Текст книги "Диего (ЛП)"

Автор книги: Джинджер Талбот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Глава 5

С тех пор, как я впервые вошла в бар, народу заметно прибавилось. Пока спускаюсь по лестнице, все пялятся на меня, и я задаюсь вопросом, сколько из них пришли сюда просто поглазеть и ухмыльнуться. Видимо, слухи распространяются быстро.

Брук, темноволосая женщина, которую я видела раньше, проводит меня по бару и показывает, что нужно делать. Здесь двадцать столиков и шесть кабинок. Она работает барменом вместе с парнем по имени Кармело, а иногда подрабатывает и официанткой. Сьерра, девушка, которую поцеловал Диего, – просто официантка. Я буду убирать столики. В задней части есть кухня, официантки передают заказы через окошко, выходящее в бар, а если будет много народу, я должна помогать разносить еду.

Машинально бегаю по комнате, собирая пустые стаканы и протирая столы. Мне трудно сосредоточиться. Мысленно постоянно возвращаюсь наверх, в квартиру, к тому, что со мной только что произошло.

Я только что разделила самый интимный опыт в своей жизни, свой первый оргазм с мужчиной, который использует мое тело только для того, чтобы наказать меня. И это еще не самое худшее. Он заставил меня почувствовать то, о чем я даже не мечтала, и планирует выбросить меня как мусор.

Я не позволю этому случиться.

Пусть я и играла роль кроткой хорошей девочки всю свою жизнь, но это значит, что мне пришлось научиться быть хорошей актрисой. Как и все женщины Синдиката, я отошла на задний план и притворилась невидимкой. Это означает, что я многое слышала и видела – то, что могла бы использовать, чтобы обрести свободу.

Когда отец приглашал в наш дом других важных персон, он заставлял меня или мачеху приносить им еду и напитки. Им нравится, когда их обслуживают женщины, а обсуждая определенные темы, они не доверяют никому, кроме членов Семьи.

Иногда, когда я ставила подносы с едой или напитками или убирала их, они замолкали, но, входя в комнату или выходя из нее, я все равно многое слышала. Я знаю, какие владения отца Тиберио и Анджело используют для хранения своих нелегальных товаров. Знаю, какими маршрутами они пользуются и кого подкупают в аэропорту, чтобы груз прошел без досмотра.

И не только это: просто знать, кто пришел к нам домой, – это уже своего рода власть. Я знаю, кто из сенаторов, судей и полицейских в кармане у Семьи.

Еще не уверена, какая из этой информации полезна, а какая нет, но все это уже отложилось в моей голове.

Работая, я потихоньку собираю все больше информации. Отмечаю, где находятся выходы. У двери стоит здоровенный вышибала, и мне никогда не пройти мимо него. Кухня – это вариант, но у меня еще не было возможности ее осмотреть. Окно в ванной заперто, а стекло слишком толстое, чтобы его разбить.

Диего сидит с Клаудио и Рокко в кабинке в дальнем конце зала, и я замечаю, что все обходят их стороной. Соседняя кабинка пуста, хотя в баре полно народу. Он мог бы поговорить с ними наверху, если бы ему требовалось уединение, но это демонстрация силы.

Еще ни разу не заметила, чтобы Диего смотрел прямо на меня, но постоянно чувствую на себе его взгляд и уверена, что он всегда знает, где я нахожусь. Я словно мышь, которую преследует лев.

И просто не могу перестать думать об Анджело, о его руке, сжимающей мою грудь, о мерзком ощущении языка, скользящего по его лицу.

Могу ли я надеяться на милосердие со стороны Диего? В конце концов, он мог изнасиловать меня, но не сделал этого. Мог бы выпороть меня, но тоже не стал. Вместо этого он лежал со мной и доставлял мне такое физическое удовольствие, какого я никогда раньше не знала; он довел меня до оргазма и наблюдал за мной с нежностью и страстью.

И он не оставил пощечину, данную мне отцом, безнаказанной.

Но он также сказал, что не будет мне лгать, и я ему верю. А еще упомянул, что у него нет другого выбора, кроме как передать меня Анджело.

Нет, я должна быть реалисткой. Мое будущее зависит от трезвости мышления. Диего не станет рисковать своей жизнью, бросая вызов одному из братьев Калибри. Единственный человек, на которого могу сейчас положиться, – это я сама.

Обреченно ставлю поднос на стойку и быстро складываю грязные кружки в раковину.

– Ты довольно быстро все поняла, – слегка удивившись и, возможно, немного разочаровавшись, говорит Брук.

– В смысле, для избалованной принцессы? – язвительно усмехаюсь я.

– Что-то вроде того, – ее губы подергиваются в подобии улыбки.

Улыбаюсь в ответ, потому что сейчас мне нужны любые союзники, и направляюсь в другой конец комнаты, чтобы убрать со стола, избегая Сьерру, у которой перманентно угрюмое выражение лица.

Перемещаясь по комнате, мысленно возвращаюсь домой, к семье. Мальчики, должно быть, уже давно легли спать, сейчас почти полночь. Будут ли они скучать по мне? Что им скажут? Конечно, не ужасающую правду о том, что со мной происходит, но, тем не менее, мое изгнание послужит уроком – вот что бывает, если переходишь грань дозволенного.

Моя мачеха будет лежать без сна, беспокоясь обо мне, но сохраняя при этом безупречный фасад. Она будет винить себя, потому что берет на себя ответственность за все. Хотя ей не следует. Моя ошибка была только моей.

Отец склонен вымещать злость на всех, кто его окружает, – ну, на тех, у кого меньше власти. Он будет угрюмым и раздражительным, будет дышать через рот, потому что Диего сломал ему нос. Содрогаюсь при одной только мысли об этом. Я всегда жила в страхе перед его гневом или разочарованием, и осознание того, как сильно я его подвела, – горькая пилюля, которую приходится проглотить. Я не справилась с самой важной ролью в своей жизни – верной дочери. Это все, чем я должна была стать, единственное, чего от меня ожидали, а я даже этого не смогла?

Внезапно чувствую чью-то руку на правой ягодице. Один из парней пытается просунуть пальцы прямо мне под шорты. Действуя инстинктивно, разворачиваюсь, отгибаю его большой палец и заставляю его упасть на пол. Когда он пытается встать, снова отгибаю палец, вырывая из него крик.

Ему удается отдернуть руку, и, когда он вскакивает на ноги, я бью пивной бутылкой по столу, разбивая ее наполовину. Он стоит, сжав жирные кулаки, и злобно смотрит, как я угрожаю ему зазубренными краями. Диего несется через всю комнату, и парень оборачивается, бормоча: – Ты видел, что эта сука только что сделала со мной?

– Да, видел. Видел, как ты прикоснулся к моей собственности. И видел, как она надрала тебе задницу, – на лице Диего проступаю жесткие, сердитые черты. – Я не так уж много пропустил.

Парень бледнеет.

– Прости, я... я слышал о том, что она с тобой сделала, и разозлился на нее за это, поэтому я подумал...

Он издает булькающий звук, когда Диего хватает его за горло и отталкивает на полдюжины шагов назад. Когда они оказываются рядом с дверью, Диего отпускает его, а затем бьет по лицу с такой силой, что у того изо рта вылетают зубы.

Диего поворачивает и повышает голос, чтобы весь бар услышал. Все взгляды устремлены на него; музыка стихла, и можно услышать, как падает булавка.

– Если кто-нибудь из вас, придурков, прикоснется к любой женщине, работающей здесь, вы будете иметь дело со мной, – мужчина хнычет, из его рта текут кровь и слюна. – Прибери это и убирайся нахуй, – говорит Диего, указывая на выбитые зубы. Парень падает на колени и судорожно пытается подобрать собственные зубы.

Диего направляется ко мне, хватает за руку и тащит через всю комнату. Он толкает меня по коридору, а затем вверх по лестнице в свою квартиру. Готовлюсь к тому, что он снова накажет меня.

Когда мы оказываемся внутри, он отпускает мою руку, и я отступаю. К моему удивлению, он не выглядит сердитым, просто задумчивым.

– Где ты научилась так драться?

– Я посещала курсы самообороны, – неохотно отвечаю я.

– И как долго?

Не хочу говорить ему, но если откажусь, он накажет меня, а потом он все равно сможет это узнать, расспросив окружающих. Уверена, что в итоге он накажет меня за что-нибудь другое, но мне не нужны лишние синяки.

– Годами.

– Это не ответ, – теперь в его тоне появилась резкость. Он ничего не упустит.

– С тех пор, как мне исполнилось восемь, – в тот год, когда отец женился на мачехе.

– Я не знал.

Пожимаю плечами.

– Это не то, что мы афишировали.

Он хмурится, оценивающе глядя на меня.

– Я удивлен, что Умберто тебе позволил. Боссам нравится, когда их женщины пассивны и беспомощны.

Это суровая оценка, но справедливая.

– Я знаю. Мачеха убедила его, что, учитывая наше положение, меня могут похитить, и я должна уметь защитить свою честь, если потребуется.

Я ношу тонкий металлический браслет, который можно использовать для снятия наручников; пока что Диего разрешил мне оставить его.

– Чему ты научилась?

– Основам самообороны, – пытаюсь преуменьшить значение этого. – Как освободиться от удушающего захвата и тому подобное, – сейчас я уже жалею, что набросилась на того парня. Было бы лучше, если бы Диего считал меня совершенно беспомощной. Вряд ли я смогу одолеть его, но знаю, как на короткое время вывести из строя даже самых крепких парней, используя болевые точки и движения.

Возможно, я смогу справиться с одним из его телохранителей, чтобы выхватить у того оружие, но только в том случае, если у меня будет элемент неожиданности. Который я сейчас упускаю.

– В этом не было ничего обычного. Ты надрала ему задницу, – его губы растягиваются в улыбке, и тепло восхищения в его голосе согревает все мое тело.

– Спасибо, – не знаю, что еще сказать, но действительно чувствую маленький проблеск надежды. Если бы я могла ему понравиться, если бы он испытывал ко мне нечто большее, чем просто похоть...

Он бросает взгляд на часы.

– Ладно, на сегодня ты закончила, – прослеживаю за его взглядом и, к своему удивлению, понимаю, что уже час ночи.

– Раздевайся, – добавляет он. Прикусываю губу, но через пару секунд подчиняюсь и неохотно снимаю рубашку. Внезапно оказываюсь прижатой к стене, и он удерживает мои запястья над головой. Свободной рукой сильно шлепает меня по груди, и я вскрикиваю от неожиданности и боли. Он продолжает шлепать до тех пор, пока не появляется жжение.

Когда он останавливается, по моим щекам текут слезы.

– Я сделала, как ты сказал! – плачу от обиды и ярости. Это несправедливо. Мне ненавистна эта новая жизнь. Я следую правилам, и мне не причиняют вреда. Это кредо, по которому я жила все время.

Это несправедливо.

В его глазах полыхает гнев.

– Ты нарочно медлила. Я знаю, что тебе не нравится быть голой здесь, передо мной, зная, что Клаудио и Рокко могут застукать нас в любой момент. И знаешь что? Вот почему я это делаю. Если ты забыла, тебя наказывают.

Пристально смотрю на него, смаргивая слезы. Кожа на груди горит и ноет, и, что еще хуже, – возбуждение пульсирует между ног. Это так унизительно, что он так на меня влияет. Если бы он снова начал ласкать меня, если бы его пальцы скользнули внутрь и прижались к тому сокровенному местечку, я бы сразу же кончила.

– Когда я отдаю тебе приказ, ты немедленно подчиняешься, иначе это считается неповиновением. Поняла?

– Да, – выдавливаю из себя.

Он опускает мои руки.

– Снимай шорты.

Поспешно вылезаю из шорт, роняя их на пол.

– Теперь подбери свою одежду и отнеси в стиральную машину. Я покажу, где она находится.

Повинуюсь, двигаясь быстро. Гнев пульсирует во мне, и я ничего не могу с ним поделать. Поэтому запихиваю его поглубже, как меня учили, и сохраняю нейтральное выражение лица, когда закидываю одежду в стиральную машину.

Он ведет меня по коридору в маленькую комнату и открывает дверь. Здесь нет окон, а стены сделаны из гладкого бетона. Двухместный матрас и тяжелый деревянный каркас кровати, который, уверена, мне не удастся разобрать. Белый письменный стол, один стул, комод и шкаф.

– Здесь ты будешь спать, – сообщает он.

Смотрю на него в замешательстве.

– Я не буду спать с тобой? – выпаливаю и понимаю, что чувствую слабый укол обиды.

Он шокирует меня, одарив грустной, печальной улыбкой. Затем протягивает руку и гладит меня по щеке так нежно, что хочется плакать. Рука, которая грубо шлепала меня по груди и обжигала задницу, теперь касается легко, как перышко.

– Милая, если я позволю тебе спать со мной, то не смогу удержаться и сделаю с тобой такое, что заставит покраснеть монашку. Так что если ты готова для меня, давай. В противном случае ты останешься здесь.

По крайней мере, он остается верен своему слову и не берет силой. Позволяет мне сохранить последние крупицы достоинства.

– Да, я посплю здесь, спасибо, – стараюсь говорить тихо и уважительно, хотя мои чувства совсем не те. Я зла, мне больно, я напугана, расстроена... внутри меня бушует цунами эмоций, без шансов вырваться наружу.

– Вот это уже больше похоже на правду. Хорошая девочка, – он берет меня за подбородок и наклоняется, чтобы поцеловать. Я должна сопротивляться, должна отвернуться, но вместо этого поднимаю голову и позволяю ему растопить меня поцелуем удивительной сладости. Его язык кружит вокруг моего, нежно исследуя, и я с жадностью отвечаю. Слишком скоро он отстраняется со стоном разочарования.

– Ты должна позволить мне, – хрипло выдыхает он, – я хочу тебя, принцесса. Я так сильно хочу тебя трахнуть.

– Пока решение за мной, этого никогда не произойдет. Я никогда не скажу «да», – голос дрожит, и я заставляю себя сделать шаг назад, хотя каждая клеточка тела взывает к нему.

Его чувственные губы изгибаются в улыбке.

– Жаль, потому что я бы сделал это по-настоящему хорошо. И если ты уйдешь отсюда девственницей, это означает лишь то, что Анджело будет твоим первым.

Ублюдок. Как он мог сказать мне такое?

И с этими жестокими словами, произнесенными добрым, укоряющим тоном, он поворачивается и выходит из комнаты, закрывая за собой дверь. Слышу щелчок замка.

Колени почти подкашиваются, когда я, спотыкаясь, иду по комнате. У меня вдруг начинается клаустрофобия, и мне хочется подбежать к двери, бить по ней, кричать, умолять...

Но я не могу. Все еще цепляюсь за последние остатки гордости.

Поэтому ложусь в постель и чувствую каждый удар сердца в груди. Я не знаю, что делать со своими руками, и я слишком возбуждена, чтобы заснуть, поэтому часами ворочаюсь, пока, наконец, не проваливаюсь в измученный сон без сновидений.

Глава 6

Просыпаюсь уставшим, угрюмым и не в духе. Я и не подозревал, как тяжело будет спать с Донатой, живущей в соседней комнате. Все тело ноет и пульсирует от желания обладать ею. Конечно, я мог бы просто позвонить Сьерре или любой другой из десятков девушек, которые с радостью бы помогли унять боль, но я не стану этого делать. По какой-то причине, когда Доната так близко, я равнодушен к траху с другими женщинами. Знаю, что не получу никакого удовлетворения.

Быстро приняв душ, хватаю большую футболку и иду за Донатой. Она уже проснулась и тоже приняла душ. Ее густые влажные волосы вьются и рассыпаются по плечам. От нее пахнет фруктово-дынным шампунем, который я оставил в ванной. Вдыхая этот аромат, думаю о том, как кусал бы ее, облизывал, пробовал на вкус ее сладость.

Она спешит к двери и берет футболку.

– Спасибо, – говорит она. Знаю, что она делает. Она непокорная и сильная по натуре, но также умная и легко приспосабливающаяся. Она ведет себя так кротко, мило и покладисто, потому что надеется, что это заставит меня передумать отдавать ее Анджело. Мне бы хотелось ее успокоить, но я не стану менять свои планы только потому, что мой член хочет навсегда поселиться в маленькой тугой киске Донаты.

Ей нужно знать свое место и вести себя соответственно. Поэтому сохраняю голос грубым и сердитым: – Ты говорила, что любишь готовить. Значит, приготовишь завтрак для меня, Клаудио и Рокко.

– И для меня, надеюсь, тоже? – пытается пошутить она. Я не улыбаюсь. Вместо этого прохожу на кухню и, пока она достает ингредиенты из шкафчиков и холодильника, беру пакет кофейных зерен. Перемалываю их и завариваю кофе.

Она суетится, ища посуду, поэтому указываю на шкафчик и рычу: – Там.

Затем достаю молоко, сахарницу и ставлю две кружки, чтобы налить кофе: одну для себя, другую для нее.

Не сострадание или дружелюбие заставили меня взять чашку для Донаты и поставить ее рядом со своей, как будто она друг, а не пленница. Это просто привычка. Этому я научился у матери, гостеприимной итальянки, которая угощала каждого, кто входил в наши двери, и была бы в ужасе, если бы я когда-нибудь сделал что-то меньшее для своих гостей.

Мама любила готовить. Думаю, Доната бы ей тоже понравилась. Моя мать была сильной женщиной с таким же характером и пылким духом, как у Донаты. По крайней мере, она была такой, пока не умер мужчина, которого она любила, и дух не угас в ней.

Она умерла от сердечного приступа через полгода после того, как похоронила моего отца.

Ни один гребаный Капо не пришел на его похороны. Или на ее. Я никогда этого не забуду.

– Большое спасибо! – щебечет Доната и наливает себе кофе.

Не утруждаю себя ответом.

Она начинает разбивать яйца в миску быстрыми, умелыми движениями.

– Во сколько мне сегодня на работу? – ее голос мягко разрушает мою защиту, а сладкий аромат отвлекает. Мешает думать.

Поэтому огрызаюсь: – Зачем спрашиваешь? Потому что тебе нравится, когда тебя щиплют за задницу?

Замечаю искру боли в ее печальных глазах, и мне не нравится, что я чувствую ответный укол вины. «Она опасна», – шепчет тоненький голосок в моей голове. – «Опаснее, чем все посвященные Синдиката вместе взятые». Они могут покалечить меня, убить, но, по крайней мере, я умру, будучи самим собой.

Угроза Донаты иного рода. В ее светло-голубых глазах есть какая-то темная магия; она может изменить меня внутренне. Превратить в человека, который чувствует то, что не должен.

– Нет, просто не нравится бездельничать.

Пожимаю плечами.

– Да, знаю, у тебя был плотный график: все эти походы по магазинам и визиты в салон красоты.

Доната, энергично помешивая смесь для блинов, отвечает с ноткой раздражения в голосе: – Ты знаешь, что это неправда, потому что много раз бывал у нас дома и видел, чем я на самом деле занималась. Училась в колледже на дневном отделении, а в свободное от учебы время работала волонтером с мачехой в женском приюте или занималась садоводством и пекла для семьи.

Медленно и скучающе хлопаю в ладоши.

– Как благородно с твоей стороны. Похоже, ты работала до изнеможения.

– А какие у меня были варианты? – твердо спрашивает она. – Думаешь, отец когда-нибудь позволил бы мне работать?

Мне не нравится этот разговор, потому что он заставляет меня испытывать к ней чувства, которые я бы не хотел ощущать. Сочувствие. Жалость.

Хочу, чтобы она сделала что-нибудь, что выведет меня из себя. Что-то, что заставит возненавидеть ее, увидеть в ней врага, а не пешку в игре, которую она даже не понимает. Мне нужно, чтобы она попыталась сбежать, чтобы я мог наказать ее снова. Член дергается при мысли об этом.

Но этим утром она ведет себя прилежно. Выбрасывает яичную скорлупу в мусорное ведро, а затем поворачивается ко мне лицом.

– Послушай, я понимаю, почему ты должен сделать то, что собираешься. И понимаю, ты чувствуешь, что у тебя нет выбора. Поверь, я знаю, каково это. Я всю жизнь была загнана в рамки, делала то, что требует от меня семья. Я не держу на тебя зла. Неужели мы не можем хотя бы быть вежливыми друг с другом? Иначе, думаю, это будут долгие и неприятные тридцать дней для нас обоих.

Такая умная девушка: пытается заставить своего тюремщика сопереживать. Из нее бы вышла отличная жена для капо.

Но я поставлю ее на место.

– Это что-то из серии «установите контакт с похитителем»? Прибереги это для кого-нибудь более тупого и одинокого, – говорю и быстро ухожу, потому что не хочу видеть выражение ее лица и чувствовать себя виноватым. Чувство вины – чуждая мне эмоция, и мне не нравится ее привкус.

Иду в гостиную и включаю новости. Я нахожусь достаточно близко, чтобы следить за ней, хотя не то чтобы у нее был хоть какой-то шанс сбежать через запертую входную дверь.

Она умна, поэтому даже не пытается. Проходит десять минут, и когда она объявляет, что завтрак готов, я бужу Клаудио и Рокко.

Втроем мы садимся за стол, и она подает пышные блинчики с кленовым сиропом и ломтики бекона, прожаренные до правильного хруста.

Мы с Рокко не жаворонки, во всяком случае, не по своей воле. Клаудио всегда бодр и настороже, иногда я думаю, спит ли он вообще, но он никогда не был разговорчивым, особенно в присутствии незнакомых людей. Мы спокойно завтракаем, после чего Доната вскакивает и сразу же начинает мыть посуду.

Поворачиваюсь к Клаудио: – У меня сегодня куча дел. Когда будет возможность, купи ей три лифчика тридцать шестого объема с чашками «Д» и шесть пар трусиков маленького размера. А в остальном просто оставайся здесь и следи за порядком.

Он отвечает мне взглядом, полным отвращения и раздражения. Никому другому не сошло бы с рук подобное отношение ко мне, даже Рокко, потому что я – командир отряда солдатос, и мне жизненно необходимо поддерживать авторитет над подчиненными. Но Клаудио мне до смерти предан. Я не могу обойтись без него. Я спас его от дерьмовой жизни, когда он был еще подростком, и с тех пор он верно служит мне.

Однажды он принял за меня пулю, нырнул передо мной, когда пару лет назад албанцы пытались нас расстрелять.

По крайней мере, Клаудио сдерживает свой пыл, когда мы на публике.

Доната подходит ко мне, когда я уже собираюсь пойти в спальню за вещами, необходимыми для сегодняшнего маленького приключения. Она все еще выглядит обиженной моей грубостью. Хорошо. Мне нужно, чтобы она отстала и перестала морочить мне голову.

– Неужели меня снова запрут в той комнате?

– Когда меня здесь нет, да. Мы оба знаем, что ты воспользуешься любой возможностью, чтобы сбежать, а мне не хочется, чтобы Клаудио терпел твое дерьмо. К тому же, он непредсказуем, и если ты попытаешься напасть на него, неизвестно, что он с тобой сделает. Мне проще, если ты останешься невредимой. Не хочу вызывать врача без крайней необходимости.

Это напугало бы большинство девушек. Но Доната даже не дрогнула. Она с печальным смирением лишь пожимает плечами.

– Если меня запрут, могу я взять хотя бы несколько книг из шкафа, пожалуйста?

– Как хочешь, – бормочу я. Если понадобится, я всегда могу забрать книги в качестве наказания.

Через несколько минут мы с Рокко уходим. Причина, по которой оставил с ней Клаудио, в том, что я не уверен, что Рокко сможет держать свои руки подальше от нее. Полагаю, для меня это не должно иметь значения, раз я буду тем, кто лишит ее девственности. Анджело ясно дал понять, что она должна быть публично опозорена, запятнана, унижена. Позволять другим мужчинам лапать ее, возможно, было бы даже эффективнее, чем домогаться самому. Но мысль о том, что другой мужчина прикасается к ней, наполняет меня убийственной яростью.

Это бессмысленно, и я начинаю понимать, что отпустить ее будет гораздо сложнее, чем я изначально предполагал. Но черт с ним, я босс, и я решаю, что с ней будет. Только мне дозволено прикасаться к ней.

Когда спускаюсь, Кармело, который работает барменом и охранником, а также выполняет другие менее законные поручения для меня, уже ждет внизу. Он мускулистый парень, который раньше был красавцем, пока во время двухлетнего тюремного заключения ему не рассекли правую сторону лица. Этот срок он никогда не должен был отбывать. Это была очередная ошибка Калибри: они приказали ему отправиться на территорию русских и попытаться угнать один из их грузовиков, хотя шансы на то, что он выберется из этой передряги живым, были практически нулевыми. К несчастью для него, шансов выжить было еще меньше, если бы он отказался от этой работы.

Я тайно позвонил в полицию как раз в тот момент, когда он заводил грузовик, и копы нагрянули и задержали его, прежде чем у русских появился шанс схватить его. Это был единственный способ уберечь его от похищения и смертельных пыток Братвы.

Теперь он работает непосредственно на меня. У него перекошена правая сторона лица, а речь стала немного невнятной. Он зол как черт, силен как бык и предан до мозга костей.

– Сержант Браун сидит в машине в квартале отсюда и наблюдает за зданием в бинокль. Наш снайпер наготове. Я могу прострелить ему шины, чтобы он не смог последовать за вами, – предлагает Кармело.

Сержант Браун, по-видимому, решил стать серьезной занозой в моей заднице, но сейчас у меня есть другие дела, и избавиться от него не так уж и трудно. Это просто лишнее раздражение.

– Нет, давай повременим. Он все равно не станет следить сам. Как только отъедем, он сообщит по рации своим друзьям и попросит их поехать за нами. Не волнуйся, мы с Рокко сможем от него избавиться.

Я давно планировал этот день. Оказаться под прицелом сержанта Брауна – не самый лучший вариант, но нет ничего, с чем бы я не мог справиться.

Мы с Рокко выходим из бара с таким видом, как будто нам наплевать все, и садимся в мой Subaru Outback. Мне нравится водить красивую, но не броскую машину. Не то, что посвященные, которые хвастаются перед всем миром, разъезжая на Ferrari и Lamborghini. Зачем заявлять о себе правоохранительным органам и налоговой службе, зачем тыкать этим всем в лицо?

Моя машина припаркована прямо на улице, перед баром. Это дерьмовый район, но никто и никогда не обращает внимания на мой автомобиль. Им же лучше.

Мы спокойно едем, не пытаясь избавиться от хвоста, неуклюже следующего за нами. Пересекаем весь город и заезжаем на парковку.

Заехав внутрь, паркую машину, и мы с Рокко быстро направляемся к фургону, оставленному там одним из моих людей. На фургоне логотип клининговой компании, которой я владею. Это легальная компания, одна из тех, которую я использую для отмывания нелегальных денег, а также иногда для уборки мест преступлений. Мы выезжаем, я прячусь в кузове, а шпион офицера Брауна проезжает мимо нас, разыскивая мою машину. Тупица.

Несколько минут пути, и мы оказываемся в захудалом пригороде, заезжая на парковку обшарпанного мотеля. Я успел переодеться в серый комбинезон уборщика, надел кепку, скрывающую лицо, и фальшивые очки. Выхожу из фургона с тележкой уборочного инвентаря на случай, если кто-то обратит на меня внимание. Толкаю тележку к номеру 212 и, воспользовавшись специальной ключ-картой, попадаю внутрь.

Ставлю тележку в ванной и жду за дверью. Долго ждать не приходится.

Дверь распахивается, и пухлый, потный мужчина в плохо сидящем сером костюме врывается в комнату с таким рвением, что я испытываю отвращение. Его зовут Кит Мэлоун, и он высокопоставленный чиновник таможенного департамента. Он работает на Синдикат, давая допуск на ввоз в город и вывоз из него всех видов нелегальных грузов и следя за тем, чтобы некоторые самолеты и грузовики никогда не досматривались. Он уже давно у Розетти в кармане. Его потеря станет огромным ударом для Умберто, и, конечно, если кто-нибудь в Синдикате узнает, что за этим стою я, я умру тысячей смертей, но мои люди очень преданы мне. Нет повода для беспокойства.

У Кита одутловатое лицо, а живот нависает над поясом. У него огромный аппетит, как на еду, так и на более запретные вещи.

Резко захлопываю дверь и делаю шаг к нему. Его глаза широко распахиваются от испуга.

– Не тот, кого ты ждал? Надеялся на кого-то помоложе? – злобно спрашиваю я.

Он отступает назад.

– Меня здесь кое-кто ждет! Я предупредил других, что буду здесь! – отчаянно врет он.

– Ты предупредил, что придешь в грязный номер мотеля, чтобы изнасиловать восьмилетнего ребенка? Я в этом очень сомневаюсь.

Он с трудом сглатывает, его взгляд мечется по комнате, отчаянно ища выход. Для него выхода нет.

– Чего ты хочешь? У меня есть деньги, власть, я могу достать для тебя все, что угодно.

Разражаюсь резким смехом: – У меня куча денег, много власти, и я скорее умру с голоду, чем возьму хоть один гребаный цент у педофила. Кстати, та проститутка, которая продавала тебе своего ребенка? – подхожу к нему и веду к кровати с грязным полиэстеровым покрывалом. Его колени подгибаются, и он, тяжело пыхтя, садится, уставившись на меня заплывшими глазами. – Она мертва.

А мальчишка уже выезжает из штата с поддельными документами, направляясь в Калифорнию к дальним родственникам одного из моих людей. Но этот парень не заслуживает никакой информации о своей жертве.

Он, наконец, осознает смысл моих слов, и по его щекам начинают течь слезы.

– Пожалуйста, я обращусь за профессиональной помощью, я никогда больше так не поступлю. У меня есть жена, семья. Есть люди, которые любят меня, которые будут скучать по мне, если ты..., – этот трусливый ссыкун даже не может заставить себя произнести эти слова.

Поэтому заканчиваю фразу за него, потому что я такой же ублюдок, как и он.

– Убью тебя? – услужливо подсказываю я.

Он в панике вскакивает и пытается протиснуться мимо меня к двери. Хватаю его за горло и сильно толкаю, заставляя обратно опуститься на кровать.

– Я захватил с собой иглу. Ты введешь себе героин и умрешь от передозировки. Это будет гораздо более приятная и спокойная смерть, чем ты заслуживаешь. В противном случае я буду убивать тебя очень медленно и мучительно, а также распространю некоторые фотографии, на которых видно, что ты сделал, и твои жена и дети будут опозорены.

Требуется всего несколько очень раздражающих минут, во время которых он всхлипывает и умоляет, а слезы и сопли текут по его лицу, прежде чем я, наконец, убеждаю его, что других вариантов нет.

Медленно, дрожащими руками, не переставая ныть, он снимает куртку и закатывает рукав. Достаю приспособление, которое взял с собой, и показываю, как перевязать резиновую трубку вокруг руки, а затем сделать укол самому. Я не могу сделать это за него, потому что на шприце должны остаться отпечатки его пальцев.

Наверное, на моем счету, это самая спокойная и наименее болезненная смерть. А жаль, потому что он заслужил часы мучительной агонии, но если бы я потакал своим желаниям, Синдикат мог бы догадаться, что за этим стоит кто-то свой.

Проверив его пульс и убедившись, что он мертв, хватаю тележку для уборки и выхожу за дверь. Через несколько минут снова оказываюсь в кузове фургона и напеваю себе под нос.

Жизнь прекрасна. Я прилюдно опозорил Умберто, назвав его дочь своей игрушкой для траха и выставив ее напоказ в откровенной одежде, как шлюху. И еще больше унизил, ударив по лицу. А теперь лишил его еще и одного из главных козырей.

Костяшки домино начинают падать. Я не остановлюсь, пока не опрокину все до единой.