Текст книги "Порядок вековой"

Автор книги: Джон Краули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

Дэнис прислушивался к рассказам о странствиях по пустыням и опасных переговорах, о миссиях в глуши катастрофического прошлого с драгоценным грузом пенициллина или знания, чтобы спасти одну жизнь или оборвать другую; перехватить тривиальную телеграмму, позволить прорваться фрагменту новостей, отвлечь колонну войск – изъять единственную карту из вечно строящегося карточного домика будущего в некий миг прошлого и наблюдать, как весь домик безмолвно, неосознаваемо рушится, но ещё прежде, чем это происходит, начинает возводиться другой, такой же уязвимый, однако более счастливый; он всматривался в лица членов общества, понимая, что движет ими не какая-то беспощадная стратагема, но понятие о чести, великом мире во всём мире и благополучии, которые призваны были они охранять, хотя миру неведомы были их деяния; он испытывал странную глубинную дрожь от осознания привилегии присутствовать здесь и сейчас в их обществе, то самое ощущение привилегии, какое мальчишкой ожидал испытать (а во взрослой жизни подсмеивался над собой маленьким за это), будучи призван в ряды тех, кто бескорыстно, но не бесплатно избрал или был избран служить Империи.

– Разница, которую привносите вы – и есть самая существенная разница, – с гордостью объяснял старший комиссар полиции Дэнису и его коллегам, и среди них бытовала шутка, что, заполняя нескончаемые формуляры, выполняя утомительные, а зачастую абсурдные директивы, они идут по стопам Гордона и Милнера, Уоррена Хастингса и Раффлза Сингапурского. Тем не менее (Дэнис теперь чувствовал некое внутреннее оцепенение при этой мысли, точно сердце его перестало стучать, а лишь слабо колыхало телесные жидкости) разницу, как выяснилось, действительно можно привнести. И её привносили. Во множестве мест и времён, без фанфар и не взыскуя славы, не получая благодарности от тех, кто не понимал её значения, да что там, не мог её даже представить. Он положил скрещенные нож и вилку на тарелку и медленно откинулся в своём кресле.

– Эта затея с 1914-м изрядно замысловата, – сообщил ему Пьятт. – Если выражаться в более широких категориях, то немногое может быть сделано без выхода за дозволенные нам временные рамки. Ситуация, приведшая к войне,крепко укорена в событиях гораздо более ранних, основной причиной её послужило объединение Германской империи под руководством пруссака Бисмарка.Вот до него и следовало бы добраться, и до его финансичтов тоже – многие из них были евреями, ирония судьбы, не находите?

Даже Седан случился слишком поздно, и всех наших усилий недостаточно в деле Дрейфуса, или усилий по его отмене недостаточно... хотя, да, это уже наша область ответственности. О нет, – протянул он, – слишком давно все это началось. Если бы только... К чему, однако, эти размышления? Надлежит совершить все, что в наших силах, сокращая продолжительность войны; мы, во всяком случае, способны сделать ее менее катастрофической, урезать, притупить – а для этой цели нет ничего важнее быстрой победы. Мы обязаны совершить все, что в наших силах.

Вид у него был неспокойный.

– Я не понимаю. – сказал Дэнис. – То есть, хотел я сказать, я не претендую на такое глубокое постижение проблемы, как вы, но... гм, ведь вы всё это уже сотворили. Я в школе изучал события 1914-го: августовские пушки, всё такое, а потом мир 1915 года на Монакской конференции. Я хочу сказать... – Он почувствовал на себе пристальные взгляды присутствующих. В заде воцарилось молчание. – Я хочу сказать, что вы, насколько мне известно, уже решили эту задачу, и решили её в общем виде; я не понимаю, почему она всё ещё не снята с повестки дня. Я не понимаю, отчего вы продолжаете из-за неё тревожиться.

Он пристыженно рассмеялся, оглядывая повёрнутые к нему лица.

– Вы правы, произнёс сэр Джеффри, –  в том, что признаете непонимание. – Он улыблся, и другие, если не улыбались, то, во всяком случае, излучали доброжелательное терпение вместо цензорского раздражения. – Логика происходящего ортогональная. Я покажу вам её на еще более парадоксальном примере. И не простом примере, а том, ради которого вы были приглашены в наше собрание.

– Важно помнить, – проговорила женщина, которую звали Хантингтон (обращалась она словно бы ко всем собравшимся, но реплику явно подала с тем, чтобы просветить Дэниса), – что здесь, в Клубе, ничего ещё не случилось, кроме Исходной Ситуации. И всё ещё надлежит совершить: всё, что мы уже сделали, ещё надлежит сделать.

– Именно так. – сказал сэр Джеффри, – всё ещё надлежит сделать.

Он вытащил монокль из жилетного кармана, отполировал салфеткой и вставил между бровью и щекой.

– В баре вы задали вопрос. Вы спросили: «почему я»? Я полагаю, вы интересовались причиной приглашения в наше общество, причиной, по которой выбрали вас и никого другого.

– Да, – ответил Дэнис. Он хотел было продолжить, перечисляя свои недостатки, но счёл за лучшее отмолчаться.

– Позвольте мне сперва ответить встречным вопросом, – произнёс сэр Джеффри. – Представьте себе, что вы были избраны ввиду соответствия тщательно определённым благоразумным стандартам, после кропотливой проработки списка кандидатов, после дотошного изучения вашей персоны. В этом случае ответили бы вы на приглашение согласием?

– Я... – начал Дэнис. Глаза всех собравшихся были устремлены на него, но непохоже, чтобы они ждали ответа. Ответ уже был им известен. И Дэнису, кажется, тоже. Он сглотнул слюну. – Я надеюсь, что так.

– Отлично, – мягко проговорил сэр Джеффри. – Отлично. – Он вздохнул. – Тогда я должен сообщить вам, что вы действительно были избраны ввиду соответствия тщательно определённым благоразумным стандартам. Более того, избраны для специфической миссии, миссии невероятно важной, от исхода которой зависит само существование нашего Дружества. О, не краснейте: я знаю, что вы смелый человек, всё такое, но смелость в данном случае не считалась определяющим критерием, как бы полезна ни могла она оказаться вам впоследствии. Чтобы объяснить, что я имею в виду, следует сперва ознакомить вас со старейшим, или, точнее говоря, самым ранним вариантом обстановки, именуемой у нас Исходной Ситуацией.

Вы припоминаете, я думаю, нашу хартумскую беседу. Я тогда вам не солгал; действительно, наш очень приятный мир, в котором состоялась беседа, мир благословенного 1956 года, четвёртого в счастливом царствовании Е.К.В., мир беседы на той широкой веранде с видом на мирную округу – существует. В этом мире и большинстве вероятных миров, ему подобных, Сесил Родс умирает молодым, оставляя всё своё колоссальное состояние, нажитое так стремительно, на нужды тайного общества, общества, чьей целью становится верная служба расширяющейся Империи, Империи, которой одной был он лоялен. Затем правительство, придя в крайнее смятение от этой просьбы, после длительных размышлений и сомнений всё же учреждает тайное общество, первопредка нынешнего Дружества; Дружество продолжает служить той же цели, хотя Британская империя уже не та, какой представлял её Родс, и мир, над коим она владычествует, изменился... но есть в нашем обществе человек, специально занятый составлением её истории, в той мере, в какой может она быть рассказана, или тот, кто займётся ею, и, как я уже заметил, история эта правдива.

Но существует обстановка, в которой всё сказанное ложно. В этой ситуации, которую мы именуем Исходной – от неё, словно от станового хребта Времени, развёртываются в стороны все остальные, – Сесил Родс изменил своё решение.

Сэр Джеффри сделал паузу, чтобы разжечь сигару. Портвейном к тому моменту уже обносили других присутствующих. Из его губ явилось облачко дыма.

– Да, так вышло, что он изменил своё решение, – сказал он, жестом рассеивая дымную тучку. – Он не умер молодым, но продолжил жить. Характер его, вероятно, несколько смягчился с течением лет, а богатства – об этом можно говорить уверенно – уменьшились. Быть может, он в конце концов разочаровался в африканских перспективах, ибо план покорения Танганьики, соединения Каира с Кейптауном единой трансафриканской железной дорогой – потерпел неудачу...

Дэнис открыл рот, чтобы сказать, что он не далее как неделю назад ехал по этой дороге. И закрыл его.

– Каковы бы ни были причины, сподвигнувшие его на это, – продолжил сэр Джеффри, – а своё первоначальное решение он отменил. Последнее его завещание оставляет богатства – то, что от них сохранилось – его прежнему университету, на учреждение стипендии, которая бы стимулировала американцев и других благоразумных молодых людей учиться в Англии. Никакого тайного содружества. Никакого Дружества.

За столом господствовало полнейшее молчание. Никто не изменил внешней непринуждённости, но в ней проступало напряжённое внимание. Кто-то подлил Дэнису портвейна, с громким плеском пролившегося в бокал.

– В этом-то, – подчеркнул сэр Джеффри, – и состоит парадокс. Ибо единственно настойчивостью Дружества изменяется Исходная Ситуация. Дружество обязано дотянуться в прошлое (как только узнает способ это совершить), послать своих агентов вниз по коридорам времени и пересечься там с нашим коллективным дедушкой, в тот самый миг, когда он соберётся отступить от линии поведения, приведшей к нашему возникновению. И убедить его не делать этого, сделать так... сделать так, чтобы работа поколений не пропала втуне. Да. Заставить его не отступать от решения. И тем обеспечить наше собственное результирующее существование.

Сэр Джеффри отодвинулся от стола вместе с креслом и встал. Повернулся к буфету, затем снова к Дэнису.

– Правильно ли я услышал, что вы произнесли: «Это безумие»? – осведомился он.

– Нет, – сказал Дэнис.

– А-а, – сказал сэр Джеффри. – Значит, послышалось. Или я припомнил, что вы это говорили.

Он опять повернулся к буфету, отошёл, а когда возвратился к столу, то сигара была уже крепко зажата в его зубах, в руках же вместо неё – маленький ящичек.

Он поставил ящичек на стол.

– Следуйте за мной, – сказал он, положив руки на ящичек и глядя на Дэниса из-под густых изогнутых бровей.

– Следовать за вами?

– Этот человек обязан умереть, – сказал сэр Джеффри и откинул крышку ящичка. – Это был его звёздный час. Момент, который вы найдёте в любой из его биографий. Он был молод или, во всяком случае, не стар; он находился на вершине успеха. Потом дорога только под уклон.

– Как... – начал Дэнис, и что-то в горле воспрепятствовало вопросу; он не сразу подобрал нужные слова: – Как он умер?

– По-разному, – отвечал сэр Джеффри, – но в наиболее полезном варианте его застрелил юноша, приглашённый им в кейптаунскую резиденцию. Два выстрела в сердце из револьвера «Уэбли» 38-го калибра.

Он вытащил названное оружие из ящичка и протянул его Дэнису рукоятью вперёд.

– Это безумие, – выговорил Дэнис и прижал руки к подлокотникам кресла, отстраняясь от револьвера. – Вы же не хотите сказать, что вы вернулись в прошлое и застрелили его, что вы...

– Не мы, дорогой мой мальчик, – перебил сэр Джеффри. – В общем смысле мы, верно, но не в конкретном. Это сделали вы.

– Нет!

– О, вы будете не один – по крайней мере, поначалу. Я могу объяснить, почему выбрали вас, а не другого человека; я могу углубиться в объяснения, детализируя поистине устрашающую природу парадокса, если вам покажется, что так будет легче, но, как по мне, лучше вам просто поверить услышанному.

Дэнис почувствовал, как у него обвисают уголки рта: движение непроизвольное и тягостное, нижняя губа затряслась. Он помнил эту примету с раннего детства, предвестницу истошных рыданий. Но здесь и сейчас нельзя было себе этого позволить; тем не менее заговорить он не осмеливался, боясь, что потерял дар речи. И некоторое время за столом не говорил вообще никто.

Наконец восседавшая во главе стола Хантингтон отставила пустой бокал в сторону.

– Мистер Уинтерсет, – мягко промолвила она. – Мне кажется, уместно будет моё участие в беседе. Давенант, если вы не против, присядьте на минутку и перестаньте над нами нависать. С вашего разрешения, мистер Уинтерсет... Дэнис... я бы хотела описать вам состояние мира, известное нам как Исходная Ситуация, несколько подробней.

Она грустно оглядела Дэниса и сплела пальцы перед собой на столе. И заговорила низким голосом, так что Дэнис неоднократно был вынужден уклоняться вперёд, чтобы слышать её отчетливей. Она поведала о последних днях Родса, печальных и омрачённых неудачами, о том, как мерзавец доктор Джеймсон, его подхалим, учинил злополучный рейд, приведший к войне с бурами; о позорном исходе той войны, поражениях и жестокостях британских войск, брутальной неуступчивости обеих сторон. Она рассказала, как примерно в те же годы европейские государства, конкурировавшие в Африке, вовсю копили оружие и оснащали механизированные армии, численностью не имевшие себе аналогов за всю историю мира, о том, как в августе 1914-го эти звери наконец сорвались с цепей, но оказались не готовы к тому, что их ожидало: армейское командование жило ещё в прошлом веке, однако сражались войска оружием невиданно смертоносным. Например, станковые пулемёты: казалось, никто не осознавал поначалу, что это оружие навеки изменило историю войн, и хотя младшие чины и офицеры без комиссии вскоре убедились в этом на собственном опыте, командиры, по всей видимости, так никогда и не поняли этого. Первая битва при Сомме: волна за волной британцы накатывают на позиции немецких войск, и пулемёты косят их, точно спелую пшеницу. Потери составили четверть миллиона человек^{4}. И однако ж, генералына протяжении четырёх долгих лет войны посылали свои войска в атаки на пулемёты.

– Но они ведь знали, – не удержался от возражения Дэнис. – Они должны были знать. Пулемёты применялись против туземных армий по всей Империи на протяжении ряда лет. В Афганистане. В Судане и других африканских краях. Они должны были знать.

– Да, – согласилась Хантингтон, – они знали. Однако в Исходной Ситуации это знание было проигнорировано. Они слепо бросали войска в атаку и допускали ужасные ошибки. Почему? Как могли они повести себя настолько глупо, генералы и государственные мужи, которые в известном вам мире действовали мудро и успешно? По одной-единственной причине: им недоставало помощи и советов группы мужчин и женщин, которая видела все эти ошибки, могла себе позволить действовать в тайне и располагала достаточными связями в одном из правительств – к слову, не самом глупом среди правительств сражающимися стран. Тем не менее, несмотря на все наши усилия, задача эта решается нелегко.

– Чертовски нелегко, – добавил Пьятт. – Фактически вопрос всё ещё подвешен.

– Позвольте, я продолжу, – сказала Хантингтон.

Она повела рассказ дальше: длинные руки сложены на столе, взор теперь опушен. Поведала, как в конце концов миллион человек, целое поколение, сложил свои головы на полях европейских битв, и в их числе люди, без которых Дэнис себе не представлял формирование современного мира. Гротескный тиранический режим, именовавший себя социализмом, подчинил ослабленную войной Российскую империю, и лишь вмешательство полностью мобилизованных США наконец привело к размыканию жуткой блокировки, навеки изменив – до неузнаваемости – всемирную историю. Она рассказала, как на разрушенную Германию были наложены унизительные репарации (сравнить только с мудрыми решениями Монакской конференции, которая попросту восстановила существовавший до Бисмарка пэтчворк немецких государств и княжеств!), уязвлявшие немецкий дух; как пришёл к власти безумец, оседлавший трудновообразимую войну возмущения и юдофобской истерии.

– Да, это полностью устранить не получилось, – сказал Дэнис, – не так ли? Я это помню или почти помню; оно случилось как раз незадолго до начала моих связных воспоминаний. Еврейские погромы по всей Германии.

– Да, – мягко ответила Хантингтон.

– Да. Ужасно! Милые чудаковатые немцы и штанах-ледерхозе, домики с часами-кукушками – и тут вдруг жуткая тёмная сторона проявилась. Тысячи евреев, не исключая весьма высокопоставленных персон, были вынуждены эмигрировать из Германии. Они лишились всего. Нападения на синагоги, увольнения профессуры. Кажется, даже Эйнштейн на некоторое время покинул Германию?

Хантингтон позволила ему выговориться. Когда Дэнис умолк, исчерпав свой багаж знаний о предмете, и ощутил на себе взоры членов общества, Хантингтон продолжила разъяснения. Но Дэнис оказался не в состоянии осмыслить услышанное. Этого попросту не могло случиться. Это какой-то сон, гротескный кошмар. Зверства такого масштаба, что лишь психопаты могли замыслить и осуществить их, да и то, только при содействии сильной и извращённой науки. Когда в рассказе снова возник Эйнштейн, а Хантингтон описала неумолимое сползание невежественного мира к леденящему кровь противостоянию равных сил, разрешить которое можно было лишь ценой гибели цивилизации или даже самой жизни на Земле, Дэнис почувствовал, как в горле у него поднимается унизительный жалобный вопль; он закрыл лицо руками, отказываясь слушать дальше.

– Итак, – подытожила Хантингтон, – вы видите, почему мы находим одну жизнь, уже и без того близкую к завершению, одну жизнь эгоиста, расиста и искателя приключений, приемлемой ценой за перемену описанной ситуации. – Она подняла взгляд на Дэниса. – Я не сказала, что вы должны согласиться. Вопрос этот и вправду чрезвычайно неприятен с этических позиций, и я не хочу отметать такие соображения. Я лишь говорю, что вы теперь видите, почему мы так думаем.

Дэнис медленно кивнул. Отняв руку от лица, он положил её на револьвер, который поместили на столе перед ним. Подняв глаза, он встретился взором с сэром Джеффри Давенантом, который продолжал улыбаться, хотя губы и усы его выражали могильную серьёзность.

Они утверждали, что шанс создать мир лучше оригинала, описанного Хантингтон, всё ещё остается; но восприятие услышанного Дэнисом отличалось от желательной им картины. А чувствовал Дэнис, что реальность – реальность, из коей он сюда проник, залитая солнцем во всю ширь – внезапно подверглась угрозе отвратительного смертоносного кошмара, исполненного пыток и невежества, способного заместить и уничтожить её, если никаких действии предпринято не будет им, Дэнисом. Он не считал, что способен вмешаться в ход истории, чтобы мир стал лучше. Он мог, однако, встать на защиту известного ему мира, мира, который при всех своих недостатках отличался жизненной силой, здравым смыслом и явным благоразумием. Да, это он мог, и он так поступит, прилагая все усилия.

Именно поэтому, разумеется, его и выбрали. Он видел ответ в глазах Давенанта.

И, конечно же, если бы он отказался, его бы сюда не пригласили. Коль скоро Дружество сейчас обратилось к нему с такой просьбой, он, должно быть, уже ответил на неё согласием и исполнил. Молчанием Давенанта подразумевалось и это. Дэнис опустил глаза. Рука его лежала на «Уэбли», а рядом с нею на столешнице имелась насечка перочинным ножом, почти скрытая дальнейшими воскованиями, но чёткая: инициалы Д. У.

– Мне всегда помнятся слова лорда Милнера, – шепнул ему на ухо Пьятт. — Помочь может каждый.

5
Слёзы временного президента

– Я помню свет, – сказал временный президент Дружества, – свет: очень яркий, очень чистый, очень холодных оттенков, который казался одновременно сдержанным и могучим, как если бы мог ослепить и обрушить невыносимую жару, пожелай он того... гм, не уверен, понимаю ли сам, что имею в виду.

В библиотеке, где временный президент пересказывал свою историю, стояла полночная сырость. Маг, которому он её рассказывал, не глядел на него; бледные серые глаза перемещались с предмета на предмет обстановки в бесцельном, как у идиота, блуждании, из-за чего временный президент поначалу принял его за слепца.

– Гора называлась Тэйбл-Маунтин – разновидность столовой горы, высокая. О, что это было за место в ту пору! Наверное, равных ему по красоте не существовало в Империи: молодое, но не сказать чтобы нетронутое, полуостров, самою судьбой словно предназначенный для города, и город там строился, там, у подножия горы; этот всепроникающий свет, о-о...

Наша компания поселилась в отеле «Маунт-Нельсон»; такой выбор мог показаться чрезмерно роскошным для коммивояжёров с аппаратурой для нанесения электролитических покрытий, которыми мы представлялись, но инкогнито не имело принципиального значения. Выбор был продиктован лишь необходимостью объяснить наличие аппаратуры Лэста в багаже.

Несколько дней мы разведывали обстановку. Но, видите ли... эту особенность решительно невозможно объяснить... в некотором смысле те, кто участвовал в операции, лишь детали вид, что разведывают маршруты жертвы, подбирают подходящий момент и так далее: они ведь знали, как все должно свершиться, если вообще свершится, если уже свершилось. Если бы, однако, у них не получилось, то взамен произошло бы... невесть что, но покуда наш отряд находится там и подготавливал почву, это событие, очевидно, должно было оставаться свершившимся или, вернее, таким, которому не оставалось ничего, кроме как свершиться.

Временный президент вдруг пожалел, что рядом с ним нет старого друга Давенанта, мыслителя и мудреца, который никогда не путался во временах, не позволял себе запнуться на подобных правах. Давенант ныне потерялся, как и все остальные, провалился в щели мнимого прошлого, или, точнее, должен был потеряться в ближайшем будущем, исполни временный президент то, о чём его попросили.

– Это было скорее забавно, – произнёс он, – вроде игры, в которой требовалось достичь уже достигнутого результата; старого ритуала, если угодно, обряда, значение которого порядком умалилось, и покуда необходимые формальности соблюдаются...

– Я полагаю, – перебил его Маг, – что объяснять испытываемые вами тогда чувства нет нужды.

– Извините, – сказал временный президент Дружества. – Итак, резиденция называлась Грооте-Шуур, это было старое голландское название, которому Родс вернул былую роль, первоначально так именовалось старое зернохранилище на том участке. Англичане прозвали это место Гранжем. Его возвели на нижних склонах Пика Дьявола, с видом на горы и море. Родс лишь недавно ощутил потребность в африканском доме; всю свою жизнь в Африке он обретался по съёмным квартирам, а то и вовсе ночевал в клубе, отеле или палатке на природе. Он долгое время делил кров с доктором Джеймсоном. Спал в небольшой кровати на колесиках, куда едва помещалось его длинное тело. Но теперь, когда его назначили премьер-министром, он задумался о более фешенебельном жилище.

Мне казалось, что покушение было бы проще осуществить в буше – в бунде, как говорят мата-беле. Нанять местных, выждать, пока все заснут, и учинить атаку. Он часто ходил гулять по глухомани практически без охраны. Вопрос чести не поднимался, то есть, хочу я сказать, этот человек должен был умереть так или иначе, и чем случайнее или легкообъяснимей выглядела бы его кончина, тем лучше. Но я ошибался. Я же был тогда ещё совсем молодым человеком. Меня поставили на место, указав, что в том единственном варианте, когда испробовали такое решение, за убийством последовала карательная экспедиция, а за нею – продлившаяся около двадцати лет война с туземцами, итогом которой стало практически полное изничтожение народов матабеле и машона. Ужас-то какой.

Нет, убийство должно было свершиться в доме, и более того, в очень короткий промежуток времени, когда мы могли быть уверены, что он там, что его завещание там, что оно содержит определённые формулировки – за свою жизнь он менял его раз восемь или девять, – и что его состояние попадёт нам в руки. В те дни права собственности на имущество и бизнес не отличались стабильностью, партнёры его были люди ловкие и хитрые, и внезапная смерть его в неподходящий момент могла лишить нас багажа, который мы рассчитывали вместе с нею получить.

Итак, это должно было произойти в доме, на определённой неделе того года, в ту ночь. Фактически это диктовалось ортогональной логикой; Давенант излучал спокойную немногословную уверенность. В конце концов, то была ночь, когда всё и произошло; и мы не сомневались, что своего не упустим.

Последнее рассуждение явилось результатом попытки подделаться под манеру Давенанта, и временный президент, осознавая это, усмехнулся Магу. Тот сохранял безразличное выражение.

Временный президент считал немыслимым, чтобы у созданий столь мудрых, при всей мрачности их, полностью отсутствовало чувство юмора. Про себя он часто думал, что не рехнулся ещё лишь благодаря тому, какими забавными ему кажутся железные закономерности ортогонии, но было похоже, что эти шутки веселят его одного.

– Трудность заключалась не в том, чтобы проникнуть к его резиденции и внутрь; дом фактически стоял нараспашку круглый год, и на прилегающие территории мог зайти любой. Привратников просили только предупреждать о животных – Родс держал там зверьё десятков видов, и все, кроме только самых опасных, гуляли свободно. Бородавочники. Зебры. Импалы. И «человеческие существа», как он всегда называл их, тоже: в доме неизменно кто-нибудь крутился. К ужину собирались посетители со всей Африки, а также из Европы и Англии; гостевые спальни часто бывали полностью заняты. Наверное, он ненавидел одиночество. Обстановка, как видите, идеальная для сенсационного и не поддающегося раскрытию убийства; только бы просочиться внутрь, застигнуть его в одиночестве и выскользнуть, не напоровшись ни на кого из толпы шныряющих по дому прилипал.

Наш план зиждился на его известной слабости, или, точнее, двух слабостях. Первая: он предпочитал компанию молодёжи определённого типа. Он любил, чтобы такие люди зависали вокруг него, и со временем сильно к ним привязывался. Никаких скандальных историй, только разговоры, одни разговоры. Их прозвали «ангелочками»: симпатичные, изобретательные, пускай и не слишком умные, хорошие сотрапезники с грубоватым чувством юмора, ну, скажем так, практических шуток для вечеринки, но при этом вполне преданные ему и готовые выполнить любое поручение. В Грооте-Шууре таких была целая свита. Гарри Карри, его личный секретарь. Джонни Гриммер, бывший военный, который совсем не боялся ему приказывать: над ним подтрунивали, называя сиделкой при умалишённом, когда он то сердито осаживал Родса, то пыль с него стряхивал, а Родс хоть бы пикнул. И Боб Кориндон, ещё один военный. Недавно у них появился лакей, один на всех, сержант Иннискиллингского полка, двадцатитрёхлетний пригожий молодой человек. Как ни странно, все они попадали к нему в дом примерно в одинаковом возрасте, двадцатитрёхлетними. Было то случайностью или результатом сознательного отбора, мы не ведали.

Еще одна слабость состояла в том, что он был склонен к поспешным решениям, зачастую – относительно юношей. Первую экспедицию в Матабелеленд от имени Родса возглавил молодой человек, которого он встретил в клубе за завтраком в утро отбытия. Юноша Родсу сразу же понравился: внешность, манеры и всё такое. Родс без раздумий нанял того на работу.

Но это отлично сработало, как часто бывало с его решениями. Колонна первопроходцев проникла в самое сердце бунда, и теперь флаг реял над поселением, которое они нарекли Форт-Солсбери, а территория Матабелеленда интегрировалась в состав Империи. В Грооте-Шууре обсуждали, как назвать новую страну: Родией? Родсландией? А может, Сесилией? В тот вечер сошлись на Родезии.

Временного президента охватил мимолётный стыд. В своём рассказе он приближался к моменту, события которого, безусловно, развивались так, как было правильно и нужно, а если и нет, то ведь в любом случае это дела давно минувших дней, больше столетия прошло. Не сам поступок или факт его совершения навлекали на него стыд, но лишь момент поступка, от памяти от котором отделаться было невозможно: мысленный образ пожилого человека (всего сорок восемь, но выглядит куда старше), читающего при свете ночника «Бойз оун пэйпер», полностью поглощённого чтением и в то мгновение невинного, как подросток; вот поблёскивает в сумраке его уязвимая проплешина на макушке, а ночь нежна и равнодушна. У временного президента в глотке застрял ком, вынудивший прерваться и загасить сигару кончиком в пепельницу, и он прокашлялся, прежде чем продолжить.

– Ну и вот, – сказал он, – мы закинули наживку. «Бритиш Саут Африка Компани» Родса продолжала расширять влияние на волне успеха экспедиции, заложившей Форт-Солсбери. Он присматривался к юношам определённого толка. Мы ему такого подсунули: симпатичного выпускника престижного колледжа, игрока в крикет, всего-то двадцати трёх лет от роду. Наживка. Крот. Иуда.

И Родс, конечно, заглотил крючок. Встречу так умело подстроили, так старательно изучили психологию этого человека с высоты следующих десятилетий, что операция попросту обречена была на успех. Трюк, однако, производил впечатление уязвимого, даже дурацкого, прямиком по рецепту из того самого «Бойз оун пэйпер» или рассказов Хенли, но вероятность зацепить нужную струнку в душе была практически стопроцентной. Фанатик из цветных, Родс, покидающий отель после ленча для возвращения в парламент, убийца, вынырнувший из глубоких полуденных теней с ножом и подгадавший момент, когда Родс будет садиться в экипаж... вот только очень кстати случился рядом юноша, который подставил под удар ножа трость (отцовский подарок перед отъездом в Африку) и отклонил лезвие, а несостоявшийся убийца улетучился. Великий человек не замедлил выразить благодарность. Вы, наверное, хотите вознаграждения? О нет, сэр, на моём месте кто угодно бы так поступил; мне просто повезло проходить мимо. Тогда, по крайней мере, приходите в мой дом на ужин. Я там живу, на холме, вам любой покажет дорогу. Позвольте отрекомендоваться. Моё имя...

Нет нужды, сэр, Сесила Родса знает каждый.

А вас как зовут?

Незапятнанная рука, протянутая для пожатия, загорелое, открытое, мальчишеское лицо, улыбка. Меня зовут Дэнис Уинтерсет.

– После этого дорога была открыта, – прокомментировал временный президент. – В Грооте-Шуур. Дорога, которая ветвилась и ветвилась, пока не привела сюда, к нам, ныне обсуждающим её.

– И сколько ж раз с тех пор мир разветвлялся? – произнёс Маг. – Сколько раз его сгибали и переламывали? Тысячу? Десяток тысяч? С каждым разом он умалялся, с каждым разом приходилось его втискивать во всё более тесное пространство, и он скручивался, наслаивался на себя, подобно раковине моллюска; ослабевал по мере накопления изменений, а ткань его теряла прочность на разрыв. Сколько раз?

Временный президент ничего не ответил.

– В таком случае вам должно быть понятно, – сказал Маг, – о чём вас попросят. Отыскать перекрёсток, ведущий сюда, и не дать миру повернуть на него.