Текст книги "Порядок вековой"

Автор книги: Джон Краули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

6
Статуя мальчика-Давида на углу Гайд-парка

Выпадают дни, когда мне кажется, что я действительно помню, и дни, когда я не помню ничего, и дни, когда я помню лишь, что иногда вспоминаю. И дни, когда мне кажется, что я узнаю кого-то вроде себя: человека, идущего размеренным шагом по Стрэнду или Бонд-стрит, с «Таймс» под мышкой и сложенным зонтиком, человека не без военной выправки, седоусого (старше, чем он был, когда я, кажется, с ним познакомился, но ведь и я сам, конечно, стал старше), с несмываемым загаром от далёкого солнца на щеках. Я не пытаюсь поймать его взгляда, или он моего, но с трудом подавляю желание перехватить его, остановить, спросить... Потом я задумываюсь (если успеваю вспомнить), не пишет ли он тоже по вечерам хронику, не составляет ли свою историю, которую допустимо рассказывать в любом направлении, начиная с любого момента, на пути в лес, растущий из моря.

Больше я не стану заглядывать в эту составленную мной хронику. Я должен лишь завершить её.

Меня зовут Дэнис Уинтерсет. Я родился в Лондоне в 1933-м, единственным сыном врача с Харли-стрит, и самое раннее моё воспоминание относится к слезам на щеках моего отца во время операции; он только что услышал новость о крушении дирижабля К101 при первом перелёте и гибели всех пассажиров^{5}.

Мы тогда жили над отцовской клиникой, в маленьком доме, детскую комнату которого я отчётливо помню, хотя меня увезли из Лондона в деревню с другими детьми, когда мне было только шесть, а здание разрушила бомба в 1940-м. При падении стены убило мою мать; отец в тот день был на дежурстве скорой помощи в Ист-Энде и не пострадал.

Он толком не понимал, как со мной себя вести, и я сам не понимал, как мне быть; всю жизнь я разрывался между желанием постичь, чего от меня ожидают близкие и любимые, и пониманием, что в действительности я этим заниматься не желаю. Окончив университет, я решил (отец такой перверсии сочувствовать не мог) податься на службу в министерство колоний. Для отца было непостижимо, на кой мне эта совершенно бесперспективная (по общему мнению, если не считать допотопных полковников и любителей переписываться с редакцией «Таймс») стезя. Я тоже не мог объяснить. Как предположил впоследствии психоаналитик, я выбрал её именно потому, что этот выбор никому не понравился бы. Это объяснение со временем перестало меня устраивать.

В послевоенном десятилетии Империя переживала диковинный поздний расцвет, министерство по делам колоний бурлило лихорадочной жизнью, тысячи моих коллег отправлялись на места службы. Колониальный департамент разбух до невиданных за десятки лет размеров, многие офицеры, слишком привыкшие к армейскому быту, завербовались туда, а ещё – молодые и несмышлёные, вроде меня. В итоге я оказался младшим сотрудником переходной команды в центральноафриканской стране, которую здесь называть не стоит; мы пытались навязать новому туземному правительству как можно больше черт цивилизации в виде парламента, дисциплинированной армии, дипкорпуса и судебной системы.

Мы не слишком-то преуспевали. Институты, без которых британцы себе не мыслят цивилизованной жизни, для многих африканцев (и они не стеснялись мне этого объяснять) были чем-то вроде изысканных коробочек из-под печенья от «Фортнам-энд-Мэйсон», расписанных в японском стиле; они часто встречаются в африканских краалях, поскольку местные вожди и шаманы обожают туда свои талисманы складывать. Почти сразу посте прибытия стало ясно, что главнокомандующий армией недоволен темпами преобразований и никакой нужды в специальном обряде перехода к африканскому, то бишь его собственному, стилю управления не ощущает. Единственное, чего наша комиссия могла надеяться достичь, это эвакуировать из страны как можно больше британцев без кровавой бани.

Но даже это оказалось непростой задачей. Мы, люди молодые, насилу втолковывали пожилым плантаторам, что защищать их земли от конфискаций будет некому, что по законам нового государства им палку воткнуть некуда, что, как бы ни любили их слуги и работники, а лучше бы собирать пожитки, да так, чтобы в несколько маленьких фургонов всё поместилось. С другой стороны, приходилось успокаивать торговцев и алмазодобытчиков, заверяя, что при желании они вполне могут нажиться на закрытии границ, вот только результаты этого не поддаются надёжному прогнозированию.

Однажды вечером, сильнее обычного уверенный, что никому из британцев, за которых я отвечал, не удастся покинуть страну живым (и что они этого вряд ли заслуживают), я стоял в баре «Плантатор», недавно переименованном в клуб «Республика», потягивал джин с вермутом (тоник уже неделями не подвозили) и слушал мерный шелест вентиляторов. Завсегдатай из местных, с которым я был шапочно знаком, приветствовал меня взмахом руки; я кивнул и снова погрузился в свои мысли. Спустя миг он оказался рядом со мной.

– Извините, – сказал он, – можно вас отвлечь на минутку?

Выражение его лица было чрезвычайно комичным, а может, это мне так через пелену усталости показалось. Он терпеливо выждал, пока я перестану хохотать, и заговорил снова. Его звали Росси, и он много лет провёл в Африке, где брался за любую работу. Он был из тех англичан, которые не загорают до коричневого оттенка, а лишь до грязно-серого, глаза у него вечно слезились, веки воспалялись, больно смотреть было.

– Я к вам обращаюсь по просьбе одного человека, которому нужна ваша помощь, – сказал он наконец.

– Я помогу, чем смогу, – ответил я.

– Он тут давно живёт, в этой стране, – сказал он, – подзадержался, хочет покинуть.

– В такой ситуации оказались многие, – ответил я.

– Не совсем.

– Как его зовут? – сказал я, вытаскивая записную книжку. – Я передам в комиссию его обращение.

– В том-то и дело, – Росси придвинулся ко мне. На другом конце бара громко захохотала компания, состоявшая из огромного негра с очень чёрной, блестящей до синевы кожей – он был недавно произведён в ранг фельдмаршала, – и двух полковников, британцев, невысоких и тощих. Они смеялись в унисон с фельдмаршалом, хотя не так громко, как он, и зубы у них были не такие крупные и белые.

– Он сам хочет вам назвать своё имя, – произнёс Росси. – Я только передаю его сообщение. Он хочет увидеться с вами, поговорить с вами. Я сказал, что передам. И всё.

– Чтобы сказать нам?..

– Не вам. Не всем вам. Только вам одному. Вам одному.

Я отпил тёплой ароматной жидкости, но она застряла у меня в горле.

– Мне?

– Он меня попросил, – с нарастающим нетерпением сказал Росси, – чтобы вы к нему приехали и увиделись с ним. Это недалеко. Он хотел только с вами поговорить, ни с кем больше. Он сказал, чтобы я настоял на этом. Он сказал, чтобы вы приехали один. Он пошлёт своего слугу. Он сказал никому больше не говорить.

Я мог себе представить много причин, по которым человеку бы хотелось пообщаться с комиссией тет-а-тет, но ни одной – для разговора только со мной. Пожав плечами, я согласился. Росси, по впечатлению, тут же выбросил задание из головы, потёр красное лицо и заказал нам выпивку. Когда её принесли, мы уже обсуждали гениальный план имперских чинуш сделать молодую республику самодостаточной: ясно было, что ни хрена из этой затеи не получится.

Я тоже выбросил из головы эту просьбу – и так преуспел в том, что когда палящим безветренным днём туземный мальчуган разбудил меня, я потерялся в догадках, зачем.

– Ты вообще кто такой? Ты что в моём бунгало делаешь?

Он только смотрел на меня сверху вниз, словно тоже не представлял себе, с какой стати я перед ним нахожусь. Я перешёл на его родной язык, но тоже не добился ничего обнадёживающего. Наконец он отступил к двери, явно приглашая следовать за ним. Я так и поступил, с неприятным ощущением припоминая забытую обязанность. Он остановился снаружи, у моего «лендровера», всем видом показывая, что готов залезать в салон.

– Хорошо, – сказал я, – ну хорошо. – Я забрался на водительское сиденье. – Показывай дорогу.

От города ехать было около часа: низенькое бунгало, обшарпанное и старое, охряная дымка жаркого дня, небольшая табачная плантация, несколько пыльных голов скота. Я вылез из «лендровера», и он не поздоровался со мной, но остался стоять в тени на крыльце, совершенно неподвижно, как если б уже давно ждал там. Я приблизился к дому, и он отступил. Я вошёл, и он оказался спиной к москитной сетке, так что солнце подсвечивало фигуру сзади. Это, видимо, было осознанным выбором. Я видел, что он улыбается, странной и нетерпеливой улыбкой.

– Я долго ждал вас, – сказал он. – Я не стыжусь в этом признаться.

– Я приехал, как только смог, – ответил я.

– Понимаете ли, я ведь не мог наперёд знать, прибудете ли вы, – сказал он.

– Ваш мальчишка был весьма настойчив, – сказал я, – а до него этот Росси.

– Я имею в виду Африку. – Голос его был мягким, суховатым и беззаботным. – Здесь для этого причин с каждым годом всё меньше. Я часто размышлял. Фактически, мне кажется, и дня не прошло в этом году без таких раздумий. – Продолжая держаться спиной к подсвеченным снаружи окнам, он переместился к скрипнувшему плетёному диванчику и сел на край. – Вы хотите выпить, – произнёс он.

– Нет.

Комната была завалена бытовым мусором африканского фермера-холостяка: пустые жестянки из-под парафина, бутылки, инструменты, катушки, запчасти для двигателей. Он не глядя сунул руку за спину и заученным движением извлек бутылку.

– Я пытался рассуждать рационально, – сказал он, наливая из неё. – По мере того, как шло время и дела здесь ухудшались. Я преисполнялся уверенности, что башковитому молодому человеку тут делать нечего. И всё же я не мог знать наверняка. Не мог знать, посетит ли вас определённый импульс... откуда угодно. Я даже подумывал вам написать. Однако я понятия не имел, простимулирует вас это приехать или отвратит.

Я тоже сел. Я чувствовал холодный пот, проступающий на затылке и тыльных сторонах ладоней.

– Потом, – произнёс он, – когда я услышал о вашем приезде, я... честно говоря, испугался. Я не знал, что и думать. – Он сдул муху с ободка стакана; к напитку он не притрагивался. – Вы понимаете, тут какое дело, – продолжил он, – это противоречит правилам. Нам... мне и... нам с вами нельзя встречаться.

Наверное, он спятил, подумал я, и в то же мгновение меня захлестнуло чувство дежавю; я его всегда ненавидел, оно у меня вызывало кошмарные ощущения. Я с трудом собрался, чтобы ответить писано и непреклонно. Вытащил записную книжку и карандаш.

– Боюсь, я потерял нить беседы, – сказал я, надеясь, что это прозвучит резко. – Наверное, лучше было бы вам представиться.

– О, – протянул он, снова улыбнувшись безразличной улыбкой. – пожалуйста, оставьте этот самый трудный вопрос на потом.

Я испытал неожиданное абсурдное (насколько мне в тот момент представлялось) сочувствие этой чудаковатой развалине в облике человека, чьи глаза выдавали быстрый спокойный ум.

– Ну что ж, – отозвался я, – тогда начнём с другого, о национальности. Вы, как я понимаю, британский подданный.

– Гм, да.

– А доказательства у вас есть?

Он не ответил.

– Паспорт?

Нет.

– Военный билет? Свидетельство о рождении? Какие-нибудь другие бумаги?

Нет.

– Связи и знакомые в Британии? Родственники? Кто-нибудь, способный поручиться за вас, вытащить вас отсюда?

– Нет, – произнёс он, – никого нет. За исключением вас. Придётся вам это сделать.

– Ну, держитесь, – сказал я.

– Не понимаю, почему для меня это так важно, – сказал он, резко поднявшись и отойдя к окну. – Но я обязан. Я обязан вернуться. Я себе как представлю... умирать здесь, потом быть похороненным здесь, у меня душа в пятки уходит от ужаса. Я обязан вернуться. Хотя я и этого тоже боюсь.

Он отвернулся от окна, и в резком боковом свете позднего послеобеденного часа профиль его обрёл отчётливо знакомые черты.

– Скажите, мать и отец, ваши мать и отец, – проговорил он, – они живы?

– Нет, – ответил я. – Они умерли.

– Очень хорошо, – сказал он, – очень хорошо, – но казалось, что ему стало очень нехорошо.

– Тогда я расскажу вам мою историю.

– Да, лучше бы вам наконец обременить меня ею.

– Это долгая история.

– Неважно. – У меня возникло ощущение, что меня, подобно Синдбаду, поместили в обстоятельства, когда лучше слушать и держать при себе мнение насчёт собеседника, однако первые же слова ходячего призрака не оставили мне такого шанса.

– Меня зовут, – произнёс он, —Дэнис Уинтерсет.

За годы, имевшиеся в моём распоряжении для раздумий об этом, я пришёл к выводу, что он, скорее всего, говорил правду, и что импульс откуда-то (из предыдущей версии настоящего, из более раннего варианта этих обстоятельств) должен был оказывать давление на мою жизнь. Я выбрал министерство по делам колоний и оказался в Африке, да не просто в Африке, а в этой определённой стране: нет, никакая это была не случайность, как, стоило полагать, сказал однажды сэр Джеффри Давенант.

Долгие послеобеденные часы, там, куда я, вероятно, так или иначе прибыл бы в любом случае, я сидел и покрывался потом, слушая его повесть. Хотя, конечно, мне не сразу удалось прислушаться, слишком невероятно всё это было: встреча в Хартуме через несколько месяцев и несколькими десятками лет ранее в прошлом; Клуб за пределами систем отсчёта; аппаратура Лэста. Было похоже, что передо мною безумец, подчиняющий свои фантазии некоей непостижимой логике, бессмысленной, словно ревущий стрёкот насекомых снаружи. Я начал внимательно прислушиваться лишь после того, как стареющий плантатор, человек, возрастом превосходящий уже моего дедушку, поведал об одном своём... моём... нашем поступке детства, тайном, тривиальном и вместе с тем настолько постыдном, что даже сейчас не нахожу я в себе сил рассекретить его; и знать о том мог только Дэнис Уинтерсет.

– Итак, – произнёс он, потупясь, – итак, теперь вы мне наверняка верите. Вы меня выслушаете. Мир не таков, каким вы его мнили, но и не таков, каким мнил его я в вашем возрасте. Я расскажу вам, почему это так, и понадеюсь, что мой рассказ в череде себе подобных станет последним.

И тогда я узнал, как он очутился на дороге, ведущей к Грооте-Шууру, тем вечером в 1893-м (был он тогда, конечно, молодым человеком, двадцати трёх лет), с револьвером «Уэбли» в нагрудном кармане, тяжёлым, словно сердце; изумление и страх отягчали его так, что он буквально шатался. Тропический костюм, который он вынужденно надел, был чудовищно жарким: жилет и рубашка с жёстким воротничком, пробковый шлем, тяжеленный, словно корона. Подойдя к резиденции, он услышал устрашающий рёв львов из вольера: надо полагать, больших кошек в тот момент как раз кормили.

Дом был большой и неустроенный, видимо, совсем новый, деревья ещё не разрослись, лишённые аромата цветы – гортензия, бугенвиллея, канна – только начинали затягивать огромные пространства; несколькими десятками лет позднее, когда он в последний раз видел это здание, растительность буквально душила его в своих объятиях.

– Родс лично встретил меня у порога – так получилось, что он в тот миг как раз выходил на вечернюю прогулку, – и приветствовал, – сказал мой собеседник. – Мне кажется, больше всего в Сесиле Родсе впечатляла самая труднозаметная его черта: полное отсутствие самомнения. Был он наименее самовлюблён среди всех известных мне людей; не чужд показухи, но внутренне целостен, как только что снесённое яйцо, если прибегнуть к старой французской присказке.

«Дом в вашем распоряжении», сказал он мне. «Делайте всё, чего душа пожелает. Мы тут специально переодеваться к ужину не приучены; слишком многие гости привыкли в шортах разгуливать, сами понимаете. Кое-кто сейчас в большом зале в крикет играет. Не обращайте на них внимания».

Я мало что помню из событий того вечера. Я бродил по резиденции: огромные шкуры животных, тяжёлые тиковые балки, бронзовые канделябры. Я заглянул в библиотеку, полную специально отпечатанных и переплетённых классических трудов: Родс заказал их в книжном магазине «Хэтчардс». Все источники, на которые опирался Гиббон, когда составлял Историю упадка и разрушения Римской империи. Все до единого, по приказу Родса, были собраны здесь.

Ужин продолжался долго и в непринуждённой обстановке, присутствовали только мужчины: Родс не держал служанок. Бурное веселье и залихватские тосты по случаю успешного рейда в Матабелеленд и основания форта, новости о котором поступили лишь на той неделе; Родс во главе стола, однако, производил впечатление спокойное до меланхоличности, ибо многие его близкие товарищи участвовали в экспедиционной вылазке, и он по ним, вероятно, скучал. Я помню, как в одном эпизоде обсуждение перекинулось на Америку. Родс заметил, что если бы мы (он, конечно, говорил об Империи) не потеряли Америку, мир на земле был бы обеспечен навеки. С ним никто не спорил.

«Навеки», проговорил он. «Вечный мир».

И его бледные оматовевшие глаза увлажнились.

Я не помню, как справился с застольными разговорами, как поддерживал беседу на совершенно незнакомые мне темы. Возможно, помогало то, что я, по легенде, лишь недавно прибыл в Африку, хотя один из удальцов Родса, услышав от меня это заявление, с подозрением воззрился на мои загорелые руки.

Как только смог, я ускользнул с устрашающей вечеринки, которую затеяли было те, кто до сих пор не опьянел. Взмолившись об отдыхе, я добился того, чтобы мне показали мою спальню. Я стянул проклятую рубашку с воротничком и галстуком, что стоило мне известных усилий, и в одежде лёг на постель. Мне было тревожно и ужасно одиноко. Наверное, вы можете себе вообразить, о чём я думал.

– Нет, не думаю, что могу, – проронил я.

– Ах так? Ну что ж. Неважно. Я, вероятно, наконец задремал, поскольку, когда в какой-то момент после полуночи я открыл глаза, в дверном проёме маячила фигура, которой там прежде не было, Родс. Он держал в руке свечу.

«Вы спите?» мягко спросил он.

«Нет», ответил я. «Я не спал».

«Мне тоже не спится», сказал он. «Но я и без того сплю мало». Он сделал ещё шаг в комнату. «Вам бы стоило выйти наружу, посмотреть на небо», добавил он. «Зрелище впечатляющее. Когда подниметесь, скажете».

Я тут же встал и пошёл за ним. Он был без костюма и рубашки с воротничком, в тапках. Одна кнопка на широкой манжете расстегнулась, и я едва удержался, чтобы не застегнуть её. На чёрные и белые половицы холла ложились косые бледные блоки звёздного света, и в мерцании свечи казалось, что огромные головы чучел на стенах шевелятся. Я заикнулся насчёт размеров резиденции.

«Я так велел архитектору», ответил Родс. «Я попросил построить что-нибудь большое и простое, варварское, если угодно». Пламя свечи затанцевало перед ним. «Простое. Правда всегда проста».

Шахматный порядок половиц сохранялся до широких дверей веранды, ступа, как называли эту часть дома старые голландские поселенцы. В передней части ступа большие колонны разграфляли ночь на клетки звёздных скоплений, посаженных плотно и близко, точно виноградины. Издалека донёсся долгий, словно болезненный, вопль: пробудился лев.

Родс облокотился на парапет, выглянул на покрытые таинственным мраком склоны лужаек за ступом.

«Хорошие вести из Матабелеленда, от тех ребят», сказал он слегка завистливо.

«Да».

«Будем молить Бога, чтобы всякие беды обошли их стороной».

«Да».

«Замбезия», проговорил он спустя миг. «Как вам это?».

«Простите?»

«Я о названии страны, которую мы здесь построим. Страна за Замбези».

«Это неплохое название».

Он надолго замолчал. Небо налилось бледным пыльным зодиакальным свечением.

«В Лондоне должны будут сказать так», произнёс он. «Родс покорил для Империи страну крупней Европы, нам это не стоило и шести пенсов, но мы её сохраним, а Родсу останется участок шесть футов на четыре».

Голос его был лишён горечи. Он отвернулся от парапета и посмотрел на меня. На «Уэбли», нацеленный в него. Я умостил свою (дрожавшую) правую руку на левом предплечье и поднял перед собой.

«Зачем?» произнёс он. «Бога ради, зачем?».

«Взгляните», сказал я.

Он медленно отвёл от меня взгляд и снова повернулся. На лужайке, на расстоянии, которое в иллюзорном зодиакальном гнете, казалось, не превышало длинного прыжка, неподвижно стоял лев.

«Револьвер его не остановит», сказал я, «но отвлечёт. Если вы спокойно пройдёте в дверь за моей спиной, я смогу последовать за вами».

Родс попятился от парапета, не проявляя ни спешки, ни паники, и проследовал мимо меня в дом. Лев, казавшийся охряным в синем сумраке ночи, покосился на него с характерным львиным выражением тревожного одиночества и перевёл взгляд на меня. Мне померещилось, что я обоняю запах зверя. Я заметил движение в рощице за его спиной и подумал было, что лев этот мне тоже примерещился, или всё это происходит во сне, ибо он не обратил внимания на эти звуки: треск ветки, негромкий шум голосов. Однако спустя время он обернулся и взглянул туда. Я различил фигуру смотрителя зверинца в кавалерской шляпе и с ружьём, а ещё – негров с ловчими сетями и копьями: они проворно брали сбежавшего льва в кольцо. Я постоял ещё немного, держа его на прицеле, но в конце концов тоже отступит в дом.

В комнатах зажигается свет, слышались голоса: лев на лужайку не каждую ночь забредает. Родс стоял и смотрел, но не за окно, а на меня.

Испытывая глубокое смятение, я неловко засунул «Уэбли» в карман (я ведь знал, зачем мне его выдали изначально, а он – нет) и только после этого встретился взглядом с Родсом.

Я никогда не забуду выражения бледных глаз: экзальтация, изумление, граничившее с благоговением.

«Дважды за один день», проговорил он, «вы спасали меня. Вы, наверное, посланы ко мне. Я теперь уверен, что вы посланы».

Я стоял и смотрел на него, охваченный ужасом, которого, клянусь Богом, не хотел бы больше испытать никогда. Я понимал, что это означает: я упустил нужный момент, и возврата не было. Мир на мгновение раскололся, я и мои спутники провалились в трещину, в это место и время, а затем она сомкнулась надо мной бесшовно, бесследно. У меня никого и ничего не осталось; не осталось аппарата Лэста в отеле «Маунт-Нельсон»; не осталось Дружества, которое бы меня спасло, ведь я вычеркнул его из истории. Я был совсем один.

Родсу, конечно, ничего этого известно не было. Он прошёл через холл ко мне медленными шагами, точно паломник перед святыней, и вдруг обнял: крепкой медвежьей хваткой. А знаешь, что он сделал потом?

– Что он сделал?

– Он взял меня за плечи и отстранил на расстояние вытянутой руки. Он настоял, чтобы я задержался в доме. В общем, он предложил мне работу. Пожизненную, если таково будет мое желание.

– И как ты поступил?

– Я согласился. – Он осушил свой стакан и налил снова. – Я принял приглашение. Собственно, а куда мне было деваться?

На бунгало, в котором мы сидели, опускались густые сумерки, день торопился укрыть лицо своё от этой истории.

– Если не сложно, – проговорил я, – налей и мне тоже. Вот теперь я чувствую, что хочу выпить.

Он встал, отыскал второй стакан, вытащил оттуда ссохшийся трупик жука и наполнил из бутылки.

– Меня всегда поражало, – произнёс он, – как разум человеческий с молниеносной скоростью придумывает объяснения – вполне рациональные, но совершенно ошибочные – необъяснимым происшествиям; я неоднократно наблюдал этот процесс. Я тут же исполнился уверенности, что лев, сбежавший из Родсова зверинца, появился на лужайке у Грооте-Шуура в то самое мгновение, когда я попытался, но не смог себя принудить, убить Сесила Родса. Я всё ещё вижу того большого кота в бледном зодиакальном свете. И тем не менее я не уверен окончательно, так ли это было, или то всего лишь услужливо подсунутое моим мозгом объяснение тому, что объяснения иметь не может, немыслимому. Я удовлетворен объяснением (у меня была впереди вся жизнь, чтобы раздумывать на эти темы), что перехватить самого себя на пути в прошлое или будущее невозможно, что это враньё, выдумка Дружества ради сбережения себя от гибели, гибели, которая, однако ж, была неминуема.

– Но, – продолжил он, – мне иногда снится, как я лежу на постели в Грооте-Шууре, и ко мне входит человек, не Родс, но другой, человек в чёрном пальто и котелке, и я смотрю в его лицо, словно в прогнившее зеркало, и он рассказывает мне невероятные вещи.

А ещё я знаю, что львиного вольера в Грооте-Шууре не было. Родс хотел его обустроить, запланировал, но так и не осуществил этого намерения.

Летом того года Родс – жив-живёхонек – отправился в Пондоленд, чтобы добиться концессии от неуступчивого вождя по имени Сикгау. Дэнис Уинтерсет – тот, который мне рассказывал эту историю – сопровождал его.

– Родс вывел Сикгау на кукурузное поле, где мы предварительно, по его приказу, установили пулемёт Максима. Родс и вождь постояли мгновение на солнце, и Родс дал знак; мы несколько секунд обстреливали посевы из пулемёта и скосили большую часть кукурузы. Когда воцарилось молчание, вождь остался стоять недвижим. Родс мягко обратился к нему: «Видите? Вот это произойдёт с вами и вашими воинами, если вы продолжите создавать нам проблемы».

Мне такая стратагема показалась убедительной и, пожалуй, гуманной. Сработало. Впоследствии, однако, пришлось нам применять пулемёт Максима против людей, а не только посевов. Родс понимал, что матабеле так или иначе придётся усмирять, иначе все труды по созданию государства белых к северу от Замбези обессмыслятся. Мы нашли предлог вмешаться в свару матабеле с машона и вскоре развязали полномасштабный конфликт с матабеле. Туземцы сражались храбро, до ужаса храбро; они, в конце концов, были первоклассными воинами и не без оснований полагали, что натиску их копий никто в тех краях не сможет противостоять. Помню, как они накатывали на пулемёты волна за волной, а мы косили их, словно урожай кукурузы, они падали, и накатывала следующая атака. Сердце разрывается. Молишь, чтобы они это прекратили, не ходили больше в атаку, а они прут и прут. Снова и снова они накатывали, снова и снова мы косили их. О, эти озадаченные, смятенные лица. Никогда позабыть мне их.

И, Господи, какую чухню потом несли газетчики, славословили мужественную южноафриканскую полицию, выстоявшую под натиском многократно превосходящих разъярённых туземцев! Единственный, кто видел, как обстояли дела в действительности, – автор того идиотского стишка. Беллок, если правильно помню. Ну, ты должен знать. «В любых невзгодах выручает нас Максим, и ничего тем неграм не поделать с ним». Всё очень просто. Как любил говаривать Родс, правда всегда проста.

Он вытащил из кармана большой носовой платок и промакнул им лицо и глаза. Конечно, стояла жара, но мне показалось, что он плачет. Проливает слёзы лени.

– В той войне с матабеле я встретил доктора Джеймсона, – продолжал он. – Леандра Старра Джеймсона. Ни до, ни после не встречал я человека (а мне доводилось знавать многих хитроумных и извращённых людей), которого бы возненавидел так остро и с первого взгляда. Я, конечно, почти ничего о нём не знал; он был уже давно мертв и неизвестен в том году, каким его помнил я в своем бывшем прошлом, в единственной известной мне версии тех событий. Джеймсон проявил себя большим поклонником пулемёта Максима. Он захватил с собой несколько штук в трансваальский рейд 1896 года, рейд, повлёкший войну с бурами, уничтоживший репутацию Родса, положивший начало упадку Империи. И мне довелось это увидеть. Идиот.

К счастью, в самой той войне я участия не принимал. Я был на севере, помогал прокладывать железную дорогу Кейптаун-Каир. – Он усмехнулся, показалось даже, что сейчас расхохочется, но этого не произошло; он только снова утёр лицо. Такое впечатление, подумал я, словно он у меня на допросе и повествует обо всём этом под угрозой дыбы или избиения полицейской дубинкой. Если честно, я мечтал уже, чтоб он заткнулся. Но я не смел вымолвить и слова.

– Я возмещал недостаток инженерного опыта смутными воспоминаниями о том, когда и где однажды предстоит пролегать этой дороге. Телеграфная линия уже достигла Уганды; следующая остановка была намечена в Вади-Хайфе. С рельсами не так нее просто. Я стал кем-то вроде скаута, разведывал местность, вел переговоры с вождями. Пулемёт Максима мне в этом, безусловно, помогал. Я как следует освоился с этим оружием.

Повисло новое молчание, выдававшее очередной приступ внутренней борьбы. Мне представлялось, что он хочет, но не осмеливается, сказать: Я совершил то, чего не должен был совершать, а того, что должен был, не совершил.

– Родс заплатил пять тысяч фунтов либеральной партии, чтобы они не покидали Египта, ибо там его железную дорогу предстояло вывести к морю. Но потом, конечно, план всё равно развалился, и произошло это в Германской Танганьике. Никакой дороги из Кейптауна в Каир. Влияние Германии в мире усиливалось, немцам нужна была собственная империя. Родса это подкосило. К тому времени я сделался профессиональным железнодорожником. Несуществующая Угандийская железнодорожная компания с радостью наняла меня: я, знаешь ли, пользовался уважением среди негров... Наверное, каждая миля дороги, прокладываемая через джунгли к побережью, отмечена костями: чума крупного рогатого скота, лихорадка, набеги нанда. То и дело мы вешали захваченных воинов нанда на телеграфных столбах, в назидание остальным. Когда железная дорога пришла в Момбасу, я был уже пожилым человеком. А Сесил Родс умер.

Умер от старой сердечной хвори, которая, собственно, и заставила его податься в Африку. Он дышать не мог в ужасающе жаркое лето 1902 года; такой жары не помнили старожилы. Он бродил по комнатам Грооте-Шуура, пытаясь перевести дух. Лежал в сгущавшихся сумерках кабинета и не мог дышать. Его попытались переселить в приморский коттедж, поместили лёд между потолком и железной крышей, остужая воздух: весь день махали индийскими опахалами. Он вдруг решил, что возвращается в Англию. В Англии апрель, апрельские дожди. Холодная весна, казалось Родсу, исцелит его. Для него на борту лайнера компании «Р&О» оборудовали специальную каюту, с электровентиляторами, охладительными трубками и кислородными баллонами.

В день отплытия он скончался. Его погребли в Матобо, на месте, которое он выбрал сам. Лицом к северу.

Он выразил желание, чтобы героев матабельской войны погребли там вместе с ним. Я тоже мог бы там покоиться, но не думаю, что моё имя найдётся в списках участников конфликта. Я думаю, что моего имени в истории вообще не отмечено; ни в справочниках Угандийской железной дороги, ни в реестре постояльцев отеля «Маунт-Нельсон» за 1893 год. Я так и не отважился проверить.

Этого я не понял, хотя почувствовал холодную дрожь между лопаток.

Он пояснил, что Исходную Ситуацию нельзя вернуть, но можно примерно восстановить, ведь один за другим приходили моменты, когда Дружество должно было вмешаться – и не вмешивалось. Исходная Ситуация секунда за секундой восстанавливалась, и все его приключения в прошлом уходили в область неистории, пока новое будущее опережающими темпами затирало его старое прошлое.