола восседала высокая женщина, чьи седые волосы были уложены в жёсткую причёску, но глаза излучали странное добродушие.

– Временный президент, судя по всему, ещё не возвратился из своего путешествия, – сказала она, садясь. – Если никто не возражает, я открою заседание.

– Хантингтон, к чему эта показуха? – бросил широколицый человек, загорелый, похожий на киноактёра. – Разве нам нужны официальные председательствующие?

– Можно было и клятву принести, – мягко проговорила Хантингтон, нажимая кнопку вызова официанта и не глядя на Дэниса. – В любом случае, уместно придерживаться формальностей. Начнём с супа.

Подали муллигатони с шафраном и разными пряностями, затем мерланга и толстый филей говядины кларетового оттенка. Под негромкое позвякивание кухонных приборов и бокалов Дэнис прислушивался к застольным разговорам, и хотя понимал немногое, то и дело проникался ужасающим (словно бы провоцировавшим раздвоение) осознанием важности бесед членов общества: историю можно изменить, время – фикция, ничто не обязательно к существованию. Как справляются они с этим знанием? Как вообще им удаётся влачить этот груз?

– Господин Дэн Фашэнь, вон тот, – тихо обратился к нему Пьятт, – наш физик; ортогональная физика, в противоположность ортогональной логике, его изобретение. То, благодаря чему существует Клуб. Механика процесса. Не просите меня объяснить.

Дэн Фашэнь был человек тонкий в кости, с кожей цвета пергамента и вежливыми лисьими глазками. Дэнис перевёл взгляд с него на двоих индусов в шёлковых одеждах. Пьятт, словно прочитав его мысли, сказал:

– Разумеется, самая неприятная черта старины Родса и современной ему Империи – расовые предрассудки. Абсолютно нестерпимые. Нет ничего менее устойчивого, чем миропорядок, основанный на подразумеваемом изначальном превосходстве одной расы. – Он улыбнулся, – И это не единственная часть первоначального плана Родса, которую оказалось невозможно реализовать.

Застольные разговоры понемногу втягивались в более формальное русло, повинуясь направляющим репликам женщины во главе стола (председательскую роль она исполняла без помпы, немногословно), пока не сошлись на одной дате: 1914. Дэнис кое-что помнил о ней, хотя несколько обсуждавшихся за столом названий (Сомма, Ютландия, Галлиполи, что бишь это было) ему ничего не говорили. Каким-то образом в какой-то гипотетической вселенной 1914-й изменил всё. И члены общества твёрдо намеревались изменить 1914-й, укротить его, обломать клыки, которыми этот год, как выяснилось, обладал некогда... хотя, возможно, сохранял их доселе; Дэниса снова охватило чувство раздвоения, он пригубил вина.

– Ютландия, – говорили за столом. – Всё, что нам было нужно, это немного дополнительной информации, слегка забежать вперёд – и только. Вместо бесполезного противостояния, сковавшего силы сторон, уверенная победа. Потом блокада – и, хоп, война закончена за шесть месяцев...

– И кто сейчас наш человек в адмиралтействе? Картерет, если не ошибаюсь? Вот и попросим его...

– Картерета, – молвил загорелый мужчина, – в последнем варианте убили в Ютландской битве. – Повисла тишина; видимо, некоторые члены общества знали об этом заранее, а для других известие оказалось неожиданностью.

– Это демонстрирует ущербность подобного способа мышления, – добавил говоривший. – К тому моменту всё зашло уже слишком далеко. Если спросите моего мнения.

Выдвигались иные мнения. Момент того, что члены общества именовали Исходной Ситуацией, прочёсывали вдоль и поперёк в поисках возможности для точечного вмешательства, хирургически точного разреза, наименьшего возможного воздействия, приводящего к желательному результату; после этого прочёсывали следующую Ситуацию, и следующую за ней. Члены общества проявляли колоссальные терпение и внимание к делам и вероятностям прошлого; с таким тщанием мог бы плести пряжу слепец. В конце концов после длительных обсуждений они выбрали место под названием Галлиполи; хотя никакого голосования или дебатов устроено не было, общество всё же приняло решение: повлиять на турецкого солдата Мустафу Кемаля, арестовать и задержать его в ходе быстрой операции, которая имела место или только планировалась, а надзирать за ней, если еще не сделал этого, будет загорелый мужчина. Мгновение всеобщей задумчивости, после чего разговор снова переместился в область застольных анекдотов и размышлений вслух.