Текст книги "Порядок вековой"

Автор книги: Джон Краули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

– Да.

– И каков будет ваш ответ?

Временный президент не подготовил ответа на этот вопрос, поэтому смолчал. Он чувствовал себя одновременно отяжелевшим и бестелым. Не без усилий он поднялся из кресла и пересёк застеленную полинявшим турецким ковром комнату, направляясь к высокому окну.

– Пожалуйста, покиньте мой дом, – сказал Маг, тоже поднявшись. – У меня этой ночью будет много дел... если миру суждено прекратить своё существование.

– Куда же мне направиться?

– Вас найдут. Думаю, ждать недолго.

Он не оглянулся, покидая комнату.

Временный президент отстранил тяжёлую штору, которую задёрнул раньше драконид. Куда же мне направиться? Он посмотрел на площадь, в такой поздний и дождливый час совершенно пустынную. Неправильных очертаний перекрёсток трёх улиц, мокрая мостовая, булыжники блестят, словно снесённые яйца. Место это явно старое, окна выходили на него не меньше двух веков – и ничто не давало оснований предполагать, что три улицы не пересекались здесь гораздо раньше.

Однако всего лишь за несколько десятков лет до этого момента, когда временный президент в последний раз шёл по городу за пределами «Благотворительного восточного общества», перекрёстка тут не было. Тогда город этот был Лондоном; не так сейчас. Три этих улицы и булыжники в 1983-м тут отсутствовали; в 1893-м тоже. Однако в какой-то момент двадцать первого (?) века появились. Казалось, однако, что они тут расположены со времён незапамятных, знакомы каждому обитателю этой части города, как и, между прочим, временному президенту, на них смотрящему. В каждом из двух освещённых газовыми рожками ресторанчиков на двух углах площади присутствовал мужчина в мягком кепи, держал в руке стакан и без всякого удивления, точно из окон собственного дома, взирал на площадь.

Итак, кто-то нарушил правила? Другого объяснения попросту нет.

Разумеется, никто, ни Дэн Фашэнь, ни Давенант, ни сам временный президент, не догадывался, что обнаружится в этой экспедиции, первой вылазке Дружества в будущее: будущего, в конце концов, не существует (Дэн Фашэнь на сей счёт высказывался совершенно определённо), но не только в этом дело. Как напоминал Давенант, само Дружество, в предположении непрерывности его существования, будет, несомненно, менять реальность в прошлом и выдёргивать землю из-под ног в том будущем, куда нанесёт визит временный президент. Дэн Фашэнь удовлетворённо констатировал, что лишь это будущее, окончательное будущее, сумма всех промежуточных ревизий, может быть запломбировано, если подобное вообще реализуется. И лишь в это будущее Дружеству имело смысл заглядывать: узнать, чего они добьются и как надлежит этого добиваться, выяснить, по предсмертным словам Георга V, «как там Империя».

(«На самом деле, кстати, он этих слов не произносил», любил повторять Давенант. «О них, разумеется, сообщили официально, а королева с сиделками убедили себя, что именно эти слова они расслышали. Но бедолага под конец малость не в себе был. Он прошептал не как там Империя, а на кой мне Империя, название популярного фильма. Так получилось», добавлял он мрачно, «что я при этом присутствовал».)

Первый вопрос – насколько далеко в будущее заглядывать Дружеству? Те, кто, в отличие от Пьятта, не считал безумием всю затею, проголосовали за следующую среду и исход очередного дерби. Дэн Фашэнь усомнился, что мощность броска поддаётся точному расчёту: мнимые будущие мнимых прошлых, рассуждал он, едва ли управляемы даже самыми тонкими инструментами ортогональной технологии. В итоге сошлись на первых десятилетиях следующего века, как раз за пределами собственного жизненного срока посетителя (правило хорошего тона по каким-то причинам действовало в обоих направлениях), и покороче, пожалуйста, покороче: разведал обстановку, и назад.

Второй вопрос – кого отправить в экспедицию? Временный президент решил его, прибегнув к привилегии, которую выдумал в этот самый миг, и тем завершил дебаты. (Интересно, почему он настоял на этом? Я не уверен в ответе, но вряд ли дело было в авантюризме, любопытстве или иной прихоти: любые черты характера, достойные таких определений, затёрлись на многотрудном пути к посту временного президента Дружества. Быть может, наиболее правдоподобным объяснением послужит чувство долга. Быть может, он хотел остеречь других или терзался странными предчувствиями. Чувство долга, предчувствия... перед чем? Чего же?)

– Несомненно, там всё совсем не так, как мы себе воображаем, – проговорил Давенант, который почему-то не стал протестовать так рьяно, как можно было ожидать от него. – Будущее как сумма всевозможных прошлых. Я завидую тебе, честное слово, завидую. Я бы сам с удовольствием сходил посмотрел.

Всё совсем не так, как мы себе воображаем. Да уж. Временный президент приготовился к странностям, но не ожидал, что будущее окажется таким знакомым. Привычным, словно старые тапки.

С какой стати, спрашивается, он чувствует себя здесь настолько по-домашнему? Он ведь вышел из лондонского Клуба и оказался, нет, не в хорошо знакомых пустынных коридорах "Благотворительного восточного общества*, а в чьём-то частном доме, совершенно незнакомом. Дом пронзительно напоминал ему место, которого он не знал, но какое с лёгкостью мог представить: роскошную, но запущенную квартиру какого-нибудь университетского профессора, берлогу состоятельного учёного холостяка. Как такое возможно?

И откуда тут газовые рожки?

Одним из приятных побочных эффектов (приятным его находило большинство членов Клуба) неутомимой деятельности Дружества по преобразованию мира стало торможение прогресса в сфере вещественных технологии. Ведь прогресс двигали, с одной стороны, те самые разрушительные войны, которые Дружество поставило себе первоочерёдной целью предотвращать, а с другой, американцы. Британская империя двигалась медленней: исполинская зверюга, лишённая естественных врагов-хищников и естественным образом склонная к консерватизму, приверженная испытанным технологиям и способная продавить их в остальном мире своим авторитетом. Телефоны, автомобили с двигателями внутреннего сгорания, аэролодки, беспроводная связь... всё это в Империи, выкованной Дружеством, развивалось и укоренялось позже и медленнее. Тем не менее, размышлял временный президент, электричеством в Лондоне активно пользовались уже в 1893-м, в тот год, дальше которого в прошлое соваться они не рисковали. А здесь – газовые рожки!

Раздумывая об этом, временный президент вошёл в мрачную, по-видимому, редко используемую столовую и увидел лакея-драконида, стоявшего в позе и маленьком костюме официанта: молчаливый, словно статуя (временный президент потом догадался, что существо спит, и его лишённые век глаза в действительности ничего не видят), с тряпочкой для протирки пыли в когтях; перед ним серебряная посуда, тяжёлые челюсти полураскрыты, тело балансирует на коротком толстом хвосте. Драконид носил зелёный суконный передник с чёрными рукавами и подвязками, прикрывавшими одежду.

Зрелище это разительно отличалось от ожиданий, но совершенно немыслимо было вообразить целенаправленные изменения двадцатого века (теоретически завершившегося совсем недавно), которые бы вызвали к жизни этого официанта в рубашке с высоким воротничком со скошенными концами и зелёном переднике, и мягкий свет газового рожка на его лысой коричневой башке.

Значит, кто-то нарушил правила. Кто-то осмелился забраться в прошлое дальше 1893 года и что-то там подкорректировать. Само по себе это не невозможно; Каспар Лэст проделал подобное на своей первой и единственной экскурсии. Считалось, однако, что именно для Дружества это недоступно, поскольку их бы «зашвырнуло» в эпоху, предшествующую общепризнанному моменту возникновения организации и освоению технологии подобных путешествий, которую они вырвали из ревностной хватки Лэста, убедив его, что он уже согласился им её отдать – впрочем, временный президент в это искренне верил.

Выходит, они ошибались. В какой-то момент временного промежутка, разграничивавшего его вход в телефонную будку Клуба и выход навстречу этому привычному и невозможному миру, кто-то – один человек или многие, а может, один человек многократно – возвращался в прошлое далеко «за миг» смерти Родса, так далеко, что возникли эти дом, город и расы нелюдей.

Миллион лет? Этот интервал представлялся минимально достаточным.

И кто ж это был? Дэн Фашэнь, деликатный и одарённый китаец, утаивавший свои мысли и цели, единственный из Дружества, кто мог штурмовать теоретические преграды и преуспеть в этом? Или Пьятт, вечно недовольный ограничениями «проклятых параметров»?

Или Давенант. Давенант, вечно цитировавший Хайяма:

 

Когда б скрижаль судьбы мне вдруг подвластна стала,
Я всё бы стёр с неё и всё писал сначала.
Из мира я печаль изгнал бы навсегда,
Чтоб радость головой до неба доставала.
 

– Есть, – сказал Маг за его спиной, – и другой, о котором ты не подумал.

Временный президент выпустил штору и отвернулся от окна. Маг стоял в дверном проёме, с гроссбухом в руках. Он не смотрел на временного президента и всё же, как тому показалось, наблюдал за ним; глаза его были слепые, как у статуи.

Есть и другой... Да, понял временный президент, этот другой тоже мог навлечь такие последствия. Другой, не столь искусный, как, скажем, Давенант, но наделённый достаточными полномочиями для подобных действий или, возможно, долженствующий получить их в будущем. Временный президент не признавал за собой таких умений, крепости нервов и пробивной мощи.

Но кого ж ещё за это винить, за неестественную приспособленность никогда не виденного раньше мира к его вкусам?

– Между временем, когда твои товарищи приняли решение запломбировать наш мир, – произнёс Маг, – и моментом, когда ты здесь стоишь, ты наверняка сам его и вызвал к жизни. Не нахожу более правдоподобного объяснения.

Временный президент стоял, огорошенный масштабом изменений, которые ему, очевидно, следовало приписать. Миллион лет, не меньше, миллион. Откуда он знал, с чего начать? Как нашёл время, где нашёл?

– Мне позвонить, чтобы тебя вывели, – проговорил Маг, – или ты сам найдёшь дорогу?

Дэн Фашэнь это всегда говорил, и всем, кто путешествовал там, было ясно, что так оно и есть: мнимые будущие и прошлые ортогональной реальности мнимы лишь в том смысле, в каком и комплексные числа (весьма схожие с ними). Человеку, ступающему средь них, они кажутся реальными, пускай и весьма странными; и лишь для остальных, существующих под углом к избранному будущему или прошлому, выглядят они продуктами воображения. Всю ночь временный президент бродил по городу, мерял его шагами размеренными и неторопливыми, но в груди у него не прекращалась дрожь; он ждал, что с ним станется, и обозревал сотворённый им мир.

Конечно, миру этому дальше так существовать было нельзя. Ему вообще нельзя было возникать; его личный грех (если это его личный) вызвал этот мир к жизни, и покаянием за грех станет уничтожение мира. Маг, выслушав его признание (которое временный президент оказался бессилен от него скрыть), намекнул, что мир необходимо уничтожить, загасить, словно свечу. И однако, временному президенту отчаянно желалось сохранить его, сберечь; он всеми фибрами души стремился продолжить его существование вечно.

Вот полубожественные нелюди, ангелы, о которых ничего надёжного нельзя было утверждать, существа низших рас, занятые непонятно чем, и всё же (уверен был временный президент) без их усилий этот мир не мог бы функционировать. Они проживали (бессчётные?) жизни, недоступные людскому уму, как и, вероятно, умам Магов, постоянно искавших сведений о них; Маги, высшие гоминиды, вежливые и мудрые, но непоколебимые в своей цели, вели простой и одинокий образ жизни (а где их женщины? Чем занимаются? Существуют ли вообще?), однако исследования, которым они уделяли время в своих обшарпанных палатах, каким-то образом воздействовали на жизнь обычных людей и, вероятно, направляли её. Людей таких, как он сам, умных и занятых, со всеми их изобретениями, политическими склоками и прочими затеями. Меньших гоминидов, сильных, простодушных и забавных, вроде миролюбивых троллей. И драконидов.

Мир этот не просто населяли различные расы разумных созданий; нет, было во всём этом нечто куда более сложное. Жизни рас протекали в обособленных вселенных смысла, различных отсеках реальности, как если бы одновременно разворачивались, постепенно переплетаясь и сталкиваясь до противоречивости, четыре-пять разных сюжетов, словно романы авторов неодинакового таланта и стиля: вот исполинская матрёшка, вместившая безжалостное полицейское государство, а в неё  свой черёд вложена диккенсианская структура, полная юмора и эксцентричности. Переплетение взаимосключающих мирозданий, комичное, словно скетч из «Панча», и вместе с тем, вероятно, трагичное. А может, ни то ни другое. Может, оно просто существует, соизмеряясь с тем, чем определяется вес всех фантазий: реальностью.

Перед рассветом временный президент оказался у резного каменного парапета с видом на разворотное кольцо трамваев. Вагон трамвая только что закончил рейс, из него высадились кондуктор и вагоновожатый, приземистые гоминиды в шинелях и кепи. Орудуя длинными сильными руками, они начали разворачивать вагон и готовить к обратному рейсу. Временный президент наблюдал эти обыденные манипуляции с таким чувством, словно его обонянию знаком запах салона, а осязанию – ощущение отполированных скамей под седалищем. Он знал, однако, что вчера трамваев в этом городе не было. А сегодня они возникли, как и история их курсирования, насчитывавшая десятилетия.

Нет, проку с этого мало, думал временный президент; ткань созданного им (если то был он) мира ослабела и стала фатально уязвима перед реальностью. Он запорол свою работу. Он уподобился гностическому демиургу, творцу несовершенного материального мира, слепившему пространство и время сикось-накось. Плохая работа. Но, впрочем, какой ещё могла она получиться? Что на него нашло? Как он осмелился?

– Нет, – сказала ангелица, стоявшая рядом, – Не следует тебе думать, что это твоя работа.

– Если не моя, – сказал временный президент, – то чья же?

– Идём, – сказала ангелица (я стану обозначать её в женском роде), взяв его за руку своей, маленькой и холодной. – Через рельсы и к деревьям за теми воротами.

В горле временного президента отложился тяжкий болезненный камень. Ангелица, ведущая его, казалась ему дочерью, спутницей старого слепого Эдипа. В парке (вход или входы туда, очевидно, располагались там, где это было желательно ангелам) его повели по аллее среди тисов и тёмных башен тополей, туда, где нахлёстывали друг на друга и журчали струи фонтана. Они сели на мраморном краешке фонтанной чаши.

– Маг поведал мне, – начал временный президент, – что вы ощущаете изменения, производимые нами тогда, в прошлом. Это действительно так?

– Они подобны удару бесконечно длинного хлыста, – отвечала ангелица. – По всей протяжённости времени взвивается и щёлкает он, чтобы упасть уже в новой конфигурации; не только отрезок времени вспять до момента изменения, но и всё будущее затрагивает он. Мы почувствовали, как нас самих вызывает к жизни, мы, старейшие из Древних Рас, но вместе с тем лишь последние плоды ваших изменений; мы узрели этот миг среди эонов нашего прошлого и догадались о нашем будущем.

Временный президент вытащил носовой платок и прижал к лицу. Ему захотелось плакать, но слёзы не навернулись на глаза.

– Мы любим этот мир, этот единственный мир, так же сильно, как вы, – молвила ангелица. – Мы его любим, нам невыносимо чувствовать его деградацию и болезненность. Лучше пусть его не станет совсем, чем так, как сейчас, когда он умирает.

– Я сделаю всё, что в моих силах, – сказал временный президент. – Я отыщу того, кто совершил это изменение. Мне кажется, если это не я, то я знаю, кто. Я его попробую отговорить. Научить его, показать то, что открылось мне; заставлю увидеть...

– Ты не понимаешь, – вежливо перебила ангелица, бросая взор на часы. – Не с кем говорить. Никто не преступал правил.

– Но нарушение правил должно было случиться, – возразил временный президент. – Вы, ваша эпоха, не так уж далеки от нас, от моего собственного времени! Но этот мир, этот город, эти расы... они...

Не столь далеки во времени, – сказала ангелица, – но отстоим на много времён. Вы сами понимаете, каково это. Когда вы, члены Дружества, появляетесь на времялиниях, поступь ваша генерирует случайные отклонения в мирах, которые вы посетили. Вероятно, вы не вполне представляете себе, как накапливаются эти отклонения, как суммируются они здесь, в конце пути.

– Но ведь эти изменения так мимолётны! – воскликнул временный президент. – Дэн Фашэнь объяснял. Молекула там, молекула тут, не более того; координаты далёкой звезды; что-то тривиальное, скажем, имя цветка или деревушки. Слишком их мало, слишком они незначительны и труднозаметны.

– Они нарастают экспоненциально с каждым изменением, и с тех пор, как ты последний раз председательствовал в совете Дружества, оно не сидело сложа руки. За эти дни успели накопиться случайные перемены, небольшие погрешности. Так заметает песок улицы покинутого города, пока не скроет его из виду совсем.

– Но откуда именно такие перемены? – в отчаянии вопросил временный президент. – Не может этот мир быть суммой тех историй, просто не может. Он такой... такой...

– Наверное, такова была воля случая. А может, с течением времени мир становится покорней желаниям. Нет резона в это верить, но мы верим. Вы, все вы, не могли знать, что вызываете этот мир к жизни, но таков уж он получился, желательный для вас мир.

Она потянулась к фонтану, брызги оросили пеной её ладонь. Временному президенту вспомнился мост через Замбези и брызги далёких водопадов. Да, к этому они и стремились, всё верно; мир идеальной иерархии, лишённый всяких перемен, навеки. О Боже, как они о нём мечтали! Одиночество постоянных изменений – куда до него одиночеству в глуши или бунде. Он знал, что после землетрясений выжившие днями и неделями боятся, не уйдёт ли снова земля из-под ног; а каково членам общества, у которых выдёргивали из-под ног само пространство и время, чтобы больше не вернуть назад, и так не единожды, но стократно? Каково ему самому?

– Я расскажу тебе, каким мне видится конечная точка всех ваших устремлений, – негромко проговорила ангелица. – В дальнем конце истории последнего изменившегося мира, после того, как нечему будет меняться. Там только лес, растущий в море. Я говорю «лес» и «море», но таковы ли эти среды, как следует из выбора слов, или отличаются, мне неведомо. Море спокойное, лес густой: он тянется вверх с чёрного дна, а верхушки его крон достигают солнечного сияния, проникающего в тёплые верхние слои вод. На этом всё. Ничего больше не останется. Навеки. Ваши желания сбудутся, в Империи настанет покой. Никаких перемен, никаких больше перемен, никогда. Никакой больше путаницы среди вещей, невозможность принять высшее за низшее, худшее за лучшее, перепутать слугу с хозяином. Вечный мир во всей Империи.

Временный президент плакал. Болезненные слёзы изливались из глубин его естества, так давно закрытых и запертых на замок. Слёзы струились по его щекам, затекали в уголки рта и под жёсткий воротничок. Он знал, как надлежит поступить, но не знал, что можно для этого предпринять.

– Дружество нельзя отвадить от всего этого, – сказала ангелица, взяв временного президента за руку. – От всего этого, включая наше с тобой пребывание здесь, а также лес, растущий в море. Их причина в самом возникновении Дружества.

– Но тогда...

– Дружество необходимо вычеркнуть из истории.

– Я не могу.

– Ты должен.

– Нет, нет, я не могу. – Он в ужасе заслонялся от её лучезарного взора. – Я... то есть... я понимаю, так надо, если уж... Но не я.

– Почему?

– Это против правил. Не знаю, к чему это приведёт. Не могу представить. Не хочу представлять.

– Правил?

– Дружество возникло, – проговорил временный президент, – когда британский искатель приключений Сесил Родс погиб от пули молодого человека по имени Дэнис Уинтерсет.

– Значит, тебе необходимо вернуться и предотвратить это убийство.

– Ты не понимаешь! – в неописуемом отчаянии воскликнул временный президент. – Правила, которыми руководствуется Дружество, воспрещают члену общества вернуться в место и время, прежде уже изменившиеся от его присутствия, и...

– И...

– Дэнис Уинтерсет – это я и есть.

Ангелица смерила взглядом временного президента – достопочтенного Дэниса Уинтерсета, четырнадцатого временного президента Дружества, – и на её прозрачном лице отобразилось приятное удивление, словно она угнала нечто, доставившее ей удовольствие. Она рассмеялась и смех её был как журчание фонтана, у которого они сидели. Она смеялась и смеялась, а пожилой мужчина в чёрном пальто и шляпе сидел рядом с нею молча, испуганный и озадаченный.