Текст книги "Порядок вековой"

Автор книги: Джон Краули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

– Взять, к примеру, эту Империю, – продолжил он, слегка приосанясь. – Не хочу выглядеть буффоном, но я ей послужил. Я способствовал некоторому её расширению, поработал ради её безопасности; кое что для неё сделал. Мы с вами. Но коль скоро мы потрудились ради её расширения в будущем, почему бы не представить её расширение в прошлом. Наставим перст указующий в определённое место, выделим упущенный шанс, не того человека не на той позиции, и так далее, и так далее: и задумаемся: о, если бы нам только оказаться там, располагая знанием, как всё повернётся, доставить пушки к сроку, переломить ход событий в определённый момент... ну что ж, коль скоро мы погружены в мечты, зачем сдерживаться? Мой любимый эпизод – американская гражданская война. Вы знаете, что мы были очень близки к вмешательству в неё как союзники конфедератов.

– Разве?

– Я полагаю это очевидным. Представьте себе, что мы так поступили. Представьте, что мы сперва запачкали руки – послали оружие, игнорируя протесты на Севере, потом втянулись глубже; представьте, что северяне объявили нам войну. Мне кажется практически гарантированной победа Юга при условии нашего вмешательства. И я уверен, что британское присутствие помогло бы уменьшить число жертв резни. Вы знаете, на позднем этапе войны был момент, когда новый призыв в армию Севера встретил ожесточённое сопротивление. В Нью-Йорке повесили нескольких негров только затем, чтобы покачать, как мало осталось сочувствия к ним,

Дэнис несколько потерял нить рассказа, представить себя его участником у него не получалось. Он вспомнил об американцах, повстречавшихся ему в поезде.

– Действительно? – проговорил он.

– Признав разделение Штатов на два государства и посодействовав делу Юга, мы бы поступили именно так, как должны были. Судьба Запада в то время ещё не решилась. Учитывая серьёзное ослабление Севера... гм. Вообразите, как мы, Империя, вернули бы себе большую часть потерянного в 1780-е.

Дэнис обдумал услышанное.

– Это представляется мне радикальным поступком, – произнёс он мягко. – И скорее жестоким. Разве не означал бы он хладнокровное попустительство рабству? А что уж говорить о людских потерях. Я имею в виду британцев.

– Да, с рабством пришлось бы смириться. На время. Не сомневаюсь, что южан удалось бы отучить от этого. И, вероятно, без тех ужасных последствий, какие проистекают из его отмены северянами. Вечная вражда. Ненависть. Постоянная угроза срыва в геноцид на протяжении ста лет. К тому же, если хотите знать моё мнение, краснокожих бы от этого прибавилось. – Он усмехнулся. – Что ни говори, но Британская империя не истребляет народы под корень, как это сделали американцы на своём Западе. Я иногда размышляю, не в том ли причина неискоренимых американских мрачности и интровертности.

Дэнис кивнул. Он тоже полагал самоочевидным, что его Империя народы не истребляет.

– Разумеется, – откликнулся он, – нет способа определить, каким был бы исход вмешательства в согласии с вашим предложением.

– Нет, – произнёс сэр Джеффри, – нет сомнений, что результат, каким бы ни оказался он, также потребовал бы корректировки. И результаты корректировки его – повторной корректировки, и так далее; аккуратно направлять весь порядок вещей к желательному исходу. В конце концов, когда задумаешься, как хотелось бы исправить прошлое, станет очевидным, что любое прошлое в себе содержит причины для подобного стремления; глупости, промашки, недальновидности окажутся неотъемлемыми чертами любого инициированного нами прошлого. О да, всё это потребовалось бы переделывать, корректируя снова и снова...

– Вероятности безграничны, – улыбнулся Дэнис. – Боюсь, эта игра не по моим силам. Я бы оставил северян победителями, поскольку мы в любом случае ничего не можем с этим поделать.

– Нет, – произнёс Давенант, снова погружаясь в уныние или, возможно, раздумья; казалось, слова Дэниса проняли его до глубины души. – Нет, не можем. Это просто... просто слишком давно было. – Он снова зажёг сигару, и движения его несли печать великой тяжести. Дэнису ответ показался странным, и, посмотрев в затуманенные глаза сэра Джеффри, молодой человек подумал: А вдруг он просто безумен? Решив присоединиться к игре, он проговорил: – Что ж, представим. Представим, что Сесил Родс не умер молодым, как случилось в действительности...

В глазах Давенанта снова вспыхнул холодный огонёк, и сигара замерла на полпути в воздухе.

– Да? – с новым интересом откликнулся он.

– Я только хотел сказать, – продолжил Дэнис, – что ваше замечание относительно британцев, которые не истребляют народы под корень, проверить было не на чём. Если бы Родс прожил достаточно, чтобы учредить собственную империю – разве не предназначалось ей уже имя Родезия? – он бы наверняка обошёлся с туземцами круто.

– Весьма круто, – согласился сэр Джеффри.

– Ну что ж, – сказал Дэнис, – я это к тому, что не все происшествия прошлого обязательно к худшему.

– Вовсе нет, – сказал сэр Джеффри. Дэнис отвёл глаза; взгляд собеседника, не утратив холодноватого юмора, внезапно сделался напряжённым. – К слову, известна ли вам фраза Джорджа Сантаяны, американского философа, о Британской империи и молодых людях вроде вас? Никогда со времен афинян, сказал он, не правили миром столь весёлые, справедливые и ребячливые владыки.

Дэниса охватило абсурдное смущение, и он покраснел.

– Я не ворчу, – сказал сэр Джеффри. – В поезде моих мыслей встречаются странные пассажиры, но все они едут к одной и той же цели. Я хотел бы рассказать вам кое-что об определённом историческом моменте, о том, какого вы только что коснулись сами и чьи последствия сказываются на нас по сей день. К добру то было или к худу, решать вам.

Как вы сами отметили, Сесил Родс умер рано. Но он успел нажить огромное состояние и заложил прочные основы его дальнейшего приумножения. Кроме того, он оставил распоряжение относительно того, как поступить с этими богатствами.

– Слышал я рассказы, – произнёс Дэнис.

– Рассказы, которые вам доводилось слышать, соответствуют действительности. По завещанию Сесила Родса, актуальному на момент его смерти, всё состояние и дальнейшие доходы от него передавались на цели основания и функционирования тайного общества, призванного сберегать и расширять Британскую империю. Любыми способами. Всё его состояние.

– Я никогда в это не верил, – проговорил Дэнис, почувствовав себя на миг воздушным шариком, отпущенным в небеса.

– И для такого были основания, – сказал Давенант. – Представьте себе, что подобное общество действительно было учреждено; разве не позаботилось бы оно прежде всего о том, чтобы скрыть, исказить, затемнить само его происхождение? В любом случае, получилось всё так, как я говорю: общество было учреждено; оно тайное; оно продолжает существовать; оно несёт определённую, а в некоторых случаях – значительную, ответственность за Империю, какой знаем мы её ныне, в благословенном году 1956, четвёртом от восшествия на престол Елизаветы II. Империю, над которой никогда не заходит солнце.

Веранда, где сидели двое, почти опустела; ночь полнилась тропическими шумами, которые Дэнис привык приравнивать к тишине, но людской шум города практически стих.

– Вы этого знать не можете, – сказал Дэнис. – Знай вы это, будь вы верны их делу, вы бы никому о нём не рассказывали. И мне в том числе. – Он едва не прибавил: Следовательно, вы не хранитель тайны, но лишь безумец, исполненный уверенности в себе.

– Я верен их делу, – ответил Давенант. – Я сам член общества. Причина, по которой я доверяюсь вам – видите? как я и обещал, мы переходим к вам и моему странному знанию о вас, – причина, по которой я доверяю вам тайну, такова: я хочу, чтобы вы тоже в него вступили. Я предлагаю вам присоединиться к обществу.

Дэнис ничего не ответил. Темнокожий официант в белом костюме подкрался к ним, но сэр Джеффри жестом отогнал его.

– Вы молчите, и это вполне разумно, – продолжил сэр Джеффри. – Вы полагаете, что либо я безумец, в каковом случае дальнейшая беседа бессмысленна, либо я говорю правду, в каковом случае беседовать дальше тоже не о чем. Вполне разумная реакция. На вашем месте я бы тоже промолчал. Я был на вашем месте. В любом случае, я не имею намерений давить на вас, понукать к ответу. Так получилось, что мне уже известно – волею перевёрнутого с ног на голову порядка причин и следствий, который, если бы я вам взялся его объяснять, наверняка убедил бы вас в моём безумии, – о том, как вы серьёзно отнесётесь к сказанному мною. Позже. На долгом пути в Каир у вас будет время поразмыслить. И в Лондоне. Я пока ничего от вас не прошу. Если только...

Он потянулся в карман жилета. Дэнис зачарованно наблюдал: появится ли оттуда некий знак власти, королевская грамота, диковинная печать? Но нет: это оказалась небольшая металлическая пластинка с прикрепленной коричневой ленточкой вроде магнитофонной плёнки. Давенант задумчиво покрутил её в руках.

– Видите ли, трудность в том, что, желая изменить историю так, чтобы радость головой до неба доставала, нужно выйти за её пределы. Сходным образом Архимед утверждал, что, имея достаточно длинный рычаг и точку опоры, он перевернёт Землю. – Он вручил металлическую пластинку Дэнису, и тот неохотно принял её.

– Точку опоры, – повторил сэр Джеффри. – Точка опоры, вот что нам нужно. Я хотел бы только, чтобы вы сохранили эту пластинку, не потеряли её. Это своего рода ключ, хоть она и не похожа на ключ; ключ, который откроет вам доступ в превосходный лондонский клуб, хоть это место так и не выглядит, и там мы продолжим разговор, если вы, пускай и из чистого любопытства, пожелаете больше узнать о нас. – Он потушил сигару. – Я собираюсь описать довольно сложный способ использования этого ключа – возможно, он вас смутит, за что я наперёд извиняюсь, но вы поймёте. После этого я пожелаю вам спокойной ночи... ваш поезд отбывает рано? О, я так и думал. Мой – в полночь. У меня здесь, в голове, надёжное расписание всех железных дорог мира, как в справочнике Брэдшоу. Итак. На этом всё. Но позвольте, я выпишу чек... о нет, не благодарите меня. Не благодарите меня, дорогой мальчик.

Когда сэр Джеффри удалился, Дэнис ещё долго сидел на веранде в ночи, с погасшей сигарой в руке. Немалые количества вина и бренди, выпитые за ужином, словно улетучились во влажный ночной воздух, так что голова у него была холодная и ясная, но это не мешало ощущению ирреальности. Поднявшись наконец уходить, он опустил хрупкую пластинку в жилетный карман, а перед тем, как лечь в постель и долго не смыкать глаз, переместил её в жилетный карман костюма бледного оттенка, который намеревался надеть следующим утром.

Как и напророчил сэр Джеффри, всю дорогу на север Дэнис провёл в раздумьях об услышанном, пытаясь подыскать более обыденное и рациональное истолкование случившемуся; весь день, пока поезд полз мимо вечных и неизменных нильских верблюдов, кочевников, женщин, стирающих бельё в каналах с барж, тонких линий пальм на краю белой пустыни, пока всё это ускользало в прошлое. Вечером, когда он наконец опустил шторку на окне купе, а насыщенно-синее небо усеяли звёзды, Дэнису явилась внезапная мысль: откуда мог тот, другой, знать, что Дэнис окажется именно там, в баре «Гранд-отеля», в тот вечер этого года, в тот самый час вечера, словно мы давно условились о встрече?

Никакая это не случайность, как говорил Давенант.

В аэропорту Исмаилии он неожиданно обнаружил, что рейс К101, забронированный отцом много месяцев назад в качестве особого подарка Дэнису, последний для величественного старого аэролёта. Старейшего аэролёта британской пассажирской флотилии, построенного в год рождения Дэниса. Как с ним поступят? Разберут на запчасти? Поставят в сухой док? Стравят подъёмный газ? Дэнис понятия не имел, какая судьба ждёт после окончания срока службы воздушное судно размером с Вестминстерский кафедральный собор.

Перед рассветом дирижабль вывели из огромного ангара; толпа феллахов в белых одеждах тянула за верёвки, и Дэнис подумал, что они, верно, потомки тех, кто тянул за верёвки на строительстве пирамид три тысячи лет назад, а ныне перемещают объект, размерами мало уступающий пирамидам, но легче воздуха. Огромные корабли всегда отправлялись или прибывали в рассветный или закатный час, но не по романтическим соображениям, а потому, что воздух в такую пору прохладен и с большей вероятностью спокоен; в любом случае, зрелище носило явственный романтический оттенок. Дэнис остановился у широкого окна, расположенного под наклоном, и посмотрел на удалявшуюся землю – удалявшуюся словно по волшебству, ведь не слышно было шума двигателей, не чувствовалось толчка при подъёме, лишь уменьшались в размерах весёлые феллахи, продолжая махать вслед кораблю. Оркестр на ВПП исполнял «Землю надежды и славы». Колоссальный овоид, почти незаметный с земли из-за серебристого теплоотражающего купола, плавно поворачивался на ветру по мере подъёма.

– Ну что, конец эры? – проговорил краснолицый мужчина в клетчатом костюме, стоявший рядом с Дэнисом. – Через десяток лет этих огромных кораблей совсем не останется. Их полностью вытеснят винтовые самолёты, а там, надо думать, и до турбореактивных наконец доживём.

– Наверное, мне бы стоило огорчиться, – ответил Дэнис. – Я с детства люблю дирижабли.

– Ну, они ведь немного медленней, – грустно откликнулся краснолицый. – А нынче все спешат. Быстрее, быстрее, всё быстрее. И ради чего это всё? Я вас спрашиваю: ради чего?

Плавные толчки «роллс-ройсовских» двигателей помогли К101 ещё немного изменить курс; пассажиры прильнули к панорамным окнам, показывая друг другу Суэцкий канал и проходящие по нему корабли, озеро Марьют и Александрию, похожую на мираж; насколько хватало глаз, тянулась влево Британская Северная Африка, а дальше – белопенное море. Несмотря на ранний час, подали традиционное шампанское, и краснолицый попутчик заставил Дэниса взять его.

– Конец эры, – проговорил он снова, печально поднимая свой фужер.

А потом облака за окнами стали смещаться, Африка ускользнула к югу – или, как уже начинало казаться Дэнису, в область воображаемого. Он отвернулся от окон и решил (это было не так уж сложно на высоте, среди пальм в горшках и плетёной мебели, с бокалом бледно-прозрачного шампанского в руке), что тема разговора, состоявшегося далеко внизу, на плоской земле, наверняка тоже из области воображаемого.

3
Рассказ временного президента

Вселенная перемещается из былого в грядущее неумолимо, неостановимо, на скорости секунда за секунду, год за год, вечно. Перпендикулярны её вечному продвижению прошлое и будущее. Будущее, надо заметить, лежит не «впереди» настоящего в потоке времени, а под прямым углом к нему; будущее любого настоящего момента можно спроецировать так далеко, как только пожелаешь, фактически в бесконечность, но когда Вселенная продвигается дальше, и новый момент настоящего приходит на смену предыдущим, предваряющее будущее также отступает в область былого, вечно устаревая. С прошлым всё примерно так же, но ещё сложней.

В великом процессе, или процессии, Вселенной нет смысла вести речь о движении вперёд или вспять. Сама эта идея противоречива. Любое мыслимое перемещение по ортогональным будущим или прошлым означает расставание с актуальной Вселенной, а из этих ортогональных прошлых и будущих ветвятся другие, снова и снова, вечно перпендикулярные времяпотоку, никогда не возвращаясь. Итак, путешественнику во времени в случае невозврата в будущие или прошлые, которые он покидал, будет казаться, что он удаляется всё дальше от сгенерировавшего их потока времени, потока, который с тех пор продвинулся и оставил его будущие позади. И действительно, чем дольше он задерживается в будущем, тем сильнее удаляется от момента актуальности, с которого начинал своё странствие, и всё меньшее сходство с этим моментом актуальности сохраняет вселенная, куда он, как ему кажется, попал.

Такие мысли, пока ещё не выраженные отчётливо, но уже склонявшие к определённым выводам, наводняли ум временного президента Дружества, пока он шёл по просторному, из кованого железа и стекла, вокзалу столицы состарившейся империи. Он остановился вытащить портсигар из кармана чёрного норфолкского пальто, а оттуда – сигару. Он закурил, и последовательно вылетевшие синие облачка дыма ненадолго прильнули к его шляпе и голове. Затем двинулся дальше. Гоминиды трудились над прозрачными двигателями имперских поездов, прибывавших на этот пересадочный узел и отправлявшихся с него; гоминиды толкали длинными сильными руками тележки, навьюченные товарами и багажом с поездов; гоминиды других разновидностей, собравшиеся в группы или одиноко стоявшие на баррикадах, держали в руках билеты, ожидали своего рейса – некоторые в сопровождении иных существ, но было их слишком немного, чтобы развеять впечатление исключительной пустынности исполинских задымлённых просторов под коваными дебаркадерами.

У временного президента оставалась уверенность, или, во всяком случае, чёткая память, что когда он прибыл сюда несколькими днями раньше, на улицах и в общественных местах вроде этого вокзала имелись публичные телефонные будки (ему казалось, что он помнит одну такую, деревянную, покрытую отслоившимся в сыром климате ярким лаком, а внутри – сложное оборудование из эмалированной стали и тяжёлого целлулоидного пластика), но если и так, теперь они исчезли.

Вместо них он обнаружил дверь с подсвеченным жёлтым глобусом и барельефом ноги с крылышками. Он взял бланк телеграммы из стопки на длинной исцарапанной стойке и набросал царапавшей бумагу ручкой послание Магу, в чьей квартире остановился. Он извещал хозяина, что вернулся из поездки позже ожидаемого и будет только к вечеру.

Эту весточку он опустил в щель у кассы, расплатился крупными монетами, покинул зал, поднялся по лестнице с бронзовыми перилами и вышел в тихий знакомый город.

Именно то, что город был ему так знаком, поражало больше всего. Временный президент за долгий период своей деятельности на благо Дружества привык выходить из лондонского Клуба в мир, не вполне идентичный покинутому перед визитом в Клуб. Он привык оказываться в Лондоне – а хоть бы и Лахоре или Лаосе – без привычных монументов, с незнакомой топографией и общественными учреждениями, газетами (купленными за непривычную монету из кармана), полными имён, которых там не должно было быть, и сообщавшими о незнакомых происшествиях. Но здесь – здесь, где не было ничего ему известного и ни следа не осталось от истории, которую он покинул, здесь, куда, по идее, невозможно было бы добраться, ведь даже Каспар Лэст полагал это невозможным, – временный президент Дружества нет-нет, а чувствовал себя как дома, причём это ощущение преследовало его изначально. Он шёл по мощёным булыжниками улицам, перебросив через плечо сложенный зонтик, и сердце ничто не тревожило, кроме удивительной привычности зрелища неведомого тёмного города.

Дождь, слегка подпортивший его поездку, прекратился, но над городом по-прежнему висела бледная мгла; в этой влажной атмосфере улицы приобретали какую-то постановочную внешность, словно декорации, каждый следующий ряд которых прорисован всё небрежнее. Деревья тоже: вблизи высокие и покрытые каплями, на расстоянии – неподвижные и бесформенные, точно прорисованные на последовательных полотнищах газовой ткани. У высоких, с декоративными урнами наверху, ворот публичного парка временный президент остановился взглянуть туда, где под тускло очерченными башнями чёрных тополей нахлёстывали друг на друга и журчали струи фонтана. Он постоял так, опираясь на зонтик, а когда собрался поднести к губам сигару для последней затяжки, мимо него кто-то прошёл и проследовал в парк.

На миг временный президент застыл в неподвижности, поражённый красотой этого существа (мальчика? девочки?) и странной, будто бы знающей его лично, улыбкой, улыбкой, сквозь которую проступало наслаждение или, по крайней мере, удовлетворение; потом, уронив сигару, он прошёл сквозь врата туда, куда направлялась фигура.

Но ему улыбался не гоминид, это точно. Не маг и точно не кто-то из драконидов. Он не мог бы объяснить своей уверенности: она проистекала из того же непостижимого чувства, какое внушали ему исподволь знакомые город, мир, парк, мраморные урны и парковые тропинки, засыпанные опавшей листвой. Он был уверен, что встреченное им создание не из людей, и более того, что оно отлично от всех иных созданий этого мира.

У фонтана, где перекрещивались дорожки, он помедлил, начал озираться; сердце заколотилось от нахлынувшего, сколь ни абсурдного, чувства утраты. Дитя (а дитя ли это было?) исчезло, его нигде не видать: ни там ни тут... но вот оно появилось снова, на дальнем конце тисовой аллеи, стоит раздумчиво, не глядя в его сторону. Временный президент подумал вначале подкрасться к нему, или к ней, под прикрытием тисовых деревьев, и даже дёрнулся туда, но затем, устыдясь такой мысли, двинулся по дорожке размеренной походкой, как мог бы приближаться к жеребчику или ручному оленю. Существо, по впечатлению, ушло в свои думы, опустило глаза и не замечало его приближения.

Временный президент подумал, что оно неописуемо прекрасно, а вместе с тем – какое-то мирное, невзыскательное, неухоженное. Босоногое, а может, в лёгких сандалиях, и в такой же лёгкой одежде, составляющей словно бы часть его, или её, тела, подобно птичьим перьям. И наручные часы, деталь вроде бы выпадавшая из облика, а однако ж, вполне естественная, как если бы для этих созданий инконгруэнтность как таковая была немыслима. Временного президента прохватила дрожь благоговения, почти страха, точно в священной роще. Потом существо, к которому он приближался, подняло глаза и взлянуло на него. Временный президент остановился, точно под дулом ружья.

Он понял, что это создание его знает, Он(а) стоял(а), невозмутимо разглядывая временного президента, и в его(её) взоре была напряжённая и вместе с тем безличная нежность, а может, смесь сопереживания, удивления и спокойного интереса. Существо едва уловимо покачало головой – нет, и снова улыбнулось. Временный президент опустил голову, не в силах долее вынести его(её) взора. Когда он отважился снова поднять глаза, перед ним никого не было.

Временный президент нерешительно прошёл до конца тисовой аллеи и стал озираться во все стороны. Никого. Его продрал страх, затрепетал в груди, словно готовые отпасть и отлететь крылья. Ему впервые стало понятно, как, должно быть, чувствовали себя люди при встрече с богами в ту пору, когда ещё существовали боги; встречах из греческой школьной зубрёжки.

В любом случае, сейчас, кроме него, в парке никого больше не было. В этом он не сомневался. Наконец он покинул парк и снова очутился на сумрачных улицах.

К вечеру он пересёк город и поднялся на крыльцо высокого загородного дома, полез в карман за ключом, который получил от хозяина. На лакированной двери имелась табличка, гласившая «Благотворительное восточное общество», но это было не оно. Внутри – фойе с высокими потолками, дверь из стеклянных панелей, коридор со стенами, отделанными тёмным деревом. В углу куча резиновых сапог и ботинок, на вешалке из чёрного дерева макинтоши и зонтики. Пахнет настоявшимся чаем и готовкой к ужину: густым супом, яблочным пирогом, жареной птицей. Коридор освещали газовые рожки в форме тюльпанов.

Он позволил проводить себя в библиотеку, что в конце коридора; рядом с угольным камином стояли кресла с бархатной обивкой и подлокотниками, а на круглом столике чайную посуду потеснили книги и документы. Временный президент Дружества подошёл к низким книжным полкам вдоль окон и вытащил наудачу том старинной энциклопедии в коленкоровом переплёте, с мраморными обрезами и сепийными иллюстрациями-фотогравюрами.

Расы. По неизвестной ему причине заголовки и некоторые слова были набраны в привычной орфографии, но убористый текст отличался. Он пробежался пальцами по колонкам, дошёл до нумерованного списка с названиями видов и подвидов. Гоминиды, три подвида. Дракониды, четыре: гравюры черепов. И, наконец, Сильфиды, с неопределённым числом подвидов. Sylphidæ. Сильфиды. Фэйри.

– Ангелы, – молвил голос за спиной. Временный президент обернулся посмотреть на Мага, хозяина дома. Тот, судя по всему, встал недавно и ещё не переоделся из просторного, богато расшитого спального халата. Борода и волосы Мага были такие длинные и тонкие, что временному президенту чудилось, будто они колышутся на воздушных течениях комнаты, как волокна одуванчика.

– Ангелы? Это так вы их величаете?

– Так они бы величали сами себя, – уточнил Маг. – А каким именем они зовут себя на самом деле, неведомо никому, кроме них самих.

– Мне кажется, я повстречал этим вечером одного из них.

– Да.

В энциклопедии не было гравюры, изображавшей сильфид.

– Уверен, что встретил одного из них.

– Значит, они собираются.

– А это... это не из-за меня?

– Из-за вас.

– Но откуда... – у временного президента снова возникло ощущение утраты и бьющихся на отлёте крыльев, – откуда им было знать, что я... как...

Маг отвернулся к камину, креслам и чайному столику. Временный президент увидел рядом с одним из кресел стакан виски и пепельницу.

– Проходите, садитесь, – произнёс Маг. – Продолжайте свою историю. Вероятно, вам станет ясно. А может, и нет.

Он сам сел и, не глядя на временного президента, спросил:

– Нам продолжать?

Временный президент понимал, что спорить с хозяином бесполезно. В течение нескольких ударов сердца он стоял неподвижно, потом занял своё кресло, извлёк из кармана портсигар и постарался припомнить, на чём прервал рассказ в утреннем сумраке.

– Разумеется, – сказал он затем, – Лэст знал; знал, но, как и подобает хорошему ортогологику, не признавался в том себе самому, что мир, куда он вернулся, не идентичен миру, из которого он отбыл. Прошлое, которое он миновал на обратном пути, не «позади» его собственного настоящего, но перпендикулярно ему; будущее этого прошлого, которое ему пришлось пересечь при возвращении, не на том же маршруте, и «назад» он вернулся не туда, откуда отправлялся. Бревенчатый дом на Мэпл-стрит, куда, немного загорев, он вошёл по возвращении, отделён был двумя реальностями от того? который он покинул неделею раньше; и мать, которую он поцеловал, тоже.

Он это знал, ибо так диктовала ортогональная логика, а ортогональная логика и составляет суть открытия Лэста: путешествие во времени является лишь ее побочным эффектом. Он это знал и сохранял трезвость ума, вопреки одолевавшему его торжеству. Рано или поздно, понимал он, всплывёт какая-нибудь деталь, которая выдаст отличие этого мира от покинутого им.

Он не догадывался, что этой деталью буду я.

Маг не смотрел на временного президента, пока тот рассказывай свою историю; вместо этого бледно-серые глаза Мага блуждали по тёмным просторам библиотеки, но, казалось, не замечали в ней ничего. А что в действительности они видят? задумался временный президент. Он сперва предположит, что раса Магов незряча, поскольку такое блуждание взгляда было для них характерно, но теперь постиг, что это совсем не так. Никакие они не слепцы.

– Продолжайте, – молвил Маг.

– Итак, – продолжил временный президент, – Лэст возвращается из своей экскурсии, неделя проходит без особых происшествий. Затем однажды утром его беспокоит мать: к нему гость. Лэст, изображая недовольство, что его отрывают от работы (на самом деле он рассчитывал сравнительную доходность разных инвестиций на сумму в полмиллиона долларов), подходит к двери. На пороге фигура в твидовом костюме и котелке, опирается на сложенный зонтик. Это я.

«Мистер Лэст?» сказал я. «Думаю, нам с вами нужно поговорить».

По его лицу стало понятно, что он знает: меня тут не должно быть, у нас с ним вообще никаких дел не должно быть. Он не хотел со мной общаться. Скольких проблем удалось бы избежать, если б он отказался меня принять. Я ведь не мог его заставить, сами понимаете. Но он не отказался. Поглазел на меня мгновение, и мы двинулись вверх по лестнице (мама тревожно ждала у подножия), к нему в кабинет.

Гении, как часто считается, живут в захламленных берлогах, где только они одни разбирают дорогу, но не так с Лэстом. Его кабинет, служивший заодно и спальней, содержался в предельной чистоте, словно монашеская келья. Признаков, что он тут работал, никаких, только компьютер, да и тот прикрыт вязаным чехлом, который мама для него связала, а Каспар не осмеливался стянуть.

Бедняга едва заметно дрожал и о вежливости не помышлял. Он лишь повернулся ко мне – очки у него были странные, преломляющие взор так, что встретиться глазами с носителем становится невозможно, – и вымолвил:

«Что вам надо?».

Временный президент коснулся пепельницы кончиком сигары. Чаю ему не предлагали, и он тосковал об этом.

– Мы ввязались в предварительный раунд, – продолжал он. – Я сообщил ему, зачем явился. Он сказал, что понятия не имеет о сути моей просьбы. Я заверил его, что это не так. Он рассмеялся и сказал, что, наверное, произошла какая-то ошибка. Я ответил: нет, мистер Лэст, никакой ошибки. Наконец он замолчал, и даже сквозь стёкла тех диковинных очков стало заметно, что он начинает осмысливать следствия моего визита.

Понимаете ли, разгадывать загадки ортогональной логики – почти как шахматные задачи решать: теоретически в шахматы можно играть, кропотливо продумывая вероятные последствия каждого хода, последствия последствий и так далее, но на практике так никто не играет, гроссмейстеры уж точно. У них восприятие вероятностей более непосредственное, они их почти нутром схватывают, несмотря на то, что логика движений фигур по доске математическая, требовательная, и действуют, исходя из предчувствий, которые бессильны объяснить другим. Каким бы ни был Каспар Лэст слюнтяем и рохлей, но в паре областей – гением. И ортогональная логика к ним относилась.

«Из какого вы времени?» спросил он.

«Из недалёкого», ответил я. Он сел с обречённым видом; ему поставили шах, он не мог придумать, как вырваться, но до мата дело ещё не дошло.

«В таком случае», сказал он, «проваливайте, откуда прибыли».

«Не могу», отвечал я, «пока вы не объясните, как это делается».

«Вы же знаете, как», сказал он. «Иначе вы бы сюда не явились».

«Пока вы не объясните, как, не знаю. Сейчас или позже».

«Никогда», сказал он.

«Да нет же», проговорил я. «Вы уже это сделали, прежде, чем я отправился в путь. В противном случае я бы не прибыл попросить вас об этом. Давайте опустим», и я опустился в кресло, «дальнейшие формальности, поскольку вступление, разумеется, завершено, и начнём торговаться. Моя компания готова сделать вам весьма щедрое предложение».