332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Джон Райт » Феникс Побеждающий » Текст книги (страница 2)
Феникс Побеждающий
  • Текст добавлен: 10 ноября 2017, 04:00

Текст книги "Феникс Побеждающий"


Автор книги: Джон Райт






сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Фаэтон вслух спросил:

– Куда же меня везут?

Ответ не прозвучал. В конце палубы он нашёл пару люков, сходни за ними вели вверх и вниз. Он решил обследовать корабль и пошёл наверх.

На верхней палубе окон не было. В центре, окружённое кабелями и крепежами, находилось шестиногое создание из металла и плоти. Его шесть щупалец-рук исходили из центра и были воткнуты в порты управления. В конусообразную вершину – мозг – шли провода, а в три стороны смотрели три морды стервятников. Поверхность тела испещряли разнообразные порты, пазы и штепсели. Ряды приёмников помогали птичьим перелётным инстинктам, передавая навигационные данные с орбиты.

– Ты киборг, пилот истребителя, – поразился Фаэтон. Подобное он встречал только в музеях.

Стервятник взглянул на него прохладно.

– Уже нет. Знания, память о войне, боях, бомбардировках, воздушных схватках, разведке проданы, давно, Аткинсу и его Воинственному разуму. Пусть ему кошмары снятся. Пусть он помнит запахи горящих деревень, сёл и вопли молодых, ещё розовых лесов. Я теперь помню цветочки и котят, голоса китов и вид облаков над морем. Я спокоен.

– Ты обо мне знаешь?

– Изгой. Изгой, но, судя по костюму, богат так, что и вообразить нельзя. Знаменитый – каждый поступок обсуждают всем миром, радиоканалы разрываются. Мир внезапно забыл, а потом так же внезапно вспомнил о корабле, о котором ты мечтал. Не каждый рассудок в сети ещё пришёл в себя, но каждый голос тебя винит. Ты – он?

Фаэтон подивился, почему создание просто не подсмотрело в Виртуальность.

– Вы, похоже, отключены от Ментальности?

Три клюва хором щёлкнули:

– Ийя! Я её презираю. Нет во мне того, чему нужно возвыситься. Пусть молодёжь тешится, а я в празднике не участвую.

– Так вышло, что я также не праздную. Да, вы угадали правильно. Я – Фаэтон Изначальный, Радамант.

– Уже нет. Ты – Фаэтон Нулевой, Ничто.

Слова ударили Фаэтона в сердце. Разумеется. В хранилищах нет его копий. Он больше не Фаэтон Изначальный, первая копия хранимого шаблона. Он – ноль. Если умрёт, ничего не останется. Он не имел школы и поместья.

Фаэтон спросил:

– А вы не боитесь со мной говорить?

– С чего бы? Кого мне бояться, этих выскочек – Наставников, Софотеков? Я старее их, я старее Федерального Ойкуменического Сотрудничества! [4] Они – образования сложные, но без опоры, без силы. Они пройдут, я останусь. Мой образ жизни забыт, но он вернётся. Пока я помню котят и облачка, но я вспомню и горящих заживо детей.

Высказывание смелое, но Фаэтон напомнил себе, что киборг не продавал и не предлагал билеты. В правовом плане Фаэтон колебался между безбилетником и похищенным.

– Сэр, кто же вы?

– Нет, так не пойдёт. Ты вторгся на мой корабль, изгой – сначала расскажи о себе, а потом я, как щедрый хозяин, поделюсь своей историей, весьма кстати незамысловатой. Здесь нет компьютера, который бы обменял нам память.

– Я из Серебристо-Серой школы. Мы соблюдаем традиции обмена приветствиями и знаниями через речь…

– Ты был в Серебристо-Серой. Как ты ухитрился потерять состояние и направить всё человечество против себя?

– Их страшила моя мечта. Нам незачем лететь к звёздам – они слишком далеко, а здесь и так есть изобилие всего, но моё стремление не хозяйственное, не экономическое – я жаждал славы, великих свершений, новых деяний. Я имел право разбазаривать своё богатство как захочу, и поэтому я потратил его на величайший корабль, на который способна наша наука – Феникс Побеждающий. Он как полое, обтекаемое остриё стокилометровой пики. Все его полости заполнены антиводородом под завязку, корпус отлит из крисадамантина, из того же металла, в который я одет, и всё это количество копилось атом за атомом и стоило баснословно дорого. Мощность на единицу массы такая, что можно легко достигнуть околосветовых скоростей, но коллегия Наставников испугалась…

– Знаю, знаю. Они боялись войны в раю.

– Откуда вы это знаете, сэр? Вы знакомы с Наставниками?

– Знаком с войной.

– Да кто же вы?

– Рано спрашиваешь, сначала закончи рассказ.

– А… хорошо. Радамант, на чём я остановился? Точно, – Фаэтон поморщился, потом продолжил. – Итак. Корабль построен, и равных ему не было. Например, если сохранять ускорение на уровне примерно 51 g, на протяжении всего пятнадцати лет, предполагая, что средняя плотность межзвёздной среды – одна частица на кубический километр, и учитывая противодействующую силу, вызванную нагревом из-за трения, мы сможем достигнуть скорости…

– Устройство корабля можешь опустить.

– Но это же самое интересное!

– Ты у меня в гостях, всё-таки. Продолжай, Нулевой Фаэтон.

– Наставники обещали изгнание, если я запущу Феникса. Угроза смехотворная – полёт даже к ближайшей звезде будет гораздо большим изгнанием сам по себе, поэтому я их и не слушал. Но удар пришёл оттуда, откуда я не ожидал. Перед пробным вылетом пришла весть, что моя жена погрузилась в искусственный сон – она очень боялась того, что я умру в глубоком космосе, и не выдержала. Я тогда разгневался, вломился в склеп, где держали тело, устроил погром. Из-за этого из архива даже подняли Аткинса, контролёра военной техники… но вы его знаете.

– Да, знаю. Во мне – его часть.

– Прибыл Аткинс и уложил лицом в пол. Наставники меня осудили, стоимость Феникса загнала в долги, а отец, пытаясь спасти корабль, погиб в солнечной буре. Просто корабль был причален у Меркурия. Наверно, мне лучше рассказывать по порядку…

– Мне интересно. Продолжай.

– В итоге Коллегия согласилась не изгонять меня – если я сотру память о корабле. Я был вынужден забыть и о том, что отец умер, ведь его смерть связана с кораблём. На его место из Архива пробудили реликт отца, и…

– Тебя родил отец? Ты биотрадиционалист?

– Прошу меня извинить, он мой сир. Я создан на основе его мыслительных шаблонов, а слово "отец" – скорее метафора. Мы, Серебристо-Серые, старомодны, и считаем, что некоторые отношения между людьми – родительскую любовь, например – стоит сохранять, пусть даже они более не нужны. Мы преданы идее… хм… Возможно, лучше сказать "Они преданы", или "я был предан"?

Трёхголовый стервятник молча смотрел немигающими жёлтыми взглядами.

– Неважно. Также меня заставили забыть самоубийство жены, ведь и его причиной был корабль. Всё это произошло в канун празднований.

– Ты опять употребляешь метафоры?

– "Жена"? Жена настоящая, мы связаны священной клятвой. "Самоубийство"? Да, наверное, метафора. Наяву она мертва – её мозг находится в поддельной компьютерной грёзе, и никакие новости о настоящем мире туда не доходят – более того, из памяти вырезаны все прошлые знания о реальности. Я не знаю способа её пробудить, и никакого пароля она не оставляла.

– Да, аристократик, это метафора. Даже сейчас – для самых бедных – смерть не приключение, которое можно сымитировать на специальной установке забавы ради, а в прошлом она для каждого была окончательной. Но мы отвлеклись. Что дальше случилось, я знаю. Чтобы опасность межзвёздных полётов миновала, миллионы жителей Золотой Ойкумены согласились забыть всё вместе с тобой, а несогласных Коллегия давила, подкупала и запугивала. Чем больше людей соглашалось на редактуру, тем тяжелее становилось тем, кто стирать память не хотел – у них оставалось всё меньше друзей. В конце тебя помнили только те, кто на праздник попасть не смог, или не захотел. Тебя очень многие ненавидели, до того, как забыли – ведь из-за тебя им пришлось кромсать память.

– Интересно. Я о них и не задумывался.

– Давление Наставников на малоимущих гораздо тяжелее, они такой общественной силе сопротивляться не могут. Перед праздником стеснённые в средствах жители Ойкумены тебя определённо недолюбливали.

– Да, я даже встретил одного из таких. Старика. То есть человека, биохимические системы которого претерпели энтропический распад – седой, с окостеневшими коленями. Он намекнул, что Фаэтон Радамант не тот, кем себя считает – я не тот, кем себя считаю. Не знаю, кто этот старик был, но вот он мои привычки – манеру одеваться, настройки фильтра ощущений – знал слишком хорошо. Он хитростью скрылся из моего восприятия. Так всё и началось.

Я отключил фильтры, но вместо старика нашёл бесформенного амёбоида в меняющем форму скафандре – отшельника с Нептуна. Он представился первым, назвался Ксенофоном. Я знал немало нептунцев, я с ними корабль строил, но этот оказался самозванцем. Пытался уговорить меня восстановить память.

– Зачем?

– Думаю, чтобы завладеть кораблём. Среди нептунцев у меня были заказчики, партнёры – даже друзья. Они откуда-то раздобыли денег и выкупили мои долги у Пэров, так что в случае банкротства корабль переходил не к Пэрам, а к ним. В это время Ксенофон управлял остальными нептунцами. Посредник, видите ли, держал корабль под внешним управлением…

– Что это значит?

– В залоге. Он им распоряжался, ведь я неплатёжеспособен.

– Понял, продолжай.

– Ксенофон прикинулся другом и уговаривал открыть шкатулку воспоминаний и вернуться к старой жизни, что привело бы к исполнению предписаний Наставников – я бы стал банкротом, а корабль, как гарант долгов, перешёл бы к тем, кто эти долги держал – к Нептунцам. Иными словами, Феникс Побеждающий оказался бы в руках Ксенофона, а не у Семи Пэров.

– А это кто такие?

– Если вы знаете Аткинса, которого не каждый историк помнит, то как можете не знать Семерых Пэров?

– Фаэтон, я не верчусь в твоих кругах.

– Ладно. Пэры – тесное собрание самых крупных монополистов, которые договорились сообща сохранять свою власть и богатство. Ганнис с Юпитера, производит суперметаллы; Вафнир с Меркурия, снабжает генераторы антивеществом; Колесо Жизни управляет биосферой; Гелий обуздывает солнечные бури; Кес Сеннек возглавляет Единую Библиотеку Космических Городов и организует среди Инвариантов научные и семантические исследования; Благотворительная Композиция переводит на все языки и форматы; Орфей дарует бессмертие.

– А, эти. Это не монополисты, закон не запрещает с ними соперничать. В мои времена Управляющий Комиссариат ссылал несогласных в поглощающие камеры, и тех между собой делили Композиции.

– Подождите, но Комиссариат распустили в конце эры Четвёртой Структуры. Вы не можете быть настолько старым. Это же тысячи лет до открытия бессмертия!

– Второго Бессмертия. У членов Композиций была совокупная бессмертность. Личности умирали, общий разум жил.

– Вы из Благотворительной Композиции?

– Не настала моя очередь говорить, закончи рассказ. Ксенофон обманом заставил открыть память?

– Да, так и было. Его агент, наряженный клоуном, выслеживает меня.

– Клоун-преследователь? Затейливо.

– Хм. Этому есть объяснение, сэр. Я встретился с Ксенофоном в облике Арлекина, и поэтому он нарядил своего человека в персонажа из той же комедии. Скарамуш – агент – загрузил в меня через ментальность вирус, даже целую вирусную цивилизацию, на самом деле, и он ждёт, пока я снова в неё выйду. Вирус найдёт меня в Ментальности, сотрёт и заменит.

– И Софотеки допустили такое?

– Софотеки не могут понять происходящее. Враг запускает информационные частицы в защищённые системы. Эта технология не из Ойкумены.

– И в прошлом, до Ойкумены, ничего подобного не существовало.

– Я не говорю про прошлое, уважаемый сэр, Я говорю про внешнее. На меня напали пришельцы с другой звезды.

Две головы переглянулись, и даже на лице стервятника явственно читалось недоверие.

– Занятно. С какой звезды? В космосе пока не нашли никакой жизни сложнее одноклеточной, а колония на Лебеде X-l давным-давно ужасно сгинула.

– Они с Лебедя. Нечто пережило крах Молчаливой Ойкумены – враждебный софотек по имени Ничто.

– Похоже на сюжет развлекательного сна. На вздор, – сказал стервятник. – Где доказательства? Ваши хвалёные Софотеки могут взглянуть в мозг и отличить правду от лжи?

– Да, была такая проверка. Она показала, что атака была мнимой.

– И ты считаешь…

– Я считаю, что в проверку вмешались.

– И кто же?

– Очевидно, данные подделал злой вирус.

– Так, аристократик, давай разберёмся. Наше общество может перестраивать мозги по желанию, вплоть до самых глубинных мыслей, желаний, инстинктов и побуждений, и поэтому никакому воспоминанию нельзя верить. Ты помнишь, что на тебя напал несуществующий вирус, созданный несуществующим софотеком из давно погибшей колонии, а проверка показала, что воспоминания поддельные, но ты убеждён, что эта бредовая история случилась наяву, а проверке верить нельзя? Я всё правильно понял?

– Правильно.

– Ага. Просто хотел убедиться, что ничего не упустил.

– История, правда ли она для вас или нет, правдоподобная она или нет, произошла со мной, и я отношусь к ней как к истине, а иначе не могу. Правда или нет, правдоподобно или нет – я завершил рассказ. С удовольствием послушаю вашу историю, если позволите, ибо не представляю, кем вы можете быть.

– Мне не стоит раскрывать нынешнее имя, но раньше меня звали Композицией Воителей.

Фаэтон отшатнулся:

– Невозможно! Их уничтожили две эпохи назад!

– Нет, их распустили. Воспоминания записаны, и во мне их часть.

– Значит, вы изучали Воителей?

– Нет, я сам – Воители. Сколько мозгов достаточно для массового сознания? Тысяча? Сотня? Десяток? Пара? Как по мне, хватит и одного, и это – я, всё ещё член Композиции, пусть даже и последний. Последний участник, но участник когда-то великой силы. Начальствующая над авиацией ветвь разума Восточной Противочародейской дивизии сдалась альтернативно-организованному Соломону Над Душами после Трёх Секунд Ужаса во время битвы за пекинское Сетевое Ядро. Ты вообще историю учил? По лицу вижу, что нет. Они сдались в пре-эпохе 44101, в трёхсотом году Пятой Ментальной Структуры. Я был с ними, я тоже сдался. Договор о перемирии позволил сохранить личности.

– И вы просто так гуляете? Вас не казнили?

– Ты точно плох в истории. Меня держали под землёй, в цементной кисте, столько веков, сколько оставалось жить жертвам бомбардировок по их гороскопам – вместе взятым. Когда срок кончился, Король-Чародей Кореи записал меня в лотерею смерти.

– Лотерея смерти?

– Историки врут. Они говорят – "война началась из-за Сумрака Мозга – практики изменённого сознания Чародеев, позволившей лгать под ноэтической присягой". Вздор. Настоящая причина в том, что масс-сознания просто не понимали Чародеев. Они несовместимы. Композиция Воителей судила строго и неуклонно, без страха и снисхождения, а Чародеи мыслят, перепрыгивая логику, повинуясь чутью или понятию о соразмерности, и для них наказание должно быть поэтическим, должно дополнять преступление, пародировать его, иначе это не наказание вовсе.

Королю-Чародею показалось забавным обречь нас на постоянный страх, такой же, какой вызывали наши налёты, поэтому меня с товарищами отпустили, но перед этим вшили в черепа взрывные заряды. Они срабатывали от радиосигналов, в случайное время, в произвольном месте. Порой для детонации было достаточно сигнала от определённой двери или автонавигатора. Сотню лет прожил только я. Теперь я перевожу чувствительных Глубинных между подводными царствами.

– Какой ужас!

– Это в прошлом. Мои биологические ткани уже много раз сменились, всю взрывчатку удалили.

– Но как вы выдержали постоянную неопределённость?

– Ага. Об этом спрашивает Фаэтон, человек, вознамерившийся вылететь за пределы Ноуменальной Ментальности? Смерть в этом путешествии, соверши ты его, тоже непредсказуема и мгновенна, а потом, когда будут заложены колонии, настолько же могучие, как и мы, повторится война, и смерть нависнет над каждым.

– Люди разумны, такого не будет.

– Разумны? Разумны? Ты, молокосос, войны не пережил. От кого ты прячешься на моём дирижабле? От разумных убийц с другой звезды? От воображаемых врагов? Да брось ты. Ты либо заблуждаешься, либо вовсе спятил, и ни то, ни другое не вселяет надежду в мирное освоение звёзд, – существо раскрыло и захлопнуло клювы. – Мне жаль, что ты провалился так сокрушительно.

Палуба наклонилась, но в комнате без окон было непонятно, как изменился маршрут.

Фаэтон спросил:

– Почему жаль? Ты хочешь новой войны?

– Ни в коем случае. Ужасы войны не описать, но их можно стерпеть, поскольку есть вещи куда хуже. Нет, я хочу не этого.

– Просвяти меня.

– А! Йях! Я жил в конце Четвёртой эры, когда Землёй правили объединения разумов. Не было преступлений, не было войн, грубости. Индивидуальности не было (исключая некоторые области в Европе и Америке). Мир замер, перемен тоже не было.

Пятая эра началась, когда Композиции стали использовать в себе новые виды разумов. Чародеи – быстрые, интуитивные, творческие, проницательные. Инварианты – стойкие перед страхом, страстями и угрозами. Цереброваскуляры – видят со всех точек зрения сразу, понимают сложнейшие устройства с одного взгляда. Мы не могли с ними равняться, а они не подчинялись общей нужде или общему разуму. Но Пятая эра лучше Четвёртой. Правили изобретатели и гении. Чародеи покорили Юпитер наперекор экономическим интересам, Инварианты освоили астероидный пояс наперекор трудностям. Цереброваскуляры, воспринимая мыслительные системы целиком, доказали Единую Ноэтическую теорему, что привело к развитию таких технологий, которые мы, Композиции, и вообразить не могли. Без самоссылающихся формул из пьесы-диссертации Матери Чисел мы бы не построили самоосознающих машин, а без самоосознающих машин мы бы не добились бесчисленных прорывов – в том числе и Ноуменальной математики, проводившей нас в нынешний век Второго бессмертия.

И вот настала Седьмая эра, и опять век неподвижен. Теперь видишь, Фаэтон Нулевой? Взгляни на историю. Если бы жила твоя мечта, война бы началась, даже не сомневайся. Наставники и их ласковый Навуходоносор достаточно умны, и выводы делают верные. Но война может привести к новой, лучшей эпохе. Возможно, Земля, луны Юпитера и все остальные станции сгорят в первую минуту битвы – но выросшие на сотнях, миллионах планет цивилизации оправдают испытанный ужас, и я соглашусь с ними.

Фаэтон молчал. Он не понял, услышал он хвалу или проклятье. Или всё разом.

Но неважно, спор был теоретическим. Наставники победили

– Куда вы меня везёте? – спросил Фаэтон.

– Йях! Вообще истории не знаешь. Одно Цереброваскулярное масс-сознание не поддалось давлению Орфея – ей просто наплевать на вечную жизнь, и поэтому на Земле есть город, не подписавший соглашения Наставников. Старица Моря управляет Протекторатом Океанической Среды с середины Пятой эры, она, как и я, старше Золотой Ойкумены, и она может не обращать внимания на Наставников, поскольку им и в голову не придёт мешать тому, кто заправляет всем планктоном, всеми наномеханизмами в волнах, той, кто следит за теплоулавливающими клетками и отправляет их из тропиков по всем течениям, управляя теплом океана и тем самым пресекая ураганы. Её город называется Талайманнар.

– Сюда меня отправил Гончая! – воскликнул Фаэтон. Теперь он узнает решение, узнает, что задумал сверхразум.

– Разумеется сюда, дурень, – ответил киборг. – Если сброшу тебя где-либо ещё, стану соучастником незаконного проникновения на чужую землю. Почему, по твоему, Наставники мне не помешали? Я тебе не помог. Дураку ясно, что тебе место на Талайманнаре – в эту канаву отправляются все изгои. Больше идти некуда.

Фаэтон почувствовал, что в нём что-то рухнуло. Он лелеял надежды, что Гончая подготовил невообразимо хитрый план, и на Талайманнаре зрело его спасение. Такие мечты помогали ему в бессонные, кошмарные ночи забытья.

Но нет. Он ничем не отличался от прочих изгнанных.

Надежда, конечно, идиотская, но лучше такая, чем никакой. Для жизни нужна причина, а причины жить у Фаэтона больше не было.

По каркасу дирижабля пробежала дрожь.

– Прибыли, – сказал киборг. – Убирайся.

Открылся люк, которого Фаэтон ранее не заметил. За ним виднелись ведущие вниз сходни. Фаэтон заморгал от отражённого сияющего света, вдохнул влажный и свежий тропический воздух, услышал прибой и клики чаек.

– Погоди, – сказал Фаэтон, – если мне не примерещилось, за мной охотятся убийцы с другой звезды, и поэтому единственное место, куда собирают изгоев – то самое место, где меня найдут.

– Мои права старинны, и их уважал даже зародыш Конституционно-Логической формации Федерального Ойкуменического Сотрудничества. Так называемая "дедушкина оговорка" – Ойкумена уважает права и законы, принятые до неё. Любопытно, не так ли? Мой корабль нельзя отслеживать без судебного ордера, и держусь я ниже воздушных коридоров и глаз диспетчеров. Меня знают в Кисуму – уже тысячи лет я летаю в Кито и Самаринду. Любой скиталец и странник знает, что мой дирижабль летает неотслеженным. Понимаешь? Поэтому меня ценят Глубинные – они любят приватность. Пока сам себя не выдашь – не выйдешь в Ментальность, например – воображаемые враги не найдут.

Фаэтон подошёл к люку, но на пороге обернулся и спросил:

– Вы упомянули какую-то вещь хуже войны, такую страшную, что война по сравнению с ней терпима. Что это?

– Поражение.

Из стены вырос манипулятор и выволок Фаэтона за плечо. Тот закувыркался по сходням, руки и колени с треском встретили сетчатый пол швартовочной вышки. Солнце ослепило, и по нему отчалила тень дирижабля. Фаэтон встал и посмотрел вслед улетающему кораблю.

Он снова оказался один.

ГОСТЕПРИИМСТВО

Через сетчатый пол швартовочной вышки Фаэтон видел пышную растительность, каменистое побережье, и, за ним – поросший псевдодеревьями океан, чёрный от кишевших в нём наномеханизмов. Напротив, вдалеке от пляжа, находилось скопление завитых жемчужных выростов, куполов и башен, вытканных из алмаза, домов, напоминавших морские рифы или раковины моллюска – типичные формы для Стандартной Эстетики.

Вдалеке, за холмом, над порослями увитого лианами гималайского кедра возвышался старинный храм, напоминавший покрытый замысловатой росписью улей. Выглядел он очень старым – похоже, он стоял здесь со времён Второй Ментальной структуры. Без Средней Виртуальности Фаэтон не мог узнать всё желаемое, просто взглянув на него, но он попробовал насладиться загадочной живописностью, столь любезно предоставленной вынужденным невежеством.

Фаэтон попробовал спуститься на эскалаторе, но тот, послушный указам Наставников, не запустился. Фаэтону пришлось воспользоваться приставной лестницей, но она оказалась либо глухой, либо невоспитанной, либо вовсе забыла свои характеристики, потому что на вопрос – выдержат ли её ржавые кольца вес брони? – не ответила. Фаэтон снял доспех, заставил его соскользнуть по опоре, когда как сам спустился по лесенке нагишом – погода была тёплой, да и тратить материал костюма на очередной механизм не хотелось.

Фаэтон вместе с доспехом шли в город по алмазной мостовой, вдоль бликующего парапета из многослойной керамики, разделявшего дорогу на две. Парапет усеивали мыслеинтерфейсы и проводники, да и город вдалеке не показался Фаэтону изуродованным нищетой. Просторный, убранный – не чета бедняцким районам викторианского Лондона, в симуляциях которого Фаэтон бывал множество раз.

"Похоже," – сказал он себе, – "всё не так плохо".

Вблизи, конечно, всё стало совсем не так.

Во-первых, улица, поначалу столь светлая и привлекательная, оказалась непроходимой дурой. Она не давала полезных советов, не рассказывала о достопримечательностях, не включала расслабляющую музыку, а только монотонно выкрикивала натужные анекдоты и пыталась впарить Фаэтону услуги, которые он в любом случае купить не мог.

Во-вторых, наносборщики дорожного полотна забыли программы, и поэтому в трещинах алмазного покрытия копилась чёрная углеродная пыль, атомы которой не удержались в кристаллической решётке. Мельчайшая сажа запачкала Фаэтона по колено, и никакими усилиями волосы на ногах от неё не оттирались.

Галдёж улицы утих только после того, как Фаэтон вошёл в город.

Фаэтон шёл между исполинских завитых раковин и перламутровых сводов. Немногие дома были заселены – большинство зданий изувечили себя ростом и напоминали мутантов из древних повестей. Самовоспроизводящиеся нанороботы, строившие их, работали и плодились безо всякого надзора, поэтому постройки нередко врастали одна в другую и напоминали сиамских уродов. У некоторых скособочились оконные рамы и косяки, у иных дверей вовсе не было, где-то лампы не работали, а где-то мутировали и жгли глаза противоестественным светом.

Многие дома покосились, как пьяные, или размякли, даже не пытаясь затянуть дыры в стенах.

Зато простые структуры, вроде светильников и дверных косяков, разрослись как сорняки. На жемчужных крышах и волнистых карнизах цвели заросли из десятков, а то и сотен ламп. Дверные косяки (со всеми необходимыми, но уже ненужными портами и пазами для опознающих плат и сигнальных проводов) стояли посреди улицы, кучковались в пустотах городской планировки, или свисали с балконов второго этажа.

На вежливые расспросы Фаэтона брошенные дома идиотически хихикали, или повторяли избитые приветствия – "Добро пожаловать!", "Добро пожаловать!" – с упорством попугая.

Вскоре дома принялись лаяться друг с другом. Некоторые кулдыкали на злобных языках, склады визжали при его приближении, а лупанарии наперебой зазывали, словно соревнуясь в похабности. Фаэтон упорно шёл вперёд, не смотрел по сторонам и даже притворялся, что ничего не замечает.

Бормотание домов через некоторое время стихало, и за Фаэтоном следовал шлейф шума.

В верхнем районе города Фаэтон нашёл людей. Они сидели на крылечках, или прохлаждались прямо на улице. Одеты они были в туники и халаты незамысловатого покроя, но глазовырывающего окраса. Узоры на ткани переливались, пульсировали, и каждого окружала какофония однообразных ударных мелодий.

Фаэтон понял – здесь носили рекламные плакаты.

Все были на одно лицо – либо стиля К, либо стиля Б, все из бесплатной библиотеки обликов. Разнообразие, правда, вносили художественные шрамы или многоцветные татуировки.

Фаэтон поднял руку и поприветствовал местных, но их глаза пустели и смотрели сквозь.

Озадаченный, он пошёл дальше. Похоже, их изгнали не как его – фильтры ощущений они сохранили.

Настройки по умолчанию вымарывали всё, что клеймили Наставники.

Фаэтон шёл как призрак, незамеченный.

Сквозь распахнутые двери можно было разглядеть быт местных жителей – в основном жили стандартные гуманоиды. Те, кто не носил объявлений, одевались в унылые сине-серые халаты из несложных к производству полимеров. Некоторые одежды износились – они не умели заращивать дыры.

У многих в черепа вросли венцы, частично связывающие с Ментальностью. Пара людей носила линзы и наушники, поэтому они могли подглядывать и подслушивать сложную, многообразную, запретную жизнь Ментальности.

Люди спали на матрацах. Бассейнов он не увидел. Живой воды, по видимому, не было нигде.

Энергию подавали разве что солнечные батареи, покрывшие крыши как дикий лишайник. Где они брали энергию ночью, или в пасмурный день, Фаэтон не понял.

Еду они ели ртами – пережёвывая. Что они ели, Фаэтон не знал, не знал также, как это производили, но парящиеся ручейки зелёной наносмеси в канаве подсказывали ответ.

В половине жилищ света не было. Солнечные батареи запылились, или поросли лишайниками, и никто не озаботился их отскрести. Вместо светильников к шпилям и главкам привязывали плакаты, свет от них был цветов необузданных. Дома вторили шуму, сложенному из рекламных зазываний и безвкусной музыки – не блеща разумом, они путали вопли объявлений с гостями и приветствовали их, пополняя гвалт самым неприятным образом.

Единственный – единственный! – транспортный бассейн нашёлся на центральной площади. В нём никого не было – неудивительно, ведь к сети он не подключён, и в городе изгнанников из него можно было отправиться только в виртуальность, построенную другим изгоем. Жидкости – бурой жижи – в бассейне набралось на несколько сантиметров, и никто не озаботился запрограммировать её на самоочистку.

Фаэтон сел на мраморный бортик бассейна и крепко призадумался о будущем. Отчаяние, подавленное во время долгого спуска с башни и перелёта сюда, навалилось с новой силой. Фаэтон плюхнулся в жижу, но её было слишком мало для соединения – временные кристаллы облепили ноги, как любопытные рыбёшки, но включиться в бассейн целиком было невозможно, да и с включением делать было нечего. Фаэтон посидел, потом выругался. Склонился, но головная боль не дала вздремнуть. Город вокруг голосил, оглушительно и бездумно.

Внезапно он расшевелился и попробовал отряхнуть колени от пыли, но только ладони перемазал. В пыли оказались несколько грамм неисправных наносборщиков, и когда Фаэтон рьяно оттирал колено, сборщики проснулись и решили достроить мостовую, для чего вытянули несколько микрограмм углерода прямо из кожи. Жар от работы ошпарил ногу, Фаэтон тут же вскочил.

Морщась от боли, он попытался омыть ожоги в жидкости, надеясь на то, что встроенный медицинский подмозг бассейна, если он есть, приготовит мазь, и ему не придётся тратить драгоценный материал плаща. Интерфрески, через которую проходил бы разговор, Фаэтон не имел, поэтому изъяснялся жестами. В ответ на поверхность всплыл пузырь галлюциногенов. Потом сонное масло. Потом дыхательная ткань. Фаэтон взбеленился, замахал руками, начал указывать на ожоги и ругать бассейн за скудоумие, пытаясь переорать городской галдёж.

За спиной раздался голос:

– Эйях! Чё творишь, манорик?

Фаэтон бросил плескаться и с отстранённым видом ответил:

– А что, не видно?

– Ага. Всё очень понятно.

Это был темнокожий, коренастый, лысый и очень широкоплечий человек. Мышцы на руках, весьма крупные, располагались безо всякого изящества и несимметрично. Лицо покрывали шрамы и татуировки, уха недоставало. Около рта были нарисованы карикатурно-хмурые морщины, но вложенные круги вокруг глаз изображали удивление. Поверх коричневой спецовки со множеством карманов он носил рекламный плакат, тёмный и молчащий, на его поверхности проступали рыжие и красные черты.

– Привет на Погосте – сказал незнакомец.

Перемазанный, ошпаренный, вымокший Фаэтон собрал в себе остатки достоинства:

– Как вы узнали во мне манориала?

Если об этом и прохожий догадался, то Ксенофон или софотек Ничто вычислят его в два счёта.

Коренастый взвильнул головой.

– Ай-йях! Ну ты слухай!

Потом обратился к Фаэтону:

– Бранишь ванну, так длинно, витье – ивато. "Ты узнаешь, чем чреваты дерзость и упрямство!" – орёшь так. "Будь уверен, взбучки ты не избежишь, я в тебя вобью толк!" – орёшь сяк. Эйях. "Вобью толк"…? Правильно "вобью долго", нет? Так машины говорят. Ладно-складно. По-вежливски.

– Понятно. Я постараюсь упростить свою манеру речи, если того требует анонимность.

– О-ххо. Прячешься, значит? В бассейне? Да так, что аж брызги летят? Умно, очень мудро! От глухослепых коматозников ты уже, почитай, схоронился?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю