Текст книги "Порядок вековой"

Автор книги: Джон Краули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)

Джон Краули
ПОРЯДОК ВЕКОВОЙ

1
Единственная экскурсия
Каспара Лэста

Если то, что я собираюсь изложить, достойно именоваться хроникой, то необходимое отличие его от любой иной хроники в том, что начинается оно не в определённом времени либо месте, а везде одновременно; слово всекогда, быть может, предпочтительней. Начаться ему допустимо в любой точке бесконечного и бесконечно изрезанного побережья времён.

Или, быть может, даже в лесу посреди моря: представьте себе величественные деревья, подобные американским красным секвойям; вообразите корни их, уходящие в чёрный бентос, и листья, медленно колышущиеся в голубых течениях наверху.

Там же, быть может, суждено ему и закончиться.

Своё начало эта хроника может брать в 1893-м – или в 1983-м. Да, пожалуй, начнётся она с Лэста (произносите на американский манер, коль скоро все мы ныне американцы, разве нет?). И последний, Last, станет первым: бледный полноватый Каспар Лэст, весной 1983-го предпринявший экскурсию на самые дальние окраины Империи.

Когда Каспар Лэст сошёл с самолёта, тропическая жара тотчас окутала его. Ощущение по клаустрофобичности своей немногим уступало тем, какие испытывал он, часами торча в среднем кресле салона с компоновкой три в ряд – на престоле эконом-класса, между двух попутчиков в полёте по горящей путёвке на недельную экскурсию (самолёт-трансфер-гостиничный номер входят в стоимость), пребывавших в омерзительно прекрасном настроении. Как и эти двое, Каспар выбрал экскурсию по той причине, что из всех способов добраться в эту экваториальную глухомань и вернуться этот был самым дешёвым. В отличие от них, Каспар не намеревался жариться на солнце и потягивать тёмный, оттенка жжёного сахара, ром. Он вообще не намерен был проводить всё время на пляже. Или даже в двадцатом столетии, если уж на то пошло.

В конечном счёте всё сводилось к деньгам. Каспар Лэст не сумел нажить денег, хотя возможностями для этого располагал; по первому же резюме его бы наверняка приняли на высокооплачиваемую должность консультанта в десятке научно-исследовательских фирм, но это бы потребовало определённого подчинения своих времени и ума воле других, а Каспар был к такому не способен. Часто утверждается, что гении умеют жить в счастливом равнодушии к материальному достатку, одеваться в лохмотья, не замечать мук голода и служить лишь собственным абстрактным императивам. Для случая Каспара это было справедливо, но только отчасти; бедность его беспокоила, огорчала и приводила в бешенство. К славе он не стремился, успех его тоже интересовал лишь как индикатор решения абстрактных задач. Что делать с большим состоянием, он себе не представлял; оно бы его тяготило. Вместе с тем он, несомненно, заждался перемен к лучшему.

И решил использовать для этого свою «машину времени», но только один раз, прежде чем она и движущие ею принципы будут уничтожены, и, как он надеялся, ради благой цели. (Каспар всегда думал о своей «машине времени» вот так, с расставленными по обе стороны ироничными кавычками, потому что  машиной в строгом смысле она не являлась, а Каспар не верил во время.) Он решил, что воспользуется ею, чтобы нажить денег, каким-нибудь способом.

Единственная краткая аннигиляция «времени», какую собирался себе позволить Каспар, не могла считаться испытанием устройства. Он знал, что «машина» будет функционировать в точном согласии с расчетами. Не нуждайся он в деньгах, он бы ее вообще не использовал. Он полагал, что как только становятся ясны принципиальные моменты, задачу можно считать решённой, и терял к ней интерес, словно к полностью собранной головоломке – ну что с нею дальше делать-то? Недолго потешиться и вперемешку смахнуть фрагменты обратно в коробку.

О странном устройстве гениального ума Каспара можно судить уж по тому, что разработка плана, который бы позволил извлечь деньги из прошлого (а только в этом «направлении» доставила бы его «машина»), отняли у него почти столько же сил, как и, с учетом трудностей процесса, изобретение самого этого процесса.

Он обдумал все стандартные варианты исполнения желаний и отказался от них. Он не мог, вооружившись результатами сегодняшней гонки, вернуться в день вчерашний и сорвать банк. Во-первых, для того, чтобы извлечь серьёзную выгоду из таких занятий, требовалось поставить как минимум пару тысяч, а у Каспара не было пары тысяч. Во-вторых (и это важнее), Каспар рассчитывал, каковы будут результаты его пересечения с самим собой в одном из моментов биологического существования, и результаты эти заставили содрогнуться.

Сходными трудностями сопровождался любой план, нацеленный на приумножение денег. Если бы он вернулся и 1940-й и приобрел по дешевке, например, две сотни акций IBM, было бы весьма затруднительно оставить их себе самому – нерождённому; растущее состояние исказило бы линейную жизнь, которую он уже прожил; и наконец, откуда взять пятьсот долларов или сколько бишь там требуется в валюте 1940-го? Аналогичная проблема возникла бы, пожелай он вернуться в 1623-й и завладеть экземпляром первого собрания пьес Шекспира, или в 1460-й ради экземпляра библии Гутенберга. Ко мере углубления в старину пришлось бы потратить всё больше средств, чтобы обзавестись деньгами той эпохи и приобрести на них нужный предмет. К тому же, случись ему заявиться к букинисту и выложить на стол Первое фолио, объяснениям, что оно-де завалялось на чердаке, вряд ли поверят охотно. В любом случае, сомнительно, чтобы такой крупный предмет, как книга, удалось свободно переместить «сквозь время». Каспар считал, что ему повезёт, если он вернётся в той же одежде.

Покинув аэропорт, Каспар вместе с другими туристами влез в автобус: те уже вовсю работали камерами и тыкали указательными пальцами в пекущуюся под солнцем низменность, из коей силились пробиться бетонные блоки зданий лёгкой промышленности. Столичный отель, как он и ожидал, оказался обшарпанным, американским на вид, а кондиционер работал с перебоями. Он вскоре перестал замечать это, уклонился от предусмотренной в программе турпоездки дегустации рома и, попросив, чтобы его кейс поместили в гостиничный сейф (за это, отметил он с неудовольствием, взималась дополнительная плата), направился в архив правительственного квартала. Старых топографических карт города и его окрестностей там оказалось больше, чем он смел надеяться. Значительную часть дня он провёл, выискивая на карте 1856 года место голое, по возможности удалённое от любых построек, растительности и водоёмов, и сохранившее такой вид по сей день. Он обнаружил один перспективный вариант, посетил эту локацию на такси без крыши и счёл приемлемой. Так он надеялся избежать ужасных неудобств вроде прибытия в «прошлое» лишь затем, чтобы обнаружить себя торчащим из стены какой-нибудь местной глинобитной хибары. Следующим утром он намеревался совершить «перемещение». Верил бы он во время, то сказал бы, что весь процесс отнимет меньше суток.

Прежде чем остановиться на этом плане действий, Каспар обдумывал возможность принести из прошлого нечто нематериальное. Знание или секрет, располагая которыми, удалось бы обогатиться в настоящем. Корабли, ушедшие на дно со слитками на миллионы: знать бы точно, где. Сокровища капитана Кидда. Золото инков. Археологические редкости Китая. Отвлекаясь даже от очевидных физических сложностей осуществления подобных схем, он признавал, что нельзя быть уверенным в неизменности местонахождения сокровищ за промежуток в несколько веков между тем моментом и «реальной» жизнью; но если б он и был в том уверен, не факт, что сумел бы убедить кого-то ещё, а средствами, чтобы организовать экспедицию самостоятельно, не располагал. Тоже не подойдёт.

Перед ним встала более общая теоретическая проблема. Разумеется, само по себе присутствие его эйдолона в прошлом изменит дальнейшую историю мира, пускай и весьма незначительно. Комичные парадоксы вроде убийства собственного дедушки и так далее не интересовали и не удивляли Каспара, ну а с вероятностью, что его действия до неузнаваемости изменят привычный ему мир, он считался постоянно и полагал, что статистически шанс повлиять на что-либо, кроме собственного финансового состояния, крайне невелик. Он был, однако, человеком высоких моральных устоев и по этой причине отверг варианты, подобные находке «Кохинора» задолго до его подлинных первооткрывателей. Нет, ему требовалось извлечь из прошлого нечто совершенно тривиальное, обыденное, то, о чём в прошлом никто не пожалеет, но в настоящем оценят высоко; то, что можно добыть, приложив незначительные усилия и исказив ход событий прошлого в минимальной степени; то, что он сможет без опасений объявить результатом своей случайной находки; нечто столь компактное, что путешествие «сквозь время» вместе с ним этому объекту не повредит.

Решение явилось внезапно, как все посещавшие его идеи, словно по мановению руки дарующей; он узнал, что его прапрадед разъезжал по тропикам с торговыми миссиями, а на чердаке дома его матери (откуда Каспар не испытывал потребности съезжать) всё ещё плесневеют какие-то старые журналы и документы. Он обследовал их и не нашёл ничего интересного. Но даты совпадали.

Каспар оставил на рецепции записку с просьбой разбудить его до рассвета. Не без труда добившись, чтобы сейф открыли и отдали кейс, и с ещё большим трудом выцыганив себе обильный завтрак в столь ранний час (Каспар не планировал принимать пищу в ходе своей экскурсии), он прибыл в намеченное место ещё до наступления ужасающего тропического рассвета, заплатил таксисту и остался во тьме достаточно плотной, чтобы проделать необходимые приготовления и переодеться. Костюм – льняной, с рубашкой, шляпой и туфлями – он взял напрокат у театрального костюмера за двадцать долларов; оставалось лишь надеяться, что в 1856-м эта одежда не вызовет лишних вопросов. В заключение он извлёк из кейса медную монету. Она ему дорого обошлась, ведь требовался экземпляр без потёртостей и отчеканенный в определённый период. Повертев её между пальцами, он подумал, что если расчёты неким немыслимым образом оказались неверны, и путешествия он не переживёт, монета, по крайней мере, станет интересным оболом для Харона.

Из невообразимого хаоса непрерывной стохастической выдумки Времени в обличье Каспара Дзета, или кого-то очень похожего, под банановым деревом в 1856-м проявилась одна непредвиденная деталь: борода почти по пояс. Стояла невыносимая жара.

Пригороды, разумеется, дематериализовались. Дорога, на которой он стоял, превратилась в грязную тропу, и по ней ехал на повозке коротышка-индеец подозрительного вида в ситцевой рубахе. Каспар двинулся за ним, и к моменту прибытия в центр города его театральные туфли покрылись плотным слоем глины. Он старался выглядеть непринуждённо и спокойно, припоминая заученные карты города. Общаться ему ни с кем не хотелось, и почтамт он разыскал без особого труда, никак не нарушив течение разношёрстной толпы негров, индейцев и европейцев по грязным улицам. Он был абсолютно лишён юмора, а воображением, помимо ригидно-абстрактного, обладал лишь зачаточным; это позволило ему полностью сосредоточиться на своём плане и не упасть, как мог на его месте кто-то другой, в обморок от изумления и благоговения перед первым, последним и единственным для человека переходом такого рода.

– Пожалуйста, конверт, – обратился он к мулату в клетушке из бронзы и красного дерева.

– Да, сэр.

– Сколько времени будет идти местное письмо?

– В городе? О, прибудет с вечерней почтой.

– Превосходно.

Каспар отошёл к длинному, в чернильных пятнах, столу, выбрал стальное перо из предлагавшихся там и надписал конверт, адресовав его Георгу фон Гумбольдту Лэсту, эсквайру, в городской «Гранд-отель». Он постарался воспроизвести старомодный закруглённый почерк, в котором набивал руку неделями. Несколько мгновений он не мог разобраться, как сложить и запечатать старомодный конверт, но справился с этим и отдал равнодушному мулату пустое письмо. Потом положил на мраморный прилавок драгоценную монетку. И впервые с начала путешествия у Каспара учащённо забилось сердце, когда он стал наблюдать, как неторопливые длинные коричневые пальцы приклеивают марку, ставят штемпель, помечают росчерком пера и опускают в подобную голодному рту прорезь бронзового ящика позади.

Оставалось лишь появиться в «Гранд-отеле», объяснить, что его багаж ещё не доставили из порта, и посидеть на террасе, изнывая от жары, голода и нетерпения, до вечерней почты.

Единственным аспектом процесса, относительно которого у Каспара не было уверенности, оставалась продолжительность: потребует ли присутствие его эйдолона в фиктивном прошлом такого же «времени», как и в фиктивном настоящем? Ответ оказался утвердительным. Когда вечером, крепко прижав конверт к груди, Каспар снова возник под банановым деревом, но уже без бороды и в пригороде, с его вечными пробками и вонью выхлопов, к западному горизонту уже клонился пылающий газовый шар красного солнца: на том же месте пребывало оно и в 1856-м.

Он решил всё-таки выпить рому.

– Мам, – сказал он, – как думаешь, в тех бумагах твоего прадеда может отыскаться что-нибудь ценное?

– В каких бумагах, дорогой? А, я вспомнила. Не знаю. Я думала одно время их историческому музею передать. А что там может быть ценного?

– Ну, скажем, старые марки.

– О, смотри там что хочешь, дорогой Каспар.

Каспара не удивило (хотя остальному миру вскоре, по его планам, суждено было удивиться), что среди выцветших, покрытых водяными пятнами дневников и документов обнаружился бледно-коричневый конверт (за неуловимое мгновение, проведённое им в странствии «вперёд» вместе с Каспаром, он превосходно состарился), а в правом верхнем углу его – розовая марка ценой в пенни, визуально непримечательная, выпускавшаяся очень недолго в 1856-м королевской почтовой службой колонии Британская Гвиана.

Единственный известный экземпляр этой марки, «уникум», находился в собственности консорциума богачей, предпочитавших не разглашать своих имён, и оценивался в миллион долларов. Каспар Лэст ещё не решил, что выгоднее – самому выставить марку на продажу или предложить её владельцам уникума, которые, несомненно, выложат кругленькую сумму, чтобы завладеть его экземпляром и уничтожить, сохранив таким образом уникальность своему уникуму. Другой на его месте сожалел бы о том, что единственный успешно извлечённый из несуществующего прошлого артефакт исчезнет в огне, но Каспару не было до этого дела. Ему предстояло развести другой костёр, чуть более болезненный, в котором исчезнут его записи и распечатки, выводы относительно природы времени и возможности перемещаться в нём, а также об ортогональной логике, посредством коей всё это достигалось.

Экскурсия закончилась. Единственное напоминание, которое она оставила по себе, было как ни мало, но для его бренной жизни – исключительно важно. Дальше он собирался путешествовать первым классом.

2
Встреча в Хартуме

Могло всё начаться и совсем иначе; возможно, так оно началась нынче снова, в другом месте и времени, подобно сюжетам Стивенсона, где различные истории лишь постепенно обнаруживают внутреннее единство...

Парадокс этот болезнен, так болезнен, что единственный выход для хрониста – полностью абстрагироваться от него и продолжать работу. Игнорирование, стержневое для деятельности Дружества, требует стиля мышления, который столько отличен от повседневного, причинно-следственного, что его и представить, в буквальном смысле, невозможно, И лишь в неизменности участка за пределами всех систем отсчёта, Клуба, осмеливались они размышлять об этом, устроившись в глубоких кожаных креслах или восседая за длинным столом с вырезанными на нём именами.

Взять, к примеру (но не случайному), Дэниса Уинтерсета, двадцатитрёхлетнего выпускника Винчестерской школы и Ориэль-колледжа, младшего сына благополучного врача: для него в 1956-м близился к завершению первый год в должности помощника окружного полицейского комиссара Бечуаналенда.

На этом посту он проявил себя не сказать чтобы блестяще. Впрочем, на первый взгляд он подходил к этой должности идеально: именно таких, как он, выбирали в те годы – или они вызывались сами – служить Империи. Респектабельный выпускник Оксфорда, второй на своём курсе, игрок в крикет (скорее старательный, чем одарённый), собранный, благоразумный, презентабельный молодой человек со звучными жизненными принципами и немногочисленными слабостями: всё же было в нём нечто диковинное. Вероятно, чрезмерная склонность фантазировать, в том числе на абстрактные темы, порою доводившая до того, чему окружной комиссар дал определение «слёз лени». Тем не менее был Дэнис изобретателен и трудолюбив; имени своего он не посрамил и направлялся сейчас на север по железной дороге, соединявшей Кейптаун с Каиром, чтобы провести месяц в отпуске – в Каире и Англии. Предвкушение его несколько омрачалось опасениями, что, проведя год в вельде, он перестанет чувствовать себя в доме детства уютно, словно в разношенных старых туфлях; напротив, испытает такое же одиночество и отчуждение, как в Африке. В Бечуаналенде он мечтал о доме; если дома начнёт мечтать о Бечуаналенде, значит, не осталось места, какое он мог бы назвать истинным домом, и для своего же блага он превратится в изгнанника.

Пока он сидел, погружённый в эти мысли, мимо проносились высокие травы вельда, богатые фермерские угодья Южной Родезии. Молодая пара, его попутчики по купе и несомненные новобрачные в медовом месяце, с нетерпением ожидали появления первого проблеска вечной радуги над водопадами Виктория, заметной за многие мили. Дэнис наблюдал за ними и их возбуждением, чувствуя себя старым и опытным. Американцы, к гадалке не ходи; все американцы за границей так держатся, застенчиво и пугливо, чтобы никого не обидеть, словно дети, которых наконец выпустили побегать на солнце из тёмной школы с жестокими порядками.

– Вон там! – воскликнула девушка, когда поезд выкатился на кривую. – Посмотри! Красота какая!

Даже шум поезда не заглушал теперь рёва водопадов, подобного далёким пушечным залпам. Молодой человек сверился с часами и улыбнулся Дэнису.

– Точно по графику, – заметил он, и Дэнис тоже улыбнулся; его позабавил комплимент железной дороге за эффективность. Мост Булавайо, самый длинный и высокий на линии Кейп-Каир, стремительной аркой взмывал над ущельем.

– Господи, вот это вид, – произнёс молодой человек. – Сесил Родс его построил, да?

– Нет, – сказал Дэнис. – Он его задумал, но не дожил до постройки. Гораздо проще было бы возвести мост несколькими милями выше по ущелью, но Родсу хотелось, чтобы проходящий поезд омывали брызги водопадов. Поэтому мост построили здесь.

Рёв водопадов сделался оглушителен и на диво разнообразен: в нём смешивались щелчки, удары и взрывы, но постоянство сохраняла басовая нота, сходная не так с шумом, как с вечно задерживаемым глубоким вздохом. И пока поезд с дымным фырчанием тащился по мосту, направляясь в Каир за тысячи миль от этого места, объекта долгих поисков столетней давности, истока Нила брызги действительно орошали состав, точно так, как и представлял себе Сесил Родс: сдуваемые ветром водяные занавеси с шипением разбивались о локомотив, капли стекали по оконным стёклам, радуга расцвечивала белый воздух. Молодые американцы вросли в кресла от изумления перед таким чудом, и даже у Дэниса настроение улучшилось.

В Хартуме он попрощался с молодожёнами, пожелав им всего наилучшего: они садились на рейс «Импайр-Эйрвейс» до Гибралтара, где должны были сделать пересадку на трансатлантический дирижабль домой. Дэнис, исполненный собственнической важности при обсуждении транспортного хозяйства Империи, заверил их, что оба рейса состоятся строго по графику и пройдут в условиях не менее комфортных, нежели путешествие в купейном вагоне, который они сейчас покидали, а в пути им будут подавать столь же изысканные блюда на белых скатертях с вышитой королевской эмблемой. Сам Дэнис направился в «Гранд-отель». Его поезд Суданских железных дорог до Каира отправлялся на следующее утро.

Приняв ванну в наклонной ёмкости, такой просторной, что в ней почти плавать получалось, Дэнис переоделся в вечерний костюм (заблаговременно разложенный для него на огромной кровати – для кого, в самом деле, строились эти исполинские пещерообразные номера? Для расы Китченеров?) и заказал столик на одного в грилевом зале, после чего направился в бар. Расправляя манжеты, он напомнил себе, что в Лондоне непременно нужно будет наведаться к портному. Бечуаналенд подсушил его юношеский жирок после колледжа, а тропики, казалось, придали сатиновым лацканам слабо-зелёный оттенок.

В баре было по-уютному людно: стоял час предобеденный, присутствовали мужчины различных занятий и несколько дам, слышался низкий разноголосый шепоток бесед. Некоторые мужчины носили белые вечерние костюмы – явно бизнесмены или туристы. Ещё меньше было тех, кто предпочёл шорты с чёрными туфлями и чулками. Этот стиль Дэнис находил исключительно забавным: такое ощущение, что портной допустил ужасную ошибку и сшил вечерний костюм по выкройкам одежды для походов в буш. Он заказал виски.

В африканских краалях ли, в своем ли бунгало с белёными стенами Дэнис редко задумывался об Империи, а если и выпадало задуматься о ней, то скорее на локальный, даже раздражительный лад: его донимали имперские тривиальности или препоны этикета, проржавевшие от дождей моторы и стопки плесневеющих в тропическом климате бумаг, которые Дэнис с молодыми коллегами обобщённо именовали Бременем Белого Человека. Казалось, прежде чем прочувствовать Империю, следует в некоторой мере отдалиться от её непосредственной реальности. И только здесь (под шелест вентиляторов, в окружении голосов, называвших места – Кандагар, Дурбан, Сингапур, Пенанг) уму его раскрыла себя Империя более великая, которой Дэнис никогда не обозревал, но в которой пребывал мыслями и чувствами с самого детства. Как странно, насколько удивительней (а не восхитительней или банальней), что маленькая страна его детства – изученный вдоль и поперёк уютный Вестминстер, холодная Трафальгарская площадь с её чёрными зонтиками, Лондон с его пропитанными угольным дымом обоями и бесконечными дымоходами – неустанно развёртывается в бескрайние жаркие просторы, целые субконтиненты, где никогда не дождит или никогда не перестаёт идти дождь, края, утопающие в роскошной растительности или скованные морями песчаными и каменными. Сынов своих лучших отправьте служить, или, во всяком случае, отправьте побольше сынов своих. Подумать только, как это странно, что естественные кандидаты в империи, наделённые колоссальными территориями, которые хоть сейчас бери и осваивай – Америка и Россия, – замкнулись в себе, забились в тесные (по мнению Дэниса, который никогда там не бывал) укрывища; складывается впечатление, что так пожелала сама Судьба. Непохоже, чтобы этою Судьбой надлежало гордиться, но и стыдиться её не пристало; лишь дивиться прихотливым поворотам убедительной внутренней логики.

Внезапно перед мысленным оком Дэниса развернулась ностальгичная в живописности своей картина: он увидел, или, точнее, снова почувствовал себя в детской, озарённой слабым свечением углей камина, за кокерами в форме фигурок животных и с какао вместо чая: вот он слушает рассказы няни о брате-сержанте на афганской границе, о мёртвом ныне короле, которому тот служит; слушает, а Империя расширяющимися кругами развёртывайся во все стороны, начиная с Харли-стрит за окном, продолжая Букингемским дворцом, где живёт король, и сельской местностью, куда уходят поезда, холодным морем, ирландскими владениями и странами Содружества, всё дальше и дальше, до пределов мира, но всегда в её сердце пребудет маленький уютный очаг, дарующий тепло и обаяние чуда.

Итак, вот он: молодой человек, задумчивый и сдержанный не по годам, в вечернем костюме, преждевременно заношенном в местах, куда вечерние костюмы вообще-то надевать не полагается, погружённый в размышления, если достойны они так называться, о камине в детской, а сосед за барной стойкой готов заговорить с ним. Если вообще имело смысл вести речь о чёткой сумме его тогдашних ощущений, то, будучи сформулированы, сводились они к тому, как приятна непоколебимая реальность мира, воспринимаемого через посредство пяти чувств и воспоминаний, как надёжна его сложенная из клинкера пространства и времени, укреплённая известковыми составами мест и событий структура, какое неподдельное чувство глубокого удовлетворения со всем этим сопряжено.

– Прошу прощения, – произнёс сосед за барной стойкой, обращаясь к нему.

– Добрый вечер, – проговорил Дэнис.

– Меня зовут Давенант, – сказал сосед. Он протянул Дэнису руку – скорее квадратных очертаний, с притупленными кончиками пальцев, – и Дэнис, отвлёкшись от своих мыслей, пожал её. – А вы, как я полагаю, не кто иной, как Дэнис Уинтерсет?

– Да, это я, – отвечал Дэнис, испытующе оглядывая улыбчивого собеседника и удивляясь, откуда бы тот мог его знать. Голова соседа была крупная, квадратная, высоколобая; этими чертами, как и голубовато-льдистыми ироничными глазами, он немного напоминал Бернарда Шоу. Седые волосы аккуратно зачёсаны на высокий пробор, а над широкой челюстью топорщатся такие же седые усы.

– Вы простите мне такое вмешательство, – продолжил тот, – но мне стало любопытно, знаете ли вы, что кухня здесь не так хороша, как бывало. Уже некоторое время я избегаю трапезничать в Хартуме.

– Последний раз я ел здесь в прошлом году на этой же неделе, – сказал Дэнис, – и замечаний у меня не возникло.

– Превосходно, – откликнулся Давенант, глядя на Дэниса так, словно молодой человек его чем-то сильно восхитил. – В таком случае, и если вы ничем более не заняты, можем ли мы поговорить?

– Я ничем больше не занят, – сказал Дэнис. Вообще-то он предпочёл бы поужинать в одиночестве, но привычка подчиняться приказам начальства (а Давенант, несомненно, в некотором смысле мог таковым считаться) пересилила. – Расскажите для начала, откуда вам известно моё имя.

– О, так уж получилось, – сказал Давенант. – Были дела в министерстве колоний. Видишь лицо и имя, отсылаешь документ, но не забываешь. Это часть работы.

Значит, он государственный служащий, какой-нибудь инспектор. У Дэниса неприятно засосало под ложечкой, словно при встрече с преподавателем в баре. Вечер начался неудачно.

– Наверное, к ужину здесь толпа соберётся, – сказал он.

– Я зарезервировал столик в тихом уголке, – отвечал улыбающийся собеседник, поднимая бокал перед Дэнисом.

Кухня оказалась превосходной, а сэр Джеффри Давенант – превосходным рассказчиком, и ему было чем поделиться. По всей вероятности, скучные обязанности инспектора колониальной службы не входили в круг его дел, хотя чем именно он занят, Дэнис определить не смог. Казалось, он «имеет отношение к», «сотрудничает с» или «соприкасался в прошлом с» половиной имперского истеблишмента. В глазах Дэниса он сделался живым символом той удивительной картины, о которой размышлял молодой человек непосредственно перед тем, как сэр Джеффри впервые обратился к нему.

– Итак, – сказал сэр Джеффри, наполняя бокалы из бутылки южноафриканского кларета (ради одной бутылки, заявил он, можно и поступиться патриотическими чувствами), – итак, проведя несколько месяцев в скитаниях по Центральной Азии и найдя своим силам те или иные полезные применения, я собирался вернуться в Садию. Тибетскую границу я пересекал под видом монаха...

– Монаха?

– О да. Я потерял всё, что при мне было, в Маньчжурии, и мне не составило никакого труда прикинуться бедняком. В молитвенном колесе у меня была припрятана пачка рупий, а ещё плёнки и компас. Моё колесо крутилось не так проворно, как у коллег, но велика ли печаль? После приключений слишком обыденных, чтобы их здесь описывать, лавин и тому подобного, я достиг монастыря в Рангбоке, что на старом маршруте к Эвересту. Я был, можно сказать, на грани истощения. Немного отдохнув и восстановив силы, я задумался о дальнейшем продвижении. как вдруг появился гонец с телеграммой от моего начальства в Чэнду. ПРЕДУПРЕДИТЕ ДАВЕНАНТА ТЧК РЕЗНЯ В САДИИ ТЧК гласила она. Старик тогда славился своей лаконичностью. В данном случае толку от неё было особенно мало, ведь в телеграмме не говорилось даже, кто кого вырезал и по какой причине. – Он приподнял серебряную крышку с блюда и обнаружил, что под нею пусто.

– Наверное, это было очень давно, – проговорил Дэнис.

– О да, – льдисто-голубые глаза Давенанта посмотрели на Дэниса. – Достаточно давно. Отличное карри. Немногим хуже, чем в лондонском «Вирасвами», а там, как ни странно, оно лучшее на свете. Кофе?

После кофе, а также бренди и сигар, истории сэра Джеффри стали перемежаться раздумьями о жизни. Как ни приятно было общество этого человека, а Дэнису не удавалось отделаться от ощущения, что все рассказы сэра Джеффри в каком-то смысле заучены, преследуют цель его развлечь или, возможно, просветить, подвести к чему-то, но молодой человек по-прежнему понятия не имел, почему выбрали именно его.

– Меня забавляет, – говорил сэр Джеффри, – неискоренимая в человеческой природе склонность полагать, что дела могли пойти так, а не иначе. Прежде всего в личной жизни: можно было выбрать тот маршрут, а не этот, избежать того или иного происшествия, там нажать, тут попустить – о, если бы только знать! Об истории мы тоже склонны рассуждать без устали: что было бы, если бы... Мир вечно кажется нашему сознанию ковким и гибким, или, во всяком случае, таким предстаёт в нашем воображении.

– Странно, что вы об этом заговорили, – произнёс Дэнис. – Как раз перед тем, когда вы впервые обратились ко мне, я задумался о том, сколь надёжным, прочным, реальным мне кажется мироздание. И, если вы не возражаете против вмешательства в ход ваших мыслей... вы так и не сказали мне, откуда знаете моё имя, почему сочли меня достойным собеседником для столь восхитительного ужина.

– О, дорогой мой мальчик, —Давенант поднял сигару, словно прикрываясь от обвинений в умысле.

– Не верится мне, что это была случайность.

– Дорогой мой мальчик, – проговорил Давенант изменившимся тоном, – конечно же, нет, никакая это была не случайность. Я всё объясню. Не прыгайте с поезда мыслей. Имейте терпение, пока он тащится.

35

Дэнис замолчал и пригубил кофе, почувствовав, как на лбу выступает пот.

– История, – сказал сэр Джеффри. – О да. Разумеется, мы не сравниваем миры вероятности, изобретённые нашим сознанием, с реальным миром, где обитаем сами: они не столь детализированы и не так богато украшены. Вместе с тем... они почему-то кажутся нам лучше. Предпочтительнее. Быть может, романист – лишь выразитель универсального желания изменить форму вещей, выражаясь словами Хайяма, «всё стереть с неё и написать сначала», «изгнать из мира печаль навсегда», «чтоб радость головой до неба доставала». Эгоист постоянно проделывает подобное с собственной жизнью. Мечта проделать подобное с историей, как мне представляется, есть не более чем игра ума, но в таком качестве доставляет известный спортивный азарт. Существуют правила. В подходящем мире можно быть более объективным. – Казалось, он погрузился в глубокие раздумья. Посмотрел на кончик сигары; та погасла, но сэр Джеффри не спешил снова разжечь её.