Текст книги "Джентльмен-капитан (ЛП)"

Автор книги: Дж. Д. Дэвис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)

– Тогда зачем, миледи, король назначает этих демонических капитанов и ставит над ними таких адмиралов, как Сэндвич и Лоусон, которые, как всем известно, служили Кромвелю и его Республике? И разве люди высокого происхождения, как вы их называете, не возглавляли ваш флот во времена прежних королей и королев? Взять, к примеру, хоть дедушку Матиаса.

Я приготовился к взрыву материнского высокомерия, её лицо стремительно наливалось пламенем. Две темы, и только две, неизменно вызывали такую реакцию.

Первой была казнь светлой памяти короля Карла I, святого великомученика, в честь которого она зажигала немыслимое количество свечей в каждую годовщину его рождения, смерти и в некоторые другие дни года, связанные с этой священной персоной.

Вторым был её свёкор, мой дед и тёзка Мэтью Квинтон, восьмой граф Рейвенсден. Он находился сейчас здесь, за её спиной. Огромный портрет, написанный на восьмидесятый день рождения графа самим Ван Дейком, висел на восточной стене просторного зала точно за спинкой кресла графини – чтобы она могла есть, ни разу не взглянув в лицо старику. Вот он, облаченный в нагрудник и подбоченившийся в попытке выглядеть на сорок лет моложе, безнадёжно проваленной благодаря раздутому самолюбию: он нанял величайшего художника тех времён, безошибочно подметившего каждую морщинку. Этот человек покорял моря с Дрейком, Хокинсом, Рэйли и им подобными, был любимцем лондонской черни и завоевал сердце самой королевы Бесс, легенды о нём все детские годы вколачивали мне в голову.

Матушка, не принимавшая участия во вколачивании, набрала в грудь воздуха и произнесла:

– Дед Мэтью был простым пиратом, его безумные затеи почти разорили и уничтожили род Квинтонов.

Корнелия храбро перебила её:

– Миледи. Баркок подаёт знаки. Думаю, это ревеневый фул.

Вдовствующая графиня опомнилась. Не следовало обсуждать при слугах людей выше них по положению, даже если речь идёт о давно почившем хозяине, которому Баркок служил сорок лет и которого от всей души презирал и считал беспутным и нечестивым бездельником. Пока подавали отвратительно жидкий ревеневый фул, я попытался увести Корнелиса на более мирную территорию.

– Король старается оставить в прошлом ссоры минувших злосчастных времён. Наши прежние разногласия следует забыть и больше не помышлять о них. Примирение – вот наше кредо: кавалеры и круглоголовые, все служат вместе, все верны королю и Англии.

Матушка неодобрительно фыркнула, но поскольку короли были непогрешимы в её глазах, предметом немилости мог оказаться ревеневый фул, а не Карл II.

– Конечно, некоторые из служивших Кромвелю и прочим были осуждены…

– Цареубийцы, да гниют в аду подписавшие смертный приговор святому королю–мученику! – воскликнула матушка, опасно близкая к тому, чтобы заговорить на обе ненавистные темы за время одного десерта.

– И осуждены, несомненно, заслуженно, – гладко подытожил я, кланяясь матери. – Но король обязан своим троном таким, как Монтегю и генерал Монк, ныне герцог Альбемарль. Ты же помнишь, как это было, брат.

Мне живо вспомнилась мансарда дома Ван–дер–Эйде в Веере в апрельский день без малого два года назад. Корнелия спит в кровати рядом со мной, обнажённая, как модели Рубенса, её длинные каштановые волосы чувственно рассыпались по подушке. Нет нужды вставать. Никогда не было – для нищего младшего брата изгнанного предателя. И вот большой колокол в соборе Веере начал звонить, медленно, потом всё быстрее. Пушки выстрелили с нескольких кораблей ниже по Веерсе–Мер, а после – с некоторых в гавани. Когда отдалённые радостные возгласы стали приближаться вдоль пристани под нашим окном, я встал и натянул штаны. Толпа людей бежала, кричала и танцевала: англичане, шотландцы, ирландцы и голландцы – все буйно радовались вместе. Корнелия проснулась, завернулась в покрывало и встала со мной у окна. Я узнал нескольких таких же, как мы, изгнанников. Сэр Питер Харкорт, имевший до войны две тысячи дохода в год, поливал слабым пивом грязное лицо и лохмотья последней рубашки. Седой Сталлард, бывший когда–то настоятелем собора и приходившийся братом виконту, тянул протестующую девицу из трактира и восторженно задирал ей юбки. Я взывал о новостях, но не мог быть услышан. Толпа текла мимо, кто–то в сторону церкви, другие к башне Кампвеере на берегу. Тут я увидел Корнелиса. Его корабль стоял у пристани, почти под самым нашим окном, крайний из трёх кораблей Ван–дер–Эйде, готовящихся к путешествию в Левант. Корнелис стоял на баке, занимался какой–то проблемой со снастями.

– Английский парламент проголосовал за возвращение короля, Матиас, – прокричал Корнелис, сложив руки рупором. – Генерал Монк заручился поддержкой старой армии Кромвеля, а генерал Монтегю ведёт свой флот в Схевенинген, чтобы перевезти короля Карла. У тебя снова есть страна и дом.

Так завершилось одиннадцатилетнее междуцарствие в Англии, и мы, изгнанники, заполонившие каждый город в Нидерландах и испанской Фландрии, наслаждались собственной, очень личной реставрацией.

Два года спустя за столом в Рейвенсден–Эбби тот самый Корнелис Ван–дер–Эйде медленно кивнул.

– Даже если бы у короля нашлось достаточно офицеров–роялистов для всех кораблей, большинство из них были бы вроде меня: молодые джентльмены–капитаны, едва отличающие один конец корабля от другого, – продолжил я. – Если ему нужны опытные моряки, их следует искать среди людей Кромвеля, ныне людей Монка и Монтегю. Ты лучше меня знаешь, как хороши некоторые из них.

Корнелис с мрачным видом кивнул, но ничего не ответил. Первая из великих войн между Нидерландами и Англией началась десять лет назад и была вызвана упорным отказом голландцев признать, что английские товары (коих имелось в избытке) следует перевозить на английских кораблях (немногочисленных и дорогих), а не на голландских судах (имевшихся в избытке и до абсурда дёшевых). Эта война оказалась истинным концом света в Северном море, и после нескольких ранних побед Нидерландов военно–морские силы английской республики разнесли их хвалёный флот в пух и прах. Корнелис Ван–дер–Эйде служил тогда лейтенантом на сорокапушечнике из Зеландии, однако в середине ожесточенного сражения при Габбарде пушечное ядро отхватило голову его капитану, обеспечив шурину моментальное и неожиданное продвижение по службе. И хотя Корнелис провёл корабль через битву с мастерством и отвагой, пятьдесят человек из его команды погибло в схватке с флотом под руководством того самого генерала Монка, прогуливающегося ныне по коридорам Уайтхолла в качестве герцога Альбемарля: человека, которому король был обязан своим возвращением на трон, и который во всеуслышание заявлял, что ничего так не желает, как новой войны с Нидерландами, чтобы покончить уж с начатым делом.

Минуту или две мы с шурином хранили молчание, возможно, оба думали о людях, служивших под нашим началом и ставших теперь лишь воспоминанием даже для поглотивших их рыб. Тогда матушка, оторвавшись от разговора с Баркоком, повернулась к нам, прокашлялась и хлопнула в ладони.

– Итак, Корнелис, – сказала она. – Вы говорили, ваш отец станет бургомистром?

Мы ели подозрительно зелёный сыр, а Корнелис снова потчевал нас рассказами о политической жизни Веере, когда дочь Баркока проскользнула в зал и прошептала что–то отцу на ухо. Она была младшей из четырнадцати детей Баркока, и если бы родители могли предугадать её характер, то поостереглись бы называть девочку Частити[2]2
  Целомудренная (англ.)


[Закрыть]. Моя ровесница, она была влюблена в меня с детства. Уходя, девушка поймала мой взгляд, подмигнула и игриво улыбнулась. Отец, оставаясь в счастливом неведении о её нескрываемой похоти и о широко известном факте, что она любит поразвлечься со всё возрастающим числом смуглых парней из окрестных деревень, с гордостью потрепал дочь по голове. Потом повернулся и отправился в медленное и нетвёрдое путешествие к столу.

Подойдя к моей матери, Баркок громко откашлялся.

– Здесь человек – Финеас Маск, миледи. У него сообщение от графа для капитана Квинтона. Я велел ему оставаться в передней, но он пробрался в библиотеку. – Старик снова сухо кашлянул и пробормотал вполголоса: – Не удивлюсь, не досчитавшись нескольких книг после его ухода.

Баркок презирал Маска, дворецкого в доме моего брата в Лондоне. Если Баркок до мозга костей был суровым святошей, то Маск слыл хитроумным гулякой и мошенником с подозрительно тёмным прошлым. Корнелия была убеждена, хотя очевидных доказательств и не имела, что он когда–то разбойничал на кентерберийской дороге.

Я принёс торопливые извинения жене, матери и – с радостным облегчением – шурину и почти вылетел из кресла, такой восторг вызвало у меня это неожиданное избавление. Библиотека Э-Эбби располагалась в нескольких шагах вниз по коридору, в когда–то восточной части монастыря. Сама библиотека раньше была зданием капитула, а обеденный зал – сумрачным нефом старой церкви аббатства, где монахи столетиями молились об освобождении душ из чистилища, которое я представлял лишь немногим менее мучительным, чем обед в компании капитана Корнелиса Ван–дер–Эйде и графини Рейвенсден. Мой предок Гарри Квинтон, четвёртый граф, получил земли и строения аббатства от короля Генриха VIII в период уничтожения по монаршей воле монастырей, и как же счастлив он был сбежать сюда из руин древнего семейного замка с другой стороны долины! Но Квинтонам многократно не везло с деньгами, и им никогда не хватало средств заменить аббатство огромным домом по последней моде – так повествует семейное предание. И вот, старая церковь с монастырскими пристройками сохранилась, превратившись по прошествии лет в странный беспорядочный лабиринт неудобных комнат и коридоров, необъяснимо упирающихся в плохо сложенные кирпичные стены. У моей матери, однако, имелась иная теория, объясняющая причудливость нашего жилья. У Квинтонов было полно денег, говорила она, пока мой дед все не растранжирил. По её словам, дом сохранял видимость аббатства по грозной воле Кэтрин, жены четвёртого графа и матери следующих трёх, дожившей почти до девяноста лет. В юности та была монахиней, и тяжесть вины за отречение от обетов ради постели Гарри Квинтона породила в ней решимость умереть в собственном громадном монастыре. По крайней мере, так утверждала моя мать.

Я обнаружил Финеаса Маска в библиотеке, он изучал первое издание Шекспира in–folio[3]3
  Формат, при котором страница книги равна половине размера типографского листа. Речь о знаменитом первом издании Шекспира 1623 г.


[Закрыть] из коллекции моего отца. Он был невысоким округлым человеком с лысой головой и лишённым признаков возраста настороженным лицом, которое могло принадлежать человеку от сорока до шестидесяти лет. Маск, как обычно, не проявил никакой почтительности, а лишь смутил меня, продолжив будто бы прерванный разговор с самим собой:

– Лично я не вижу смысла в Шекспире. Смотрел на прошлой неделе его «Ураган» в Кокпите, сопровождая вашего брата. Нет, не «Ураган», какой–то другой сильный ветер. И вот вам вся история. Сильный ветер. Не мог проследить сюжета. Заснул. Мне по душе Джон Флетчер. Много трупов, много крови. Вот это я называю театром.

Из окна я видел разрушенные хоры старой церкви аббатства, где серые каменные усыпальницы графов Квинтонов стояли открытые всем ветрам. Мой дед, старый пират, лежал там, и я снова подивился, почему последнее, что он сделал в своей жизни – это нанял сего невежественного разбойника дворецким в лондонский дом.

– У тебя сообщение от графа для меня, Маск? – спросил я

– Хочет, чтобы вы прибыли в Лондон.

– Он мог бы написать. Зачем присылать тебя?

– Хочет, чтобы вы прибыли в Лондон немедленно.

– Сегодня? Но так мы доберёмся туда среди ночи, милейший. Мы отправимся утром, пораньше…

Маск нахмурился.

– Я б согласился на утро, это уж точно. По дороге сюда гнал так, что задница совсем задубела. Но граф хочет, чтоб я развернулся и ехал всю дорогу назад, и привёз вас с собой. Сегодня, капитан Квинтон.

– К чему спешка, милейший? – Я ещё произносил эти слова, когда самая древняя и тёмная мысль уже пришла мне в голову, уколов в сердце как осколок льда. – Мой брат… он болен?

Чарльз Квинтон не раздавал без нужды безоговорочные команды. Мой старший брат был человеком обоснованных слов и действий. Однако уже десять лет ему нездоровилось. Больной Чарльз мог легко превратиться в умирающего Чарльза. А мёртвый Чарльз повергнет меня в самый страшный кошмар. Я всё ещё помнил слова дяди Тристрама, сказанные мне, пятилетнему ребёнку, когда мы хоронили моего отца в разрушенных хорах аббатской церкви.

– Твой брат Чарльз теперь граф, Мэтти. Десятый граф Рейвенсден. Тебе надлежит повиноваться ему и почитать его после короля и Бога. Но если, как твой отец, Чарльз падёт во славе в жестокой войне, ты станешь графом. Отныне ты наследник Рейвенсдена.

Наследником Рейвенсдена я и оставался. Наследником долгов отца, крошащихся стен и брюзгливой вдовы. Наследником обязанностей, которые не хотел бы принять никогда.

Маск хорошо знал нашу семью – даже слишком хорошо – и прочитал мои мысли.

– Ваш брат жив и здоров, капитан Квинтон. Насколько это возможно. Вам пока ещё не быть графом, не в этот раз.

Облегчение было написано на моём лице, но на нём отразилось и явное нетерпение.

– Тогда какая же острая нужда заставляет нас отправляться в Лондон сию минуту, скажи мне?

Маск наслаждался моментом.

– Граф поручил сказать вам, сэр. Это специальный и срочный приказ короля. Вам следует явиться к его величеству лично, во дворец в Уайтхолле. Сегодня вечером, капитан Квинтон.

Глава 3

Чтобы объяснить всё семье, времени потребовалось мало, а попрощаться – и того меньше. Корнелис угрюмо пожал мне руку, склонив голову на немецкий манер. Матушка была непроницаема и жизнерадостна, как всегда: она привыкла провожать мужчин, отправляющихся навстречу судьбе по воле короля, и я был удостоен лишь небрежного поцелуя. В слезах Корнелии смешались гордость от личного внимания ко мне со стороны монарха и бесконечные опасения: что бы оно могло предвещать? Милая, милая Корнелия, чьи мысли в большинстве случаев в точности совпадали с моими! Неотложный вызов к королю? Даже исполнение мечты всей моей жизни – назначение в гвардию – не оправдывает такой срочности, думал я, выезжая из конюшенных ворот и прочь от тех, кто за меня тревожился.

И всё же пути Квинтонов и Стюартов пересекались не раз, часто неясным для меня образом, и обращение одних к другим за помощью представляло собой явление обычное. Мой брат и нынешний король были близкими друзьями, и Чарльз нередко, как утверждала моя мать, выполнял секретнейшие поручения монарха. Мой дед был одним из тех, кто помог деду короля, Якову Шотландскому, сесть на английский трон, так утверждал дядя Тристрам, да и роль самого Тристрама при дворе была значительной, хотя и несколько туманной. И конечно, мой отец, вопреки изначальному нежеланию сражаться за эту или любую другую идею, принёс наивысшую кровавую жертву первому королю Карлу. Как и его многострадальный правитель, граф Джеймс был воистину роялистом–мучеником – по крайней мере, так уверяли приверженцы монархии по всей стране. Всё это делало срочный вызов одного из его сыновей к королю не таким невероятным, как для многих других молодых людей высокого происхождения.

«Я Квинтон, – рассуждал я. – Король пожелал меня видеть, и этого должно быть достаточно». Однако лояльность не исключает простого человеческого любопытства, а уж его мне было не занимать.

Не теряя времени, мы отправились в Лондон, я скакал на Зефире, добром вороном жеребце, моём любимце с юных лет. Мы не поехали по так называемой «Великой северной дороге», которая наверняка была забита всевозможным транспортом: тихоходными повозками, экипажами из Эдинбурга и нищими северянами, стремящимися в столицу в поисках счастья. Наш путь лежал южнее, по извилистым тропам тех мрачных и загадочных земель, о которых менее образованные арендаторы в Бедфордшире говорили лишь шёпотом: по местам полуночных ведьм и домовых – одним словом, по Хартфордширу. В дороге я выдумывал всё более причудливые поводы для вызова в Уайтхолл, изобретая замысловатые секретные миссии при фантастических иноземных дворах или в диких, не тронутых культурой местах, какие есть, говорят, в Америках. Проезжая Хампстед, бедную деревушку с гогочущими гусями на дороге, мы услышали, как далёкие звучные колокола на старом соборе Святого Павла отбивают десять, и на мгновение придержали лошадей среди вереска. С этой точки я много–много раз видел ночной Лондон, но есть зрелища, которые всегда заставляют человека замереть на месте. Вот он, город–левиафан Англии, освещённый холодной апрельской луной и мириадами оранжевых светлячков окон и фонарей. В центре – собор с длинным шпилем, указывающим на луну, – только подумать, как скоро его поглотит пламя[4]4
  Имеется в виду Великий лондонский пожар 1666-го года.


[Закрыть]! За ним – Темза, тонкая серебряная нить, часто теряющаяся среди зданий. Налево – Тауэр, из его труб идёт дым от очагов, согревающих английских государственных преступников. Направо – Уайтхолл: море света подтверждает, что при дворе короля никогда не спят. Дальше – тёмные силуэты здания парламента и церкви аббатства в Вестминстере. И над всем этим широкой волной разносится по ветру едкое зловоние трёх сотен тысяч душ и их общей уборной – реки Темзы.

Мы двинулись дальше и наконец добрались до россыпи новых домов, занимающих всё больше земель за окраинами Кларкенуэлла. Улицы были темны, не считая нескольких фонарей там и тут. Из таверн слышался смех, из многих жилищ – крики женщин и детей. Дым от горящего угля саваном пеленал узкие улицы. Пьяницы и собаки наперебой разбегались с нашего пути: мы не сбавляли хода, задерживаться было некогда. Несмотря на поздний час, несколько ускользнувших от констеблей попрошаек жалостливо заскулили из сточных канав:

– Благослови вас Господи, пожалейте старого солдата короля!

– Потерял зрение под Черитоном[5]5
  Битва в 1644 г. Во время гражданской войны.


[Закрыть], господа, подайте монетку, будьте милостивы!

– Трое голодных детишек дома, милорд, да смилуется над нами Бог!

Мы молча проехали мимо.

И вот, усталые и измученные скачкой, мы миновали крошащиеся городские стены и достигли цели нашего путешествия. Рейвенсден–хаус, городская резиденция моей семьи, стоял сразу за Стрэндом. Он выглядел скромно рядом с некоторыми своими соседями, в особенности с превратившимся в шикарный дворец Сомерсет–хаусом. Это был строгий, видавший виды дом торговца эпохи Тюдоров, вышедший из моды задолго до того, как мой дед его купил: жалкое жилище, гораздо ниже того уровня роскоши, какого ожидают от благородного семейства. Дом издавна и насквозь пропах сыростью, но, как ни странно, был одной из немногих семейных ценностей, которые восьмой граф Рейвенсден – мой дед – не продал для оплаты своих сумасбродных путешествий и причуд. Здесь он умер, давно забытый герой легендарных дней Англии, окружённый городом, воюющим со своим королём, и вверенный заботе только нового слуги, человека, въезжавшего теперь рядом со мной в конюшню – Финеаса Маска.

Мой брат сидел в своем кабинете, маленькой пустой комнате с одной свечой, одним стулом, одним столом и одной книгой: «Персивалем» Кретьена де Труа. Взглянув на него, я в очередной раз поразился загадке невероятной дружбы между немудрёным компанейским королём и моим замкнутым серьёзным братом. Чарльз Квинтон, десятый граф Рейвенсден, сидел, глядя на освещённую луной Темзу, а пламя свечи играло на тонком бледном лице и тонких бледных волосах. Он не походил ни на отца, ни на деда, по крайней мере, так утверждали портреты на стенах Рейвенсден–Эбби. Одет брат был просто, в обычную рубашку и длинный халат, спасающий от ночного холода. В комнате имелся очаг, но он не горел – Чарльз избегал всего, что считал несущественными излишествами.

Мы обнялись так душевно, насколько стоит ожидать от братьев с двенадцатилетней разницей в возрасте. Чарльз осмотрел меня с ног до головы, будто мы не виделись годы, хотя с последней встречи прошло лишь несколько недель. В своей обычной манере, роняя слова, как тяжкую ношу, граф Рейвенсден произнёс:

– Ты быстро добрался, Мэтт. Значит, не возражал лишиться изысканного общества своего шурина?

Я не удержался от смеха.

– Корнелис был… просто Корнелисом, я думаю.

– О, и этого, как известно, достаточно. – Чарльз улыбнулся самой широкой своей улыбкой, пусть при этом губы его лишь слегка изогнулись. – Корнелия и матушка здоровы?

– Им обеим пошло бы на пользу проводить поменьше времени в тесной компании друг друга.

Чарльз кивнул. Он знал – мне не хватит денег, чтобы снять для нас с Корнелией самое скромное жильё в менее престижном районе Лондона. Но даже если бы все, за редким исключением, комнаты не были заколочены и наводнены крысами, граф так трепетно берёг своё одиночество, что о приглашении присоединиться к нему в Рейвенсден–хаусе не стоило и мечтать. Вот мы и застряли в аббатстве, и хотя порой в хорошем настроении Корнелия и моя мать сносно ладили, они были одновременно слишком похожи и слишком разными для всеобщего благополучия. И уж точно не для благополучия мужа и сына, пытавшегося сохранить мир между ними.

Чарльз повернулся к Финеасу Маску.

– Вызови лодку к лестнице, Маск. Мы не поедем по дороге в такой поздний час, когда неистовые мальчишки и подмастерья, перебрав эля, запугивают констеблей на Чаринг–Кросс.

Маск удалился, а я помог брату облачиться в парик, камзол, портупею и плащ. Чарльз всегда выглядел худощавым и нездоровым, даже по скудным моим воспоминаниям о нём, оставшимся с довоенного времени. Три пуританские мушкетные пули, угодившие в его изящную фигуру в битве при Вустере в пятьдесят первом, усугубили положение. Граф двигался с трудом, левая рука почти не слушалась. Он старался меньше стоять или ходить, и потому через минуту запыхался. Но до реки было рукой подать, и там всегда находились лодочники, мечтающие о чести отвезти важных лордов к тайной лестнице дворца Уайтхолла. Нам достался грубоватый мастеровой с болот Хакни, пытавшийся вовлечь нас в беседу о новой гнусной моде на кофе, которая, по его убеждению, сулила конец элю, а значит, и старой доброй Англии, но мы игнорировали его тирады, и со временем он затих. Когда мы отчалили от пристани, я увидел свет из окон лавок и домов, теснившихся по всей длине Лондонского моста вниз по течению. Протестующее стадо коров перегоняли на южный берег в направлении скотобоен в Саутуорке, и их истошное мычание почти заглушало смех и крики людей, проталкивающихся через мост.

Мы сидели бок о бок на корме лодки, и Чарльз говорил о семье, о состоянии наших домов и об арендаторах, задерживающих плату. Как всегда, он не сказал ни слова о себе. При разнице в возрасте в двенадцать лет некоторая отчуждённость между нами была неизбежна. К тому же Чарльз покинул дом, когда мне было всего пять, незадолго до смерти отца, и отправился в Оксфорд, чтобы учиться и предстать при расположившемся в городе королевском дворе. В течение пары недель, однако, он превратился в десятого графа Рейвенсдена, человека с новыми чудовищными обязательствами и новым планом всей жизни. Потом Чарльз вступил в армию старого короля, как раз вовремя, чтобы гордо повести войска в битву при Стоу в марте сорок шестого. Это была последняя битва той армии, чьё жалкое поражение и скорая сдача самого Оксфорда положили бесславный для короля конец войне. По настоянию матери семнадцатилетний Чарльз присоединился к принцу Уэльскому на Джерси. Оттуда ему суждено было следовать за принцем во всех его приключениях и под конец получить жестокие ранения под Вустером.

За всё это время – годы моей юности – я ни разу не видел брата. Мы встретились снова лишь в пятьдесят шестом, десять лет спустя, когда мать наконец заручилась разрешением протектора покинуть страну. Встреча двух Квинтонов произошла в одной комнате в Брюгге среди толпы, окружившей величавого юношу, лишённого дома и средств, которого топор палача морозным днём в январе 1649 сделал, как все мы верили, полноправным королём Англии. Мне понадобилось немало времени, чтобы узнать брата в толчее. Раны, путешествия и многое другое состарили его до срока. Как мечтал я об этой минуте, ведь Чарльз в моих детских глазах представлялся мифическим героем, наравне с отцом и дедом! Однако он быстро дал понять, что не собирается тратить время на заносчивого младшего брата. Мы редко виделись, и он пропадал из Фландрии на целые недели, странствуя по неизвестным поручениям короля.

Время снова сблизило меня с братом, в основном благодаря нашей красивой и жизнерадостной сестре Элизабет, средней между нами по возрасту, хотя в одних вопросах она казалась намного старше Чарльза, а в других – намного моложе меня. Пока лодка проплывала мимо причалов у Чаринг–Кросс, я осведомился у Чарльза о её здоровье и о том, давно ли они виделись.

– Она заходила пару дней назад с юными Веннером и Оливером. – Имелись в виду наши племянники, её сыновья от напоминающего рептилию мужа, сэра Веннера Гарви; младшего назвали в честь лорда–протектора и цареубийцы, которому его отец оказывал такую заметную поддержку. – Всё благополучно. Ей будет жаль, что вы не увидитесь.

Как обычно, то, о чём Чарльз умолчал, было важнее любых произнесённых им слов. Мы с Элизабет не увидимся, а значит, моего времени в Лондоне не хватит даже на кратчайший визит к родной сестре.

Мы проплывали мимо прибрежных дворцовых построек Уайтхолла. Из многих окон лился свет, слышались музыка и смех. Хотя дворец занимал огромное пространство, растянувшись от Чаринг–Кросс почти до Вестминстерского аббатства, и превосходил размерами многие города, строения его были, по большей части, низкими и невыразительными порождениями разных эпох. Только огромный Банкетный зал, построенный для старого короля Якова и возвышающийся над прочими зданиями даже в темноте, напоминал шикарные дворцы, виденные нами во Франции и Испании. Лодка миновала ступени Уайтхолла, причал для широкой публики, и направилась к закрытому пирсу. Это была тайная лестница, личная пристань короля, где два копейщика и два мушкетёра стояли навытяжку, в готовности отвадить любое назойливое судно, подошедшее слишком близко.

Суетливый коротышка с тяжелым подбородком ожидал на пристани с фонарём в руках.

– Милорд граф, капитан Квинтон, – сказал он. – Будьте любезны следовать за мной.

Это был Том Чифинч, хранитель тайных ходов его величества. Почти каждая личная встреча с монаршей особой организовывалась Чифинчем, и он, должно быть, знал все чего–нибудь стоящие секреты в Англии. Он безошибочно вёл нас по лабиринту Уайтхолла: вдоль слабо освещённых галерей, вверх по узким лестницам, сквозь пустые покои. Ароматы Уайтхолла, как всегда, являли абсурдное и головокружительное сочетание: в один миг – запах изысканного французского парфюма, долго витающего после того, как его носительница удалилась (несомненно, в постель некоего мерзкого распутника); в другой – менее приятные запахи многочисленных отхожих мест дворца, которые не чистились, вероятно, с того времени как лорд–протектор Кромвель и его солдаты топали по этим самым коридорам в грубых кожаных сапожищах. Наконец, Чифинч оказался у закрытой двери, постучал, вошёл и поклонился. Мы последовали за ним в небольшую, слабо освещённую комнату, выходящую окнами на Темзу.

В комнате сидели трое мужчин, они потешались над собачонкой с длинными ушами, навалившей кучу на полу и возмущённо озирающейся, как будто обвиняя одного из них в содеянном. У старшего из троих, человека лет сорока или больше, было усталое лицо с орлиными чертами. Понося собаку, он говорил с сильным немецким акцентом. Младший, высокий и неуклюжий, мучительно пытался изобразить улыбку на вытянутом строгом лице. В середине располагался темноволосый мужчина, также высокий, немного за тридцать, с огромным уродливым носом, в изящном чёрном парике и со смехом, подобным перезвону колокольчиков. Мы, братья Квинтоны, непроизвольно поклонились.

– Ваше величество! – произнес граф, мой брат.

Карл II, Божьей милостью (а точнее сказать, милостью политиков, пригласивших его вернуться и править над нами) король Англии, Шотландии и Ирландии.

– Чарли, Мэтт. Вы прямо вовремя, – Карл поднял глаза и кивком пригласил нас войти, указывая на вино на столе. – Беда с этими собаками. Гадят повсюду. Бог знает, что подумает новая королева, моя будущая жена, когда наконец прибудет. Готов поспорить, португальцы не дают собакам такой свободы. Может, они едят проклятых тварей. Мощи Христовы, пусть я король Англии, помазанник Божий, но как мне помешать собакам загадить весь дворец? А, Джейми?

Молодой человек мрачно кивнул, но промолчал. Чарльз и я были достаточно хорошо знакомы с Яковом Стюартом, герцогом Йоркским и наследником трона, чтобы в полной мере оценить его неловкость от небрежного упоминания братом собачьего дерьма и имени Божьего в одной фразе.

Пока робкие слуги убирали беспорядок, король налил себе ещё вина и продолжил:

– Ах да, Чарли, ты–то, конечно, хорошо знаешь нашего кузена, но я сомневаюсь, встречался ли с ним раньше Мэтт?

Я поклонился третьему присутствующему, который оглядел меня с ног до головы и нахмурился.

– Мэтью Квинтон. Так. Ты больше похож на отца, чем на благородного графа, твоего брата. Да, я вижу его, когда смотрю на тебя.

Я снова поклонился, уже в знак почтения принцу Руперту Пфальцкому, двоюродному брату короля, бывшему главнокомандующему армий Карла I в великой гражданской войне. Мысленно я вдруг снова ощутил себя пятилетним ребенком, в тот день в Рейвенсден–Эбби, спустя четыре месяца после похорон деда. Я увидел мать, холодную, отстранённую, бледную как полотно, когда советник короля описывал ей смерть мужа в битве при Нейзби. Джеймс Квинтон, девятый граф Рейвенсден, мой отец, вступил в битву рядом с принцем Рупертом на правом фланге королевской армии. Они очистили поле перед собой от всей кавалерии левого фланга Парламента. Тогда Джеймс Квинтон, девятый граф Рейвенсден, единственный из командующих принца Руперта повернул своих людей и направил их прямо на вражескую пехоту. И вот Джеймс Квинтон, девятый граф Рейвенсден, был изрублен на куски, а принц Руперт повёл остальную конницу прочь с поля боя в погоне за трофеями вместо того, чтобы последовать за ним в манёвре, который наверняка принёс бы королю победу в войне. Джеймс Квинтон, поэт, пробывший графом всего сто восемьдесят дней, отец, почти мне не знакомый, погиб героем королевской армии. Но его смерть и тёмное напоминание о ней в облике сыновей превратили семью Квинтонов для принца Руперта в упрек за то, что он сделал, и чего не сумел сделать в тот день. Семья Квинтонов без колебаний смотрела на принца Руперта Пфальцкого как на убийцу любимого мужа и отца.

– Если я смогу послужить короне хотя бы с толикой отцовской преданности, ваше высочество, то умру со спокойным сердцем, – сказал я.