Текст книги "Диего (ЛП)"
Автор книги: Джинджер Талбот
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)
Джинджер Талбот
Диего
Внимание!
Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен не в коммерческих целях, пожалуйста, не распространяйте его по сети интернет. Текст предназначен только для ознакомительного чтения. Любое коммерческое использование материала, кроме ознакомительного чтения запрещено. Просьба, после ознакомительного прочтения, удалить его с вашего устройства.
Пролог
– Доната Мария Розетти! Ты собираешься идти в таком виде? – кричит мачеха с крыльца, когда мы с телохранителем направляемся к машине.
Имена – это не просто красивые звуки или идентификаторы, они несут в себе смысл. Мое первое имя, Доната, означает «дар». Думаю, оно должно означать «проклятие». Моя мать умерла, рожая меня.
Фамилия Розетти в Чикаго означает «даже не смотри на нее слишком долго, если не хочешь, чтобы тебе выкололи глаза». Папочка – посвященный, а я его маленькая фарфоровая принцесса. Я существую, чтобы быть блестящей жемчужиной в его коллекции, чтобы меня баловали, а главное – защищали, пока он не подберет для меня подходящего мужа.
Я знаю, почему Маргарита, моя мачеха, ворчит насчет моей одежды. И называет меня полным именем. Эта блузка слишком плотно облегает изгибы, и мне следовало бы надеть поверх нее какой-нибудь кардиган. Но я вообще не подумала об этом, когда одевалась. С самого утра была рассеянной, голова какая-то туманная, да еще и странное беспокойство, причину которого не могу понять, действовало на нервы.
Но она права. Если кто-нибудь увидит меня и моих друзей сегодня в торговом центре, и до отца дойдет слух, что я одета недостаточно солидно, он до конца жизни будет припоминать мне это. И Маргарита тоже, если уж на то пошло.
Лимузин припаркован на кирпичной дорожке перед нашим домом, двигатель работает, шофер за рулем. Подаю знак телохранителю подождать и торопливо поднимаюсь по ступенькам, цокая каблуками по мрамору.
Когда подхожу к ней, она качает головой и протягивает голубой хлопковый джемпер, который идеально сочетается с моей бледно-голубой блузкой. В любом случае, он был мне необходим: лето выдалось прохладным. Целую ее в каждую нарумяненную щеку. Я никогда не видела, чтобы она выглядела менее чем безупречно, и сегодняшний день не исключение. Нити жемчуга на шее, блестящие черные волосы уложены в замысловатый пучок и закреплены перламутровой заколкой, элегантный розовый костюм от Chanel подчеркивает стройную фигуру. Отец хвастается ею. Конечно, Умберто Розетти не согласился бы на меньшее.
– Ты лучшая, – говорю я.
Она тепло улыбается, пока я быстро натягиваю джемпер. Ее придирчивый взгляд скользит по моему телу, быстро оценивая, убеждаясь, что я не переступила никаких других границ. Пытаюсь представить, что она видит.
Стройная, со слишком большой грудью в лифчике-минимайзере, который как бы несуразно стесняет ее. Лишь легкий макияж: нюдовые тени, прозрачный блеск, как мне говорят, на слишком пухлых губах, отсутствие туши на густых темных ресницах. Темно-русые волосы убраны с лица белым ободком. Шелковые брюки от Marni; отцу нравится, когда я ношу итальянские бренды. И белый цвет. В нем я выгляжу чистой и непорочной. Я не в восторге от этого – целыми днями отчаянно пытаюсь ничего на себя не пролить, – но это небольшая цена за то, чтобы отец был счастлив.
Не буду плакаться о том, что живу в позолоченной клетке. В каждой жизни есть свои плюсы и минусы. Об этом мне сказала Маргарита. Она говорила, что жизнь – это галерея впечатлений, и, прогуливаясь по ней, мы можем выбирать – восхищаться хорошим, счастливым и прекрасным или зацикливаться на уродливом. Имея такой выбор, зачем нам выбирать что-то, кроме счастья?
На самом деле она – благословение. Полная противоположность клише о злой мачехе. Я более близка с ней, чем со старым добрым папочкой. Благодаря ей я смогла поступить в колледж. Частный католический колледж для девочек, где рядом со мной постоянно находится не очень скрытный телохранитель, но все же не многие дочери посвященных имеют такую привилегию. Благодаря ей мне не придется выходить замуж до окончания учебы. Поскольку она даровала отцу четырех сыновей, ей время от времени удается уговорить его поступиться своими железными правилами, пока я продолжаю играть роль послушной, добропорядочной дочери.
О, папа по-своему любит меня, я это знаю. Но семейная любовь Розетти отличается от любви в привычном понимании. Она сопряжена с непомерно тяжелым грузом обязательств и явной угрозой расправы за малейший проступок.
– Позвони мне, когда доберешься до дома Сары! – кричит она мне вслед, когда я забираюсь в лимузин, и, махнув рукой, закрываю дверь. Сара – одна из моих самых близких подруг, а ее отец – продажный сенатор, который находится на жалованье у моего отца. Так что она вроде как часть этой жизни, хотя и в другом смысле.
От внезапного приступа сильной дрожи обнимаю себя. Кондиционер не был включен, и в салоне лимузина на самом деле удушающе тепло, так почему же по моим рукам бегут мурашки?
Глава 1
Раздвижные стеклянные двери кухни открыты, и теплый весенний ветерок врывается внутрь, колыша занавески. Мы с Клаудио стоим, прислонившись к стойке, потягиваем холодное пиво и смотрим через лужайку на озеро Мичиган.
Чувствую, что она здесь, хотя еще не вижу ее, и быстро ставлю пиво на гранитную стойку.
Доната Розетти всегда пользуется духами с ароматом ландыша – сильным, сладким запахом, который выдает ее присутствие еще до того, как она входит в комнату.
Я бы никогда не выбрал для себя фирменный аромат. Когда живешь пытками и убийствами, держишься как можно незаметнее.
Мы с Клаудио на кухне в доме Умберто Розетти, расположенного к северу от Чикаго на берегу озера Мичиган, и ее не должно быть здесь. Не то чтобы я мог избежать наказания, сказав ей об этом. Но Умберто попросил меня оказать ему небольшую услугу именно в этом доме, потому что никого из его семьи здесь не будет.
И все же она тут.
Хорошо, что подвал звуконепроницаем.
Клаудио, моя правая рука, хмурится, когда она появляется в дверном проеме в дальнем конце огромной кухни. Она одна; ее телохранитель приветливо кивнул нам, когда они только появились, но сейчас он курит на улице и разговаривает с ее водителем. Они знают, что с нами она в безопасности; мы работаем на Умберто Розетти, а это значит, что жизнь каждого члена его семьи важнее наших собственных.
А флирт с принцессой-девственницей? Об этом можно забыть. Умберто прикажет своим людям отрезать нам яйца и скормить их нам же, если мы хотя бы искоса посмотрим на нее.
Доната, ее телохранитель и шофер уже целый час находятся на территории дома. Мы с Клаудио прятались на кухне, надеясь, что они уйдут. Но одному из нас придется вежливо поболтать с Ее Королевским Высочеством и выяснить, пробудет ли она здесь все выходные. Потому что если так, это настоящая проблема. У меня в подвале связан парень по имени Винни, которого я должен попилить по частям, и если она войдет в разгар пытки, мне крышка.
И меня это бесит. Умберто послал меня сюда, чтобы разобраться с Винни, так что ему, блядь, следовало бы держать свою семью подальше. Он младший босс Северного Чикаго, подчиняющийся непосредственно Капо Анджело Калибри, и критика последнего, как дерьмово Умберто ведет дела, – отличный способ познакомиться с измельчителем древесины поближе. Сегодня, например, Умберто должен был встречаться с какими-то важными русскими шишками из другого города, чтобы обсудить возможность создания альянса. Вместо этого, как я случайно узнал, он находится в отеле на другом конце города по самые яйца в своей последней любовнице. Но если проболтаюсь об этом? Я захлебнусь собственной кровью.
Такова эта работа. Поколение посвященных мужчин, их избалованных жен и детей сменяет следующее. Детям, когда те становятся достаточно взрослыми, автоматически передают бразды правления, и им едва ли приходится доказывать свою состоятельность. А еще есть солдатос, рядовые, которые выполняют всю грязную работу. Мой отец был одним из них. Был. И, несмотря на то, что с ним случилось, или, скорее, из-за этого, я тоже. Тот факт, что дослужился до должности силовика, не означает, что в глазах элиты Синдиката я больше не являюсь простолюдином.
Клаудио замечает, что Доната идет в нашу сторону, и, нецензурно выругавшись, ставит пиво на стойку и уходит. Это даже к лучшему. Клаудио не силен в разговорах. Он ужасно прямолинеен, а когда вообще пытается заговорить, то оскорбляет большинство людей. Я ценю его честность, но в данный момент честность – последнее, что необходимо.
Общение с Донатой требует сдержанности и дипломатии. Это как раз по моей части. Это одна из причин, почему я поднялся так высоко, почему возглавляю команду из нескольких десятков преданных солдатос, почему подчиняюсь непосредственно высшему руководству.
Она направляется прямо ко мне и в кои-то веки действительно смотрит на меня. А мое тело, как и всегда, реагирует на ее близость. Кровь покидает мозг и устремляется на юг. Член становится твердым. И это совершенно нелогично, потому что на самом деле она мне не нравится, как и любой другой представитель элиты, если уж на то пошло.
И это каждый раз выводит меня из себя. Это дает ей власть надо мной, которой она не заслуживает. После наших столкновений, я всегда иду в бар, которым владею, чтобы перепихнуться с какой-нибудь девушкой и попытаться выкинуть из головы воспоминания о Донате.
И вот она здесь, в джемпере, который едва скрывает ее соблазнительные изгибы, смотрит на меня своими большими голубыми глазами. Ее локоны медового цвета шелковым водопадом струятся по плечам, умоляя запустить в них пальцы. Мне хочется схватить ее за волосы и поставить на колени.
Блядь. Я должен перестать думать в подобном ключе. Только не о ней. Она не какая-нибудь маленькая шлюшка, которую может запятнать такой, как я.
– Привет, Диего, как дела?
Она впервые обратилась ко мне по имени. Замечаю, как она исподтишка оценивает меня. Знаю, многим девушкам нравится то, что они видят. Высокий, с безумно яркими голубыми глазами и в отличной физической форме.
– Хорошо, спасибо. Чем я могу тебе помочь? – сохраняю тон нейтральным, но отхожу на пару шагов назад, давая понять, что она вторглась в мое личное пространство. Она слегка морщит гладкий лоб и отступает на полшага. Сообщение доставлено.
Она бросает взгляд на Клаудио, который стоит в саду спиной к нам.
– Не хочу вас беспокоить, но, ребята, не могли бы вы помочь передвинуть комод в моей комнате?
– А разве твой телохранитель не может это сделать? – не могу открыто отказать, но не хочу находиться в одной комнате с Донатой и кроватью. К тому же Клаудио может сказать ей что-то такое, из-за чего у него будут большие неприятности.
Ее глаза слегка округляются, и она делает глубокий вдох.
– У него больная спина, – ух ты, она не умеет врать. Просто никудышная лгунья.
– Честно говоря, твоему отцу не понравится, если я останусь с тобой наедине, – говорю я.
Она закатывает глаза, как маленькая девочка, которой сказали, что она не может смотреть телешоу, потому что оно слишком страшное.
– Я все время остаюсь наедине со своим телохранителем. Я могу быть наедине с мужчиной, если ему доверяет отец. Это займет не больше двух минут. И вас будет двое, – она явно не собирается сдаваться. Стоит, склонив голову набок, и ждет с надменным видом девушки, точно знающей свое место в этом мире и понимающей, что я стою намного ступеней ниже.
Клаудио удаляется, направляясь к берегу озера, и я разрываюсь между тем, чтобы пойти за ним и рискнуть, что он оскорбит принцессу, и тем, чтобы остаться с ней наедине.
– Я справлюсь, – вздыхаю я, – мне не нужен Клаудио. Показывай дорогу.
Она мгновенно оживляется, ее лицо озаряет великолепная улыбка. Маленькая избалованная сучка, которая дуется, пока не добьется своего. Но, Боже мой, этот ее рот. Как я смогу сегодня работать, если только и буду представлять, как эти пухлые губы, обхватывают мой член?
– Спасибо! – вскрикивает она. «Да пошла ты», – говорю про себя так громко, что почти боюсь, что она меня услышит.
Пока бредем по дому, она не торопится, идет гораздо медленнее, чем нужно, по крайней мере, мне так кажется.
– Разве это не потрясающая картина? – она останавливается, чтобы полюбоваться пейзажем, висящим на стене. – Моя мама написала ее за год до смерти.
– Очень красивая, – говорю я, проходя мимо и едва взглянув на нее.
– Ты на самом деле даже не посмотрел, – говорит она с мягким укором. Она стоит перед картиной, и, очевидно, не двинется с места, пока не будет готова.
Серьезно?
Поворачиваюсь и смотрю на картину очень пристально в течение добрых двадцати секунд.
– Она прекрасна, – говорю я и не лгу. – Ты рисуешь? – добавляю, но не потому что намереваюсь завязать разговор, а потому что не хочу, чтобы она побежала и доложила папочке, что ей нагрубили.
– Не часто. А вот что я действительно люблю, так это готовить, – говорит она и издает смешок. – Вообще-то я люблю печь, а затем разрисовывать торты пищевыми красителями, какао и тому подобным. Папа иногда дарит их своим друзьям.
– Это здорово, – мне абсолютно похер. – Давай передвинем этот комод, ладно?
– О, конечно! – говорит она с удивленным видом, как будто забыла, что вообще просила меня об этом. И я начинаю сомневаться. Никогда не думал, что она из тех, кто любит играть в игры, и уж точно не предполагал, что она может попытаться подкатить ко мне, но она ведет себя так странно, что не могу представить, к чему еще это может привести.
Разве что ей просто скучно и хочется пообщаться с кем-то более близким по возрасту. Ей девятнадцать, мне двадцать четыре, а ее телохранителю слегка за сорок. Но не думаю, что она одинока. У нее есть друзья из колледжа, я видел, как она приводила их домой. Я иногда работаю там охранником.
– Итак, твой отец не упоминал, что ты заедешь, – говорю я, поднимаясь за ней по лестнице.
– О, мы с подругами собирались пойти за покупками, но одна сбежала, а другой пришлось уйти пораньше. Сегодня такой чудесный день, что я решила прогуляться по озеру. Не знала, что здесь кто-то есть, надеюсь, я вам не помешала.
– Вовсе нет, – отвечаю я. Пока мы идем в спальню, пытаюсь придумать вежливый способ спросить, как долго она пробудет здесь, но так, чтобы она не подумала, что я приглашаю ее остаться подольше.
Спальня слишком вычурна для нее. Покрывало как будто испестрено всеми видами кружев. Как она вообще может спать со всеми этими подушками в форме сердца? На деревянном полу – белый пушистый ковер, как будто кто-то освежевал сотню персидских кошек, а на стене – картины в пастельных тонах, изображающие пейзажи Италии. Спальня двенадцатилетней девочки. Типично для Умберто Розетти; ей девятнадцать, но ей не позволяют выбирать ни мебель, ни одежду, ни даже обувь, если уж на то пошло. Я в этом уверен. Как и все женщины посвященных, она не может быть самой собой; она лишь та, кем позволяет быть папочка.
И блядь, теперь я в спальне наедине с Донатой Розетти. Это плохо. Несмотря на то, что она сказала, сомневаюсь, что ее папе это понравится.
И я не могу не вспомнить о бедном Альберто. Который вот уже как полгода мертв.
Он имел несчастье работать на одного из чикагских посвященных – Риккардо. У Риккардо есть жирная, похотливая сучка-дочь по имени Фауста, которая любит забираться на всех папочкиных сотрудников. Насколько мне известно, ей, по крайней мере, трижды, восстанавливали девственную плеву у сомнительного доктора, к которому ходят все распутницы мира мафии, прежде чем выйти замуж.
Альберто был хорошим парнем. У него были жена и маленькая дочка. К несчастью для него, он был еще и красавчиком с накачанным телом. Он признался мне, что Фауста положила на него глаз, и я посоветовал ему немедленно подать прошение о переводе. Он сказал, что уже пробовал, но не смог придумать достаточно веской причины, и Риккардо отказал ему. На этой работе отставка – не выход.
У Альберто не было ни единого шанса. Неважно соглашается он или отказывается, ему крышка. Один из подчиненных Риккардо отказал Фаусте, когда она начала к нему приставать, и она пожаловалась папочке, что тот ущипнул ее за задницу. На следующий день он исчез.
Так что Альберто был покойником с той минуты, как Фауста решила, что хочет его. Насколько я слышал, Риккардо застал их с Фаустой целующимися в кладовой, и Фауста тут же отпрыгнула от него и закричала, что тот пытался ее изнасиловать.
Фаусту срочно отвезли к гинекологу, чтобы убедиться, что она все еще девственница. А что касается Альберто? Кусочки Альберто в течение следующих нескольких недель плавали на поверхности озера Мичиган. Части тела были покрыты ожогами от сигарет и кислоты. Эта новость была на первых полосах газет; один из людей Риккардо анонимно обзвонил все издания. Жена Альберто бежала из города вместе с ребенком. Они не взяли с собой ничего, кроме одежды, и скрылись. Я до сих пор тайком передаю деньги ее родителям, чтобы они отдали их ей, что, вероятно, является глупым риском с моей стороны.
Конечно, Риккардо мог бы сделать так, чтобы Альберто просто исчез, и никто бы никогда не смог обнаружить его, но это бы не дало того же эффекта.
Комод тяжелый, и Доната настаивает на том, чтобы вытащить все ящики, чтобы «помочь» мне, хотя я стою и утверждаю, что все в порядке, и она не обязана этого делать. Она болтает без умолка, а я не особо-то и слушаю. Представляю, как она склоняется над кроватью, широко раздвигая для меня ноги, когда я шлепаю ее по упругой попке. Мне нравится грубость. Хочу, чтобы и ей это нравилось, хочу запятнать ее чистую душу и сделать такой же грязной, как у меня.
Доната заставляет меня вытаскивать ящики не один раз, а целых три. Три. И наконец-то она довольна.
Все это время Винни находится внизу, в звуконепроницаемом подвале, привязанный к стулу, который стоит на брезенте перед столом, заваленным инструментами. Это еще не самое страшное: он, наверное, ссытся и срется от ужаса в буквальном смысле слова. Вот почему мы с Клаудио и поднялись наверх – дали ему немного посидеть и попотеть.
Это лучший способ сломить человека не только физически, но и психологически. Смотрю на это, как на подготовку мяса перед нарезкой. Мы немного потрепали его перед тем, как приехать сюда, сломали нос, подбили глаза, но это была лишь закуска к тому шведскому столу боли, который мы собираемся для него накрыть.
Но все же. Доната сказала, что это займет не больше двух минут. А прошло уже пятнадцать.
Когда ее наконец-то устраивает расположение комода, ей, конечно же, требуется помощь задвинуть все ящики на место.
Все это время я вдыхаю ее сладкий аромат и слушаю, как она тяжело дышит, возясь с ящиками. Мой член настолько твердый, что может стереть бриллианты в порошок. Мои яйца синее, чем у папы Смурфа. А поскольку у меня запланирован многочасовой сеанс пыток, как только я смогу сбежать от маленькой мисс Драгоценность, скорого облегчения не предвидится.
И когда я уже направляюсь к двери, она окликает меня своим мягким голосом: – Диего.
– Да? – нетерпеливо спрашиваю, когда она подходит ко мне. Напрягаюсь, но она не отступает. Просто с вызовом смотрит мне в глаза.
– Почему ты ведешь себя так странно со мной?
– Ну, во-первых, ты командуешь мной, как прислугой, – начинаю терять самообладание. Обычно я могу сохранять спокойствие практически при любых обстоятельствах, но она творит со мной странные вещи.
– Прошу прощения. Может, начнем сначала? – мило улыбается она. – Просто поговори со мной несколько минут.
– Ты хочешь поговорить? – рявкаю я. – Хорошо, я начну. Ты скучающая, избалованная маленькая девочка, которая играет с огнем, а в итоге обожгусь я. Так что, может, позволишь мне вернуться к работе?
Она не выглядит обиженной. Не сдвигается с места.
– Что за работа? Ты так и не сказал, что здесь делаешь, – ее взгляд скользит к моим ногам, и я понимаю, что на темных кроссовках остались красные брызги крови.
– Рисую, – огрызаюсь я и проталкиваюсь мимо нее.
– Так это все? Ты просто уйдешь? – теперь в ее голосе слышны легкие нотки обиды.
Что-то во мне ломается. Весь гнев и отчаяние, что сдерживал внутри, взрываются, прорываясь сквозь барьер здравого смысла. Я вижу отца в гробу и слышу глухой тяжелый звук, с которым моя мать падает в обморок на пол похоронного бюро. Чувствую, как желчь подкатывает к горлу, когда читаю о том, как рыбак вылавливает руку Альберто с переломанными пальцами. Отвергнутая похоть пульсирует в паху, когда вспоминаю все те моменты, когда Доната крутилась вокруг меня, украдкой бросая взгляды из-под своих густых ресниц, когда думала, что я не смотрю...
Хочешь поиграть со мной, несчастная маленькая богатая девочка?
Толкаю ее к стене и одним быстрым движением крепко хватаю за подбородок. Прижимаюсь к ней всем телом, мой твердый член упирается ей в живот, и он широко распахивает глаза.
Наклоняю голову и неистово целую ее, проникая языком между губ. Она теплая и сладкая, на вкус как мята, и стонет мне в рот. Ей это нравится. Ее бедра раздвигаются, и я просовываю ногу между ними. Мы идеально дополняем друг друга, наша плоть становится единым целым.
Поцелуй все не заканчивается, и она выгибает спину, прижимаясь ко мне бедрами. Целует меня в ответ. Жадно впивается в мой рот, и низкий гул удовольствия вырывается из ее горла.
Когда я, наконец, отстраняюсь, она потрясенно ахает и застывает в ужасе от того, что только что сделала. Поцеловала прислугу.
– Ты этого хочешь? – рычу я. В ее глазах блестят слезы.
– Нет, ты, ублюдок! Я просто хотела цивилизованно поговорить, – она отшатывается от меня, ее лицо заливается краской.
– Ну, ты пришла не по адресу. Теперь побежишь и расскажешь папочке? – говорю я, потому что знаю, что так меньше шансов, что она действительно это сделает.
– О чем расскажу? Ты меньше, чем ничтожество, так что ничего не могло случиться, – яростно выплевывает она и стремительно уходит. Полагаю, это в ее представлении и есть «обожгусь».
И вот так. Даже самые милые маленькие принцессы мафии превращаются в истеричных сучек, когда не добиваются своего. Насколько я могу судить, она слишком чопорная и воспитанная, чтобы подкатывать ко мне, но хотела, чтобы я либо приударил за ней, либо хотя бы пофлиртовал.
Спускаюсь по лестнице и вижу, как она выбегает из дома с сумочкой в руках. Слава богу, я боялся, что она пробудет здесь все выходные.
Замечаю, что Клаудио вернулся на кухню и открыл новую бутылку пива. Он приподнимает бровь, глядя на меня.
– Так она все еще девственница? И как быстро нам нужно уехать из города?
Показываю ему средний палец и направляюсь к задней части дома. Он следует за мной, петляя по длинному коридору к двери в подвал, и я отодвигаю засов.
– Серьезно, почему так долго? – спрашивает он.
– Она хотела, чтобы я, блядь, помог ей передвинуть комод. По всей комнате, – с отвращением качаю головой. Наверное, мне стоит переживать, но я не волнуюсь. Я всегда отлично разбирался в людях и знал, на что они способны. И какой бы раздражающей ни была, не верю, что она из тех, кто станет стучать. Однажды в их доме одна из служанок разбила невероятно дорогую вазу и чуть не упала в обморок от ужаса. Доната поспешила взять вину на себя, смиренно потупив глаза в пол и бормоча извинения под яростные крики отца.
Она из тех королевских особ, которым нравится притворяться простолюдинами: придерживает двери для слуг, сама складывает вещи, убирается в своей комнате до прихода горничных, приглядывает за младшими братьями и напоминает, чтобы они складывали за собой игрушки, помнит о днях рождениях слуг и дарит им щедрые подарки.
Они все обожают ее, ведутся на это дерьмо. В этом-то все и дело. Бальзам на ее совесть, еще один способ почувствовать свое превосходство, потому что она великодушно снисходит до нашего уровня.
Распахиваю дверь, мы входим внутрь, и мое сердце уходить в пятки. И вот теперь я действительно переживаю.
Потому что Винни ушел. Исчез.
Испарился из комнаты с запертой стальной дверью.
