Текст книги "Тысяча слов (ЛП)"

Автор книги: Дженнифер Браун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

На заднем плане раздался какой-то приглушенный разговор, и голос Вонни стал тоже приглушенным, будто она прикрыла телефон рукой.

– Я знаю кое-что, что может заставить тебя чувствовать себя лучше. Или хуже. Я не знаю. А теперь я должна идти.

– Что?

– Некоторых учеников сегодня тоже отстранили.

– Кого?

– Нейт Чисольм, – сказала она. – И этот мальчик Силас, именно они начали всё это. Говорят, что Калеб отправил сообщение Нейту и сказал, чтобы он повеселился и делал всё, что хотел. У них большие проблемы.

– Хорошо, – произнесла я.

Вонни сделала паузу.

– И Рейчел.

– Какая Рейчел?

– Уэлби.

Я не могла поверить своим ушам. Рейчел – это она настолько обиделась, когда я сказала, что она частично виновата в том, что подначивала меня сделать снимок! Рэйчел – это она считала, что интимные фото – это ерунда, потому что новоиспеченная распутная подружка ее брата делала это постоянно! Рейчел, которая была так потрясена, спросив, были ли мы любовниками!

– Почему?

– Ты уверена, что хочешь знать?

– Не знаю… или нет?

– Наверное, нет. – Вонни снова помолчала, и я услышала стук дверцы ванной комнаты. – Это она прикрепила твое имя и номер телефона к фотографии.

– Что? Ты шутишь надо мной?

– Хотелось бы. И не сердись на меня ... но я догадывалась, что это была она всё время. Когда она это сделала, она прислала мне сообщение. Она такая дурочка, думала, что я не против. Но она говорит, что не пыталась быть предвзятой или типа того. Это должно было быть шуткой.

– Ты знала? Когда мы говорили об этом за ланчем, ты знала и ничего не говорила?

– Я знаю. Я ужасный друг. Если это заставит тебя почувствовать себя лучше, я не была уверена. Но кто-то настучал на нее директору Адамсу. Она в глубоком дерьме.

Я была так зла, просто не было слов. Мои губы плотно сжались, и уши стали горячими. Вскоре ее голос отражался от стен раздевалки, Вонни проинформировала меня о том, как на шестом уроке директор Адамс через громкоговоритель велел учителям конфисковать любые телефоны, и как миссис Бланкеншип забрала около половины мобильников в классе. И как люди всерьез разозлились и угрожали, что их родители собираются пожаловаться на это, потому что они заплатили за эти телефоны, и они не были собственностью школы.

– О, и какая-то женщина вертелась у входа в школу, разговаривая с директором Адамсом после занятий, и люди говорили, что она репортер, – закончила Вонни.

У меня голова пошла кругом. Я попыталась принять всё это, но это было слишком. С одной стороны, было здорово не разгребать все проблемы в одиночку. Но, с другой стороны, я всё еще была унижена и всё еще должна была иметь дело с родителями. В конце концов, мне всё равно придется снова встретиться со всеми в школе. Всё равно придется столкнуться с Рэйчел, неужели Вонни будет ожидать, что я буду милой с ней? Вероятно. Она говорит, что не пыталась быть предвзятой или типа того, – отметила Вонни, это звучало так, словно она защищала своего друга. А кто защитит меня? Вонни? Чем дольше это продолжалось, тем меньше верилось в это. И даже если бы она это сделала, если ты такой человек, который защищает всех, твоя защита хоть что-то значит?

Вонни вернулась на тренировку, и я повесила трубку, плюхнулась на кровать и посмотрела в потолок, прижав телефон к груди. Если когда-либо была ситуация, вышедшая из-под контроля, это была именно она. Люди быстро сдавались, и я задавалась вопросом, насколько будет хуже, пока не улучшится. Наконец, мама позвала меня. Хотя бы узнаю, насколько плохи дела в моем доме.

Они еще не включили свет, и снаружи уже вечерело, в комнате становилось темно и пугающе. По крайней мере, в темноте мне не пришлось бы сталкиваться с унижением, смотря им в глаза.

Я вошла и села в ближайшее к двери кресло, ничего не спрашивая.

– У тебя большие проблемы, – начал мой папа, и тон его голоса был совершенно пугающим. Не думаю, что за всю мою жизнь я когда-либо слышала, чтобы его голос звучал так устрашающе. Я не ответила ему. Я чувствовала, что молчание – это правильный ход.

– Эшли, какого черта? – вмешалась моя мама, и ее голос звучал слезливо. По какой-то причине это еще больше напугало меня.

– Прости, мама, – ответила я.

– Прости? – заорал папа. – Ты сожалеешь? Ты думаешь, что сожаление исправит это? Это не мелочь, Эшли. Это приклеится к тебе на очень долгое время. Знаешь ли ты, что сегодня в школу приехала репортерша? Она уже знала, что ты моя дочь. Кто-то сказал ей. Ради всего святого, Эшли, ты пытаешься погубить меня?

– Нет, папа, я никогда не предполагала, что такое произойдет. – Несмотря на то, что я пыталась молчать, и думала, что у меня не осталось больше слез, из меня вылились слова и слезы. Я знала, что это только разозлит его больше, но я не могла ничего с собой поделать.

– Меня постоянно достает председатель совета – эта заноза в заднице, – сказал он, – И, как будто этого недостаточно, теперь у меня скандал с секстингом в моем школьном округе.

Мама издала хныкающий звук при слове «секстинг».

– И, как будто даже этого недостаточно, человек с фотографии, из-за которой родители дышат огнем в мой затылок, моя собственная дочь!

Последние три слова так громко вырвались из его рта, мне показалось, я слышу, как картины задребезжали на стенах. Я вздрогнула.

– Ну, если это заставит тебя чувствовать себя лучше, моя жизнь тоже отстой, папа. Все смеются надо мной и обзывают меня кличками. Это был худший день в моей жизни, вас это хотя бы заботит?

– Ты сама на себя это навлекла! – закричал он. – Так что у меня мало сочувствия.

– Рой, успокойся. От того, что ты кричишь на нее, не станет лучше, – сказала мама тем же странным, заплаканным голосом.

– Я знаю это. А знаете, откуда я это знаю? Потому что ничто ... ничто не сделает это лучше, – сказал он. – Сегодня я уже получил массу телефонных звонков от желающих узнать, что я буду делать по этому поводу. И я не могу ответить им, потому что всё, о чем я могу думать, это фотография, которую я никогда не смогу выкинуть из головы, Эшли. Я никогда не смогу ее развидеть. Спасибо тебе за это.

Он мерил шагами маленькое пространство между маминым столом и дверью.

– Прости, папа. Это была глупая ошибка. Что еще вы хотите, чтобы я сказала? Я только хотела, чтобы Калеб увидел это.

– Не произноси его имени, – сказал папа, сжав зубы. – Даже не произноси имя этого сукиного сына.

– Вы двое занимались сексом? – вмешалась мама.

– Нет, клянусь, мы этого никогда не делали.

– Конечно, они занимались, – ответил папа. – Ты не можешь ей верить, Дана, после ее выходки.

– Дай ей шанс, – сказала мама. – Она никогда раньше не лгала нам.

– Об этом мы знаем.

– Я не вру, – пробормотала я.

Но папа ничего не хотел слышать. Он был настолько взбешен, всё, что он мог сделать, это кричать и возмущаться.

– Мне всё равно. Сейчас меня это не волнует. Я забочусь о том, что будет дальше. Как ты думаешь, Эшли, что мне делать? Мне бы хотелось услышать твои мысли, если уж это твоя вина.

– Что ты имеешь в виду? Я отстранена.

– Этого не будет достаточно. Эти люди очень злы. У нас есть серьезная проблема, и я не думаю, что ты понимаешь, насколько она велика. И будет еще больше. Они собираются придать это огласке. Этот репортер не отстанет.

Больше? Разве было недостаточно того, что отстранили меня и трех других людей? Разве недостаточно, что меня вышвырнули из команды по бегу и лишили меня друзей и школы? Я никого не убивала. Я никому не навредила. Я сделала глупую ошибку, и она вышла из-под контроля, и я уже была настолько унижена. Как люди могли хотеть большего? И что еще они хотят?

– Я не знаю, – произнесла я. – Я не знаю, что ты имеешь в виду.

– Ну, во-первых, мы начнем с того, что заберем твой мобильный телефон, – добавила мама, и тени были настолько глубоки в этот момент, что я даже не могла увидеть ее лицо за компьютерным монитором. – Очевидно, что ты не можешь адекватно его использовать.

– Мы расстались, – утверждала я. – Вряд ли я собираюсь писать ему. Особенно, такие сообщения.

– Ты изначально не должна была отправлять подобные сообщения. Мы думали, что ты это уже знаешь, но, видимо, мы должны были следить за тобой, как за четырёхлеткой, – сказал папа, а потом, к счастью, покинул комнату. Я слышала, как шкафчики хлопают на кухне, а кубики льда опускаются в стакан.

Комната была пустой без него. Нет, больше, чем пустой. Он чувствовалась опустошенной. Без кислорода. Вместе с ним ушел и мой защитный механизм. Теперь я осталась только с мамой, смущением и печалью.

– Тебя выгнали из команды, – заметила она.

– Я знаю, – ответила я. – Я действительно не думаю, что это справедливо. Это не имело никакого отношения к бегу.

– Справедливость не для тебя сейчас, – сказала она. – Ты потеряла эту привилегию.

– Мама, я не виновата, что ее разослали. Это были вина Нейта, Силаса и Рейчел. И Калеба. Он никому не должен был посылать этого.

– Но им нечего было бы отправлять, если бы ты изначально не сделала фотографию, – сказала она, но это звучало скорее испуганно, а не аргументированно. Это меня испугало.

– Что будет? – спросила я.

– Не знаю, – ответила она. – Начнем с твоего телефона.

Что-то мелькнуло в тени, я едва могла разглядеть ее руку, которая протянулась через стол ко мне, выглядя такой бледной и хрупкой в вечернем свете. Я вытащила свой телефон из кармана и выключила его, а затем отдала маме.

– И я бы сказала, что ты на домашнем аресте. На долгое время, – добавила она. – Мы тоже, на неопределенный срок.

Я так и подумала.

Телевизор ожил в гостиной, и я услышала, как скрипят подлокотники кресла. Мама больше ничего не говорила, и папа явно покончил со мной. Мне хотелось только пойти в мою комнату.

Я встала, чтобы уйти, но вернулась. – Мама, пожалуйста, не расстраивайтесь из-за меня.

– Как я могу не быть расстроенной? – Спросила она тем же усталым, заплаканным голосом.

Полагаю, что не могу винить ее в этом. Как она не может быть?

– Что еще, по-твоему, папа имеет в виду? – спросила я.

– Я не знаю, – ответила она, и это меня больше всего обеспокоило.

Я поднялась по лестнице в свою комнату, где всю ночь не включала свет. Просто осталась в темноте, укутавшись, ожидая, что еще что-то случится.

Каким бы ужасным это «еще что-то» не было.

СЕНТЯБРЬ

Ящик входящих сообщений переполнен…

На следующий день я спала. С одной стороны, это было хорошо, потому что это означало, что мне не нужно было видеть маму или папу, прежде чем они ушли на работу. С другой стороны, это означало, что я проснулась в тихом доме.

У меня не было телефона, поэтому я не могла написать Вонни и разузнать, что происходит в школе. Хотя был ноутбук, но все остальные были на занятиях, поэтому мне не с кем было поговорить.

В моем распоряжении был телевизор по которому показывали одну фигню и кроссовки.

Несмотря на то, что я была наказана, пробежка ведь не считается «выходом», не так ли? Особенно не для моей мамы, которая так расстроилась, когда меня выгнали из команды. Может быть, увидев, что я усердно продолжаю тренироваться, она станет меньше сердиться на меня.

Я съела обед, а потом надела свою спортивную одежду. Я вложила несколько долларов в ботинок и побежала.

Но как только я вышла на улицу, я почувствовала, будто все смотрят на меня. Таращатся на обнаженную девушку, чья фотография оказалась в мобильных телефонах их детей.

Я знала, что это неправда – скорее всего, никто не смотрел на меня. Но одна только мысль все еще заставляла меня нервничать.

Я вышла на тропу и помчалась по лесу быстрее обычного, пытаясь с каждым шагом выбить все эмоции, которые я испытывала.

Наконец, я оказалась у комиссионного магазина, который был открыт, хотя на стоянке было пусто, за исключением одного автомобиля. Я вошла внутрь, футболка пропиталась потом, дыхание все еще было неровным.

– Привет, – отозвалась седая женщина в пушистом свитере, когда я вошла внутрь. Кто носит свитер по такой жаре? Я стояла перед вентилятором, она подошла к стойке.

– Привет.

– Фиолетовые этикетки сегодня со скидкой на 20%, – сказала она. – Вы ищете что-то конкретно?

Анонимность. Свободу. Мир. Вы продаете что-нибудь из этого? Это товары с фиолетовыми бирками? Потому что я думаю, они бы стоили полную цену, если бы были здесь. Продукция повышенного спроса.

Я покачала головой.

– Просто смотрю.

Она вернулась к прикреплению ценников к вещам, а я склонилась над стойками с одеждой и обувью, бездумно копаясь в куче старых юбок и блейзеров 90-х годов, и кроссовок с загнутыми носами.

Я прошла мимо настольных игр, старых телевизоров и магнитофонов. Все они выглядели уродливыми, пыльными и устаревшими. Из-за них прошлое казалось таким унылым. И я одновременно была в восторге от того, что я не была частью того времени, когда это были лучшие вещи, что мы могли бы сделать, и грустила от понимания того, что слишком скоро наши технологии будут казаться такими же старыми и несовременными.

Я завернула в отдел хозтоваров и некоторое время зависала там. Старые китайские чайные чашки и блюдца выставлены на полке. Поцарапанные, страшные, несочетающиеся. Кто-то их купит. Кто-то найдет применение для одной чайной чашки ярко-зеленого цвета. Там был керамический кувшинчик с коровой в бикини, нарисованной на крышке. Набор фондю без шампуров. Целая стопка мисок для собачьей еды, разрисованных мультяшными лапами. И еще контейнер с подушками, на одной из них была напечатана фотография трех грязных детей, которые корчили в камеру рожицы, и надпись на ткани: «Фотография стоит тысячи слов», вышитая затейливым шрифтом. Я подняла ее и рассмотрела. Почему кто-то избавился от этой подушки? Почему фотография этих детей кому-то вдруг стала не нужна?

Сжимая подушку, я медленно обернулась вокруг себя и осмотрела всю одежду и игрушки, обувь, посуду и мебель. Всё это больше не было нужным. Вероятно, об этих вещах уже забыли. Как грустно.

Но кое-что в этом осознании меня воодушевило. Ведь так же я расстроилась из-за Вонни и ее отношения «Это всё пройдет». И хотя казалось, что ничего никогда не пройдет, может быть, это действительно забудется. Возможно, в конце концов, моя проблема будет забыта. Возможно, люди забудут о ней, как и об этом старом DVD и кассетном магнитофоне – даже не знаю, как этим пользоваться. Когда я родилась, у моих родителей еще не было компьютера. Они не отправляли электронные письма и не сидели в Интернете, и конечно же, не отправляли смс, тем более – сообщения с картинками. Сколько всего изменилось за такое короткое время. Это тоже должно измениться, и вскоре никого не будет парить дурацкая фотка, которую я отправила своему бойфренду, в те времена, когда люди еще занимались такими устаревшими вещами как обмен сообщениями. Эта мысль дала мне надежду. Если кто-то не был против выбросить фотографию своих веселящихся детей, наверняка, со временем моя фотография тоже окажется в корзине.

Когда Вонни говорила, что люди быстро это забудут, я думала, что она ошибалась. А на самом деле она была права: в конце концов, это тоже пройдет. Дожить бы до этого времени.

Я посмотрела на ценник. Подушка стоила три доллара. И это была фиолетовая бирка. Ладно, хватит.

Я сняла ботинок и вытащила припрятанные деньги, затем снова обулась и направилась к стойке.

– Нашли что-нибудь? – Спросила старушка, и я положила подушку на прилавок. – О, какая милая, – сказала она, рассматривая ее.

Вентилятор подул на меня, мои волосы развеялись и воздух охладил мою шею. Я вздрогнула, и по коже побежали мурашки. После пребывания здесь на улице бывает ужасно жарко.

Она пробила мне чек за подушку, и я заплатила ей.

– Завтра у нас будут зеленые бирки со скидкой в 50%, – предложила она. – На случай, если вы вернетесь. У нас есть милая одежда для подростков, которая будет выложена сегодня вечером.

– Спасибо, – сказала я, и вздрогнула от того, что завтра я вернусь в этот магазин. И каждый день после этого. Что это будет моя единственная отдушина, моя единственная социальная жизнь – разговоры о милых брошенных подушках с семидесятилетней старушкой. Конечно, я думала: «На неопределенное время» не означает навсегда. Не могу же я вечно зависать на барахолке».

Я вышла на улицу в жару. И как только добралась до стоянки, пустилась бежать. Моя новая подушка была в сумке, висящей на запястье, и с каждым шагом стучала по моему колену. Воодушевленная покупкой, я повернула в лес и направилась к моему дому.

Придя домой и разувшись в коридоре, я пошла прямо к себе. Я положила подушку во главе моей кровати, поверх других подушек, затем отступила и оценила вид. Она хорошо там смотрелась. Это дало мне надежду.

Я приняла душ и оделась, села за математику – мне показалось именно эти задачи, вероятно, решали в классе сегодня. Немного почитала. Посмотрела фильм. Пошарилась в Интернете, пока не набралась смелости, чтобы найти сайт, на котором была размещена моя фотография. Кто-то удалил ее вместе со всеми мерзкими комментариями, что было хорошо. Хотя мне показалось, что фотография просто перемещена куда-то в другое место.

Через некоторое время я услышала, как по моей улице проезжает машина, кто-то заворачивает на нашу дорогу, а затем два коротких гудка. Это Вонни.

Я побежала вниз и открыла входную дверь, чтобы впустить ее.

– Боже мой, Лютик, ты не поверишь, – сказала она, протискиваясь мимо меня и направляясь прямо к креслу. Она плюхнулась на сиденье. – Сегодня утром в офисе было около двадцати родителей. Люди разъярены.

– Из-за чего? – Я села на подлокотник дивана.

Она пожала плечами.

– Из-за сообщений. Из-за школы, где забирают телефоны. Из-за того, что ты дочь инспектора. Родители хотят, чтобы его уволили. Мама Сары говорит, что надо обратиться в суд.

– Что ж, это забавно, учитывая, что брат Сары начал всё это, – сказала я. Но внутри я опасалась. Спокойствие, которое я почувствовала после посещения комиссионного магазина, исчезло. Меня снова занесло в реальность, где я по полной облажалась, и все это знали. – Но вот суд? Зачем это?

Она махнула рукой.

– Без понятия. Ты же знаешь Сару. Возможно, ей просто хочется скандала. У тебя есть содовая?

Я принесла ей напиток, она открыла банку и сделала глоток, покачав головой.

– Что ты собираешься делать, Лютик?

– Что ты имеешь в виду? Я отстранена, помнишь? Вряд ли я могу что-то сделать.

– Нет, я имею в виду ... что, если это станет серьезным? Что ты собираешься делать, если мама Сары пойдет в суд или типа того?

Мое сердце колотилось в груди, как у дикого животного, но я сдержалась и пренебрежительно махнула рукой.

– Это всё показуха, – напомнила я ей. – В смысле, я не могу предстать перед судом. Ведь я не совершила преступление или что-то в этом роде.

– Надеюсь, – произнесла она. – Но мне следует тебе сказать, что все об этом только и говорят сейчас. Это в газетах, и люди пишут всю эту хрень редактору. И сообщение по-прежнему пересылается. Я слышала, что оно дошло до некоторых людей в Мэйвилле.

Средняя школа Мэйвилла? Во сколько школ это ушло? Честертон, младшая школа, два колледжа, а теперь и Мэйвилл.

– Да ладно! Я даже не знаю никого в Мэйвилле.

Она кивнула и сделала еще один глоток.

– Наверное, это хорошо, да? Адамс пытается выяснить, кто его всё еще отправляет. Дерьма становится всё больше. Если тебя поймают за разговорами об этом, ты остаешься на продлёнку в субботу. А если тебя поймают за рассылкой, то отстранение. Конечно, никто ни в чем не собирается признаваться. Никто не хочет быть втянутым в это.

– И я тоже, – сказала я. Мой подбородок снова задрожал. Но я подавила это чувство.

Мы еще немного посидели, и пару раз она пыталась поменять тему: кто-то встречался с кем-то новым, кто-то в кого-то врезался на автостоянке, кто-то начал грызню из-за ерунды – но я честно не могла сконцентрироваться. Она сама не была уверена в том, что говорит. Похоже, моя история была единственной темой для обсуждения, и если мы не можем обсудить это, то вообще не было смысла разговаривать.

Наконец, она поставила пустую банку на стол рядом с креслом, потянулась и встала.

– Я, наверное, пойду, – сказала она. – С тобой всё будет в порядке?

Я пожала плечами.

– Мне кажется, я останусь здесь ненадолго.

Она посмотрела сочувствующе.

– Лютик. Поверь мне, ты не захочешь быть там. Ты разговаривала с Рейчел?

– Нет, – угрюмо ответила я. И я не собиралась никогда больше общаться с ней.

– Она говорит, что ей жаль, что она это сделала. Она говорит, это должно было быть забавным. Твоё лицо было видно, поэтому она предположила, что все и так знают, что это ты. Она не думала, что это зайдет так далеко.

Я засмеялась.

– До того, чтобы разрушить мою репутацию и довести меня до отстранения? Ну, так я не прощаю ее.

Вонни выглядела как между двух огней.

– Я понимаю, – наконец произнесла она, но я не верила, что ее понимание означает, что она займет мою сторону и перестанет тусоваться с Рейчел. И именно в этот момент я действительно поняла, как изменились мои отношения с Вонни.

Вскоре, после того, как Вонни ушла, вернулась домой мама. Ее волосы были в беспорядке, словно она весь день лохматила их руками, и она выглядела усталой.

Вместо того чтобы достать книгу или посидеть за компьютером в кабинете, она отправилась в спальню и прилегла на кровать, прикрыв глаза одной рукой.

– Мама? – спросила я, стоя в дверном проеме. – Ты в порядке?

Сначала она не ответила, но потом я услышала приглушенное:

– Нет.

Я вошла и легла рядом с ней. Я была застывшая и настороженная, а она такая подавленная.

– Плохой день на работе?

Она отодвинула руку и посмотрела на меня одним глазом.

– Плохой день в целом, – сказала она. – Твой папа вернется сегодня поздно, а у меня мигрень, так что просто прихвати себе что-нибудь на ужин.

В ее тоне была злоба и горечь. И усталость. Действительно, действительно, усталость. Ее интонация и мои ощущения были похожи.

– Хорошо. Почему папа опаздывает?

Она вздохнула, опустила руку и уставилась в потолок.

– Ты действительно хочешь знать, Эшли? У него встреча.

– Относительно сообщения?

– Конечно, относительно сообщения.

Я ненавидела этот тон. Мама раньше злилась на меня, но никогда не было впечатления, будто она хотела уйти от меня.

– Прости, мама, – повторила я, хотя я уже извинилась однажды и действительно имела это в виду. Я очень устала извиняться, и заметила, что я единственная, кто это делает. Куча людей причастны к этому, но только я говорю, что мне жаль. И никто не извинялся передо мной.

– Я слышала, что около школы вертелись журналисты. Это с ними он встречается?

– Да, ему пришлось поговорить с журналистами. Они налетели, как стервятники. Я думаю, они забывают, что это касается детей.

– Ты думаешь, они собираются рассказать об этом в новостях? – У меня появился комок в горле, и я попыталась сосредоточиться на вечерних тенях, ползающих по потолку и стенам родительской спальни, полоски света пробивались через затемнённые окна. – Как ты думаешь, они придут сюда?

– Я не знаю, – сказала она. – Они уже в главном управлении. В основном сенсация из-за того, что ты дочь управляющего, поэтому кто знает, как они разберутся с этим. – Она застонала. – Но кого волнует, что репортеры собираются делать? – сказала она.

Я села.

– Меня волнует, мама. Это так унизительно. Я думаю, все переживают из-за того, как это выглядит для них, но они забывают, как это неловко для меня. Я голая на этом изображении.

Она поднялась и уставилась на меня, с тенями вокруг глаз она выглядела старше и слегка похожей на колдунью.

– Это неловко для всех нас. Но это больше, чем просто смущение.

Я моргнула.

– Что ты имеешь в виду?

– Эшли, – ответила она. – Это не закончится неловкостью. То, что ты сделала... ты распространила детскую порнографию. Твой папа... он вернется поздно, потому что он встречается с полицией. Тебя собираются арестовать.

Мы с недоверием смотрели друг на друга.

Это было еще ужаснее, чем я себе представляла.

ДЕНЬ 27

ОБЩЕСТВЕННЫЕ РАБОТЫ.

На «Подростковый разговор» я захватила с собой подушку.

Идя туда, я чувствовала себя немного глупо, когда из моего рюкзака выглядывало изображение маленьких детей, словно оберег, но у меня была идея, и я хотела осуществить ее.

– Что это? – спросил Даррелл, подходя сзади по коридору и вытаскивая подушку из моего рюкзака. Он рассмотрел ее. – Оууу, мило. Твои братья?

Я покачала головой.

– Я единственный ребенок.

– Ооо! Испоорчееннаяя, – пропел он и засунул подушку обратно в сумку, будто ему было наплевать.

– Да ладно тебе, как будто нельзя сказать, что она испорчена, глядя на нее, – сказала Кензи, задевая меня на ходу своим большим животом. Я закатила глаза, но не отреагировала.

Мак уже был за своим компьютером. Вместо того чтобы сесть рядом с ним, я направилась прямо в конец класса – там стол стоял близко к кабинету искусств. Я это заблаговременно проверила, поэтому точно знала, что мне нужно, и где его найти. Я приступила к работе, беспорядочно разбросав кучу разных предметов на столе: мелки, подставку для карандашей, игрушечного медведя, моток резинок, фонарик и мой мобильный телефон. Прямо по центру я поместила подушку поверх всего этого, затем отступила и сфотографировала.

– Зацени-ка! – сказала я, протягивая камеру, проходя мимо компьютера Мака. Я постучала по его спине, он обернулся и посмотрел на экран камеры. Его губы двигались, когда он читал надпись на подушке. – Для моей брошюры. Что думаешь?

Он кивнул.

– Мило.

Время пролетело, пока я работала над редактированием фотографии, доводя ее до идеала. Я сделала еще три снимка, переставляя предметы туда-сюда, чтобы получилось в самый раз. Но это казалось примитивным. Чего-то не хватало.

Миссис Моузли встала, закинула свою сумочку на плечо и сказала:

– Хорошо, народ, еще два часа и вы отделаетесь от моей мерзкой рожи.

После чего Даррелл сказал:

– О, Моз, Вы совсем не мерзкая. Вы напоминаете мне мою маму.

Я даже не заметила, что столько времени прошло.

Мы покинули помещение, и я заглянула в папин офис, но нашла там только записку на двери, в которой говорилось, что он на поздней встрече, и меня заберет мама. Вытащив свой мобильник, чтобы позвонить ей, я заметила, что Мак направляется по тротуару, его джинсовая куртка натянута на голову. Я написала маме, что доберусь пешком и толкнула дверь вслед за ним.

– Я пойду с тобой, – сказала я, подбегая к Маку.

– Куда?

Я пожала плечами.

– Куда бы ты ни пошел. В скейт-парк?

Он согласился.

– Конечно, хорошо.

Когда мы добрались до скейт-парка, оба подбежали к ближайшей рампе и сели наверху, как будто мы это делали вместе миллион раз. Я сняла рюкзак и оставила его позади. Мак снял ботинки и отставил их в сторону. Я сделала то же самое, хотя мои носки были тонкими, а пальцы ног уже замерзли от прогулки.

– Видишь рельс вон там? – сказал Мак, указывая на почти проржавевший рельс, переброшенный между двумя низкими рампами. – Я видел, как однажды один ребенок сломал на нём руку. Его кость была сломана пополам, и рука просто качалась. – Он встал, подошел к склону рампы, затем соскользнул вниз.

– Отвратительно! – Я последовала за ним.

– Да, это так. Папе пришлось отвезти его в больницу. Но мальчик вернулся сюда на следующей неделе, катаясь на коньках с рукой в гипсе.

Мы пробежались по самой низкой рампе и съехали по другой стороне, затем направились к самой высокой рампе и покатались там. Добравшись до вершины, мы остановились, чтобы отдышаться.

– А в другой раз я увидел, как ребенок выбил передние зубы, пытаясь проехаться на велосипеде по этой рампе.

Он съехал вниз, но я осталась на месте. Пальцы на ногах онемели, а на руках покраснели от холода. После отстранения из команды я чувствовала себя не в форме.

– А как насчет тебя? – Окликнула я. – Ты когда-нибудь получал здесь травму?

Как будто по команде он оступился и рухнул на бетон, выполняя неуклюжее сальто.

– Еще нет, – ответил он, потирая затылок. – Но продолжай говорить, и, возможно, я это сделаю.

Я съехала вниз на заднице, как маленький ребенок, оказавшись в шаге от него.

– Прости. Ты в порядке?

Он прищурился и улыбнулся.

– Я падал и хуже, причем много раз. Просто никого не было рядом, чтобы увидеть это. С тех пор, как мой папа... – он заколебался, отворачиваясь, – Перестал приводить меня сюда. Прошло много времени.

Было определённо что-то странное в том, как выглядел Мак, рассказывая о своем отце, но что-то подсказывало мне отпустить это. Зная Мака, если я начну задавать кучу вопросов, он замкнется в себе. Поэтому я просто откинулась на рампу, скрестив руки под головой, наблюдая за облаками, которые медленно двигались. Я слышала, как Мак снова поднялся на рампу и съехал вниз. И снова. А потом еще раз, а затем наступила пауза. Я оглянулась, и увидела, как он обувается.

– Уже уходишь? – спросила я. Знаю, я вряд ли была самым увлекательным собеседником в мире, но обычно это не имело значения с Маком. Я еще не была готова уйти. Мне здесь нравилось.

– Я у тебя в долгу.

Я села. Он бросил мне рюкзак, а потом туфли, первую, затем вторую. Было приятно обуться. Мои пальцы ног окоченели.

– Что ты мне должен?

Он спрыгнул с края рампы, приземлился на ноги и сделал несколько шагов вперед.

– Ручей.

Я схватила свой рюкзак, и мы направились в лес, отдаляясь от скейт-парка. Под нашими ботинками хрустели сухие палочки и листья, застелившие землю. Несмотря на то, что все деревья стояли голые, здесь было на удивление уютно. И хотя я могла слышать звук автомобилей где-то рядом и могла видеть дома сквозь ветви со скудными листьями, я чувствовала себя отрезанной от цивилизации.

Мы протопали через болото, а возможно, это была тропинка, и добрались до небольшого ручейка, он почти высох, за исключением нескольких луж.

– Это оно?

– Ага.

– Но здесь нет воды, – сказала я. – Возможно, я ошибаюсь, но в ручьях должна быть вода.

Мак просто продолжал идти боком, пока не добрался до русла, а затем нырнул в бетонную трубу.

– Давай сюда. – Его голос эхом отозвался от стен.

После некоторого колебания я последовала за ним и заглянула в темный туннель. Я могла ходить там, слегка наклонившись, но не была уверена, что хочу. Такие места кишат клопами и грызунами.

– Мак! – позвала я, и он выбрался обратно к входу.

– Пойдем, трусишка, – сказал он. – Это просто дренажная труба. Это не канализация или что-то еще. И тут сухо. – Я всё равно не двигалась с места. – Ладно, как хочешь, – сказал он, поворачиваясь и пробираясь внутрь. – Так или иначе, ты бы хотела это увидеть.

Я глубоко вздохнула, наблюдая за его отдаляющейся спиной в куртке, пока он не исчез из поля зрения. Если бы мои родители знали, что я проводила свое время после «Подросткового разговора» с парнем вроде Мака – парнем, которого я встретила на общественных работах, и которого едва знала, к тому же, в водосточной канаве, где меня могут изнасиловать и убить, они бы слетели с катушек. И кто бы мог обвинить их?