Текст книги "Джентльмен-капитан (ЛП)"
Автор книги: Дж. Д. Дэвис
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)
Торжественная встреча, подготовленная на «Ройал мартире», была, к стыду «юпитерцев», образцово–показательной. Я не заметил и следа грозившего мне смертью Лайнуса Брента. Уоррендер вместе с двумя своими неразлучными спутниками проводил меня к двери огромной каюты капитана Джаджа. Он постучал, и высокий манерный голос проворковал:
– Войдите.
Я боязливо шагнул в каюту и немедленно был поражён непреодолимым ощущением, будто я по волшебству перенёсся в зачарованный край. Это место не было каютой корабля. Скорее это был салон одной из самых вульгарных лондонских леди. От кормовых окон не осталось и следа – они были полностью скрыты шторами из роскошного пурпурного шёлка с золотой отделкой. Переборки с каждой стороны украшали херувимы и расшитые коронами портьеры. На панелях у нас над головами был изображён нынешний король, восседающий на троне во всём своём великолепии, пока над ним его мученик–отец восходит на небеса в сопровождении архангелов. Амбре от ароматических свечей рьяно соперничало с благоуханием дорогих духов, напрочь вытесняя обычные корабельные запахи дерева, дегтя и пота. Мой изумлённый взгляд, охватив всё вокруг, упал на стол, ломившийся под тяжестью сластей, фруктов, закусок и сыров. Серебряные кубки стояли в ожидании, несомненно, изысканных вин из серебряных кувшинов, уютно устроившихся рядом со свечами.
И посреди этого ошеломляющего убранства, столь неожиданного всего в полумиле от трущоб Госпорта, стояла фигура, которая не посрамила бы и самый шикарный бал при дворе. Капитан Годсгифт Джадж – а это мог быть только он – был среднего роста, но достигал непомерных высот посредством чудовищного парика, источавшего лёгкое облачко пудры при каждом движении. Узконосые туфли на каблуках могли быть уместны только при дворе Людовика Великого в Фонтенбло. Достойный особого внимания серо–зелёный сюртук был отделан драгоценными камнями, слишком ярко сверкающими при свете свечей, чтобы быть стеклянными подделками, предпочитаемыми обедневшими франтами из Сити. Белоснежные бриджи дополнялись изящными алыми подвязками. И последней, самой вычурной, деталью было его длинное грубое лицо, абсолютно белое, согласно моде, принятой только наиболее смелыми или наиболее глупыми богачами Лондона.
Пока я созерцал сие нелепое зрелище, в голову закралось. Обед, то есть, очередное одно пьяное застолье на стоянке в Ирландском заливе в прошлом году. «Джадж? Ох, он лучший царедворец из всех старых капитанов Кромвеля. Отчаянно желает сохранить звание и потому всячески пытается расположить к себе короля и герцога. Хорошо управляет кораблем, но выглядит глупее день ото дня».
К полнейшему моему ужасу, Джадж раскинул руки и обнял меня на французский манер, оставив следы пудры на моём лице и плечах.
– Мой милый, милый капитан Квинтон, – почти пропел он. – Джадж, сэр. Годсгифт Джадж. Простите мне столь фанатично звучащее имя, – тут он заговорщически склонился ко мне, дохнув парфюмом. – Но моя мать, знаете ли, была ярой пуританкой и подчинила отца своей воле в этом вопросе, как и во многих других. Ах, но стоит мне вспомнить о моей несчастной сестрице, Дайдфортайсинс[13]13
Diedforthysins – умерший за грехи твои (англ.)
[Закрыть] Джадж, я могу лишь благодарить Господа за то, что он забрал её четырёх лет от роду… Если бы человеку дано было поменять имя, полученное при рождении, я бы стал Джоном или Чарльзом в мгновение ока. – Он закатил глаза. – Но, мой милый капитан, я прежде всего должен извиниться за отвратительный приём, оказанный вам кое–кем из моей команды. Этот человек, Брент, сейчас в кандалах и утром получит плетей. Будет ли ваша честь восстановлена, капитан? Мы можем отдать его под трибунал, разумеется. Мы так и сделаем, так должно! Хотя на это потребуется время, а он, по сути, полезный человек на корабле, и наши приказы требуют срочности, нам следует отплыть со сменой ветра. Но ваша честь, сэр, важнее всего… Не так ли?
И тут он замер в ожидании.
Не зная, на какую часть этой речи ответить, я пробормотал, что нет нужды, мол, задерживать миссию по такому мелкому поводу.
– Великодушно сказано, сэр! – сказал Джадж и отвесил мне поклон.
Выпрямившись, капитан хлопнул в ладоши, и из–за портьер возникли четверо слуг, каждого из которых я счёл бы бритоголовым лондонским обманщиком–подмастерьем, не будь они одеты в изящные ливреи пажей. Один взял мой плащ, другой – мой палаш, третий предложил сесть, а четвёртый налил вина (изысканного, как я и ожидал). Натан Уоррендер также сел, лицо – невозмутимая маска. Видимо, чудачества капитана были ему привычны. Его безмолвные спутники стояли навытяжку чуть в стороне. Я постарался не замечать их присутствия и обратил своё внимание на хозяина, который восторженно сложил руки и приторно улыбался мне через стол.
– Что я говорил, Уоррендер? Разве не сказал я вам, что потомок благородного рода Квинтонов поведёт себя поистине достойно и великодушно? Рад, что вы с нами, капитан. И рад плыть вместе с вами, если мне позволено будет так выразиться. Конечно, случившееся с бедным капитаном Харкером, великим капитаном и доблестным воином его величества, настоящая трагедия.
Мы подняли кубки в память о Джеймсе Харкере. Я постепенно начал расслабляться, думая, что получил теперь представление о Годсгифте Джадже. За последние два года я встречал немало примеров подобного явления, и не только во флоте. Возвращению короля на престол сопутствовало таинственное и внезапное исчезновение тех, кто так рьяно служил республике и Оливеру Кромвелю. На их месте возникла новая порода людей, переплюнувших нас, кавалеров, в демонстрации верности монархии, раболепно подражающих любой придворной моде и отчаянно пытающихся найти покровителя среди друзей короля в надежде, что их прошлое будет удобным образом забыто при новом королевском правлении. Это изумительное превращение встречалось даже в самом сердце Бедфордшира, посылавшего сотни своих сыновей биться на стороне парламента в гражданской войне, однако теперь, на удивление, пуритане встречались там так же редко, как трёхголовые козлята.
Обед продолжался. Как бы там ни было, Годсгифт Джадж явно оказался щедрым хозяином: стол украшали утка, желе, рисовый пудинг и пирожные. Корнелия налилась бы свирепой безжалостной завистью, если б узнала, что её муж так пирует, когда она вынуждена терпеть обугленное мясо и водянистые пудинги в Рейвенсдене. Вина Джаджа впечатляли не меньше и с лёгкостью умиротворили капитана «Юпитера». Я ни разу не встречал ещё республиканца, способного отличить рейнское от бордо, но Джадж был исключением. Вино было гасконским и очень–очень хорошим. Но пока я пил его, мне вспомнилось, как Кромвель вступил в порочнейший союз с кардиналом Мазарини, правившим тогда Францией. Условия этого договора заставили моего брата сменить комфортное жильё в Дьеппе на тлетворный чердак во Фландрии, а меня – участвовать в безнадёжном сражении против непобедимой объединённой армии Кромвеля и Мазарини. «Ну что ж, – подумал я, осушая кубок, – по крайней мере, этот союз открыл дорогу лучшим винам в трезвую пуританскую Англию: отличное доказательство того, что Господь всегда воздаёт нам за страдания».
Говорил капитан Джадж много и безо всякого стеснения. О нём самом я почти ничего не узнал. Он не был знатного рода, конечно, и этим объяснялся недостаток изящных манер. Сын ярмутского судовладельца, он водил угольщики по Тайну и Темзе, а с началом гражданской войны поступил на службу Парламенту. К тому времени, когда республика развязала войну с Нидерландами, он уже стал способным и опытным капитаном и сумел проявить себя в портлендском сражении и битве при Нортфорланде. После войны его послали в Шотландию во главе эскадры, призванной помешать роялистскому восстанию графа Гленкейрна на западе, что сделало Джаджа, по существу, единственным человеком, подходящим на роль командующего нынешней экспедицией в те же воды. Я попытался разузнать о людях, которых мы там встретим, их привязанностях и противоречиях, и спросил о характере берега, но меня резко прервали.
– У нас будет уйма времени на обсуждение дела, когда выйдем в море, капитан. Сегодняшний вечер уделим приятному разговору и обществу, и только!
Он вновь наполнил мой серебряный кубок. Однако помимо желания накормить меня всевозможными закусками, представление Джаджа о «приятном разговоре и обществе» оказалось совсем не похожим на моё. Он так старался быть идеальным придворным, остроумным и любезным, что оказался идеальным подхалимом. Он выдал имена всех его знакомых, великих людей, по одному каждые несколько минут, будто бы сообщал о прибытии гостей на грандиозном балу. Если бы захотел, я мог бы ответить на его список собственным, в десять раз длиннее и состоящим из людей в двадцать раз более великих, но это не в обычаях Квинтонов. Как оказалось, Джадж глубоко интересовался моей семьёй и её обычаями. Вскоре стало ясно, что более всего его интересует, чем моя семья может быть полезна для него.
– Мой послужной список не хуже, чем у любого другого, Мэтью – с вашего позволения? – но в наши дни это ничего не значит. Есть люди при дворе, которые презирают таких, как я, тех, кого когда–то боялись во всех океанах от Ямайки до Батавии. «Вы служили узурпатору», – говорят они. «Мы служили стране», – отвечаем мы. Возьмите хотя бы этот корабль, Мэтью. Сейчас это «Ройал мартир», но два года назад он назывался «Республика». Я командовал им в голландской войне и молю Бога о праве опять им командовать, если начнется новая. Разве название имеет значение? Он будет одинаково хорошо сражаться за старушку Англию, какое бы имя ни носил, и то же самое истинно для таких, как я. Но нет! Сегодня всё решает то, кого ты знаешь, а точнее, кого ты знаешь из окружения короля. Вот, например, ваш брат. Милорд Рейвенсден известен как один из самых старых и близких друзей короля, не так ли?
– Мой брат имел честь служить его величеству не меньше пятнадцати лет, – сказал я, – с тех пор как они вместе были в изгнании.
– Именно так, мой милый Мэтью. И без сомнения, ваш благородный брат обладает значительным влиянием на его величество, так сказать, его рекомендации имеют немалый вес, верно?
Так вечер и продолжался, в не слишком тонких попытках Джаджа заручиться милостью рода Квинтонов для продвижения своей карьеры. Ему были интересны связи моего зятя Веннера Гарви кое с кем из важных людей в парламенте. Он пришел в восторг от моих рассказов о короле (история о несдержанной собачке заставила его реветь от хохота) и о герцоге Йоркском. Час или более того я отбивался от Джаджа, стараясь не оскорбить его пышного гостеприимства.
Всё это время Натан Уоррендер с хмурым лицом сидел чуть в стороне. Воспользовавшись мгновенной паузой в бесконечном потоке раболепия Джаджа, я попытался втянуть лейтенанта в разговор:
– Вы прежде были капитаном корабля, мистер Уоррендер?
Я знал, что сокращение флота после заключения мира с Нидерландами и Испанией вынудило многих хороших капитанов искать назначения на более низкую должность. Парочка моих знакомых кавалеров, молодых людей вроде меня, обнаружили, что командуют лейтенантами, штурманами и боцманами вдвое старше себя: матёрыми республиканцами, бывшими капитанами огромных кораблей в голландской войне. Одна байка, обошедшая все кофейни Лондона и почитавшаяся святой истиной, гласила, что капитан, разгромивший великого адмирала ван Тромпа, стал ныне коком на корабле четвёртого ранга и готовил худшую тушёную говядину во флоте.
– Нет, сэр, – неловко ответил Уоррендер. – Я был капитаном в армии. Армии нового образца.
– Уоррендер, – продолжил Джадж, – один из армейских, приведённых во флот генералами Блейком и Дином, чтобы научить моряков попадать в цель при стрельбе из пушек. И, конечно, чтобы привить нам крепкую дисциплину, которой славится армия.
Это объясняет спутников Уоррендера, подумал я: бывшие солдаты, по–видимому, взятые прежним офицером в море в качестве слуг, чтобы найти им какое–то занятие и спасти от трущоб, где столь многие из них оказались.
– Так значит, вы были капитаном артиллерии, мистер Уоррендер? – спросил я.
– Нет, сэр, не сразу. Поначалу я командовал конницей.
Холодок, пробежавший по моей шее, называйте его инстинктом, если желаете, заставил меня спросить:
– Сражались ли вы при Нейзби, капитан Уоррендер?
– Так точно, сражался, капитан Квинтон. – Впервые Натан Уоррендер посмотрел мне в глаза. Он умолк, будто размышляя, сказать ли больше. Наконец, принял решение и продолжил: – Я находился на нашем левом фланге, то есть, на левом фланге парламентской армии, под командованием генерала Айртона. Я встретил атаку принца Руперта, сэр. В жизни не видел лучшего зрелища. Они были неотразимы, с огромными, бьющимися на ветру перьями на шляпах. Они миновали драгун Оки, не обращая внимания на их огонь. А потом обрушились на нас, будто несущаяся галопом стена. У нас не было шанса, ни единого.
– Мой отец погиб в этой атаке, капитан Уоррендер, – проговорил я как во сне наяву.
– Знаю, сэр, я видел его смерть.
Наступила глубокая и жуткая тишина. Я взглянул на Джаджа, его лицо было непроницаемым.
– Он славно умер, ваш отец, – наконец заговорил Уоррендер. – Один из храбрейших поступков, виденных мною. Если бы люди Руперта последовали за ним, а не за своим никудышным принцем, вы бы в тот день выиграли войну, капитан.
В светских кругах больше не принято было упоминать о войне или говорить о «ваших» и «наших», по крайней мере, в светских кругах, куда входили одновременно люди и с одной, и с другой стороны. Эта тема оказалась среди многих других, встречаемых на лондонских обедах с отвращением, которое ранее постигло бы невежу, пустившего ветры. Но Натан Уоррендер явно был из тех, кому наплевать на подобные тонкости. Спустя годы я читал, что Оливер Кромвель однажды так описал идеального офицера: «Это обыкновенный, просто одетый капитан, который знает, за что дерётся, и любит то, за что дерется». Натан Уоррендер был олицетворением этого простого капитана и говорил с прямолинейной честностью. Конечно, Джадж пришёл в ужас при мысли, что критика принца Руперта его лейтенантом станет через меня известна в Уайтхолле. Ему было невдомёк, что я оказался бы последним человеком на земле, кто предал бы кого–нибудь этому двуличному принцу, даже если бы Уоррендер не произнёс только что превосходнейший комплимент моему отцу из всех, что я слышал.
Гораздо позже, когда я облокотился на поручень, чтобы не упасть в шлюпку «Ройал мартира», Джадж сказал мне на ухо:
– Спокойной ночи, мой милый капитан Квинтон. Счастливо возвратиться на «Юпитер». – А потом, ещё тише, потому что Уоррендер стоял на шканцах: – Надеюсь, что хм-м… неучтивость моего лейтенанта не испортила вам вечер?
– Напротив, капитан Джадж, – ответил я настолько трезво, как только мог. – Я оценил прямоту капитана Уоррендера и честь, оказанную им памяти моего отца. Я бы не хотел, чтобы он как–то пострадал из–за этого.
Годсгифт Джадж странно посмотрел на меня, будто за маской мертвенно–бледного грима происходила внутренняя борьба.
– Даю вам слово, сэр, – кивнул он наконец, – как один королевский капитан другому.
Глава 6
Следующим утром я проснулся поздно: ни шумная уборка палубы, ни корабельный колокол, сообщающий о смене вахты, не смогли вывести меня из бесчувствия, вызванного щедростью Джаджа и его отличным вином. Я сонно потянулся к отзывчивому телу Корнелии, думая, что нахожусь в широкой и уютной постели в Рейвенсдене, но наткнулся на грубые деревянные доски и резко сел. И тут же был ошарашен запахами – зловонием, безошибочно свидетельствующим о моём нахождении под палубой военного корабля: старая древесина; новая древесина, где старая уже пришла в негодность; пакля, не дающая воде проникать между стыками досок; извёстка, не дающая червям проникать в паклю; пороховой дым, въевшийся от многих бортовых залпов; табачный дым; трюмная вода в бесконечных вариациях затхлости и, превыше всего, зловоние от ста тридцати человек, даже при строгом королевском запрете облегчаться между палубами. Корабль пятого ранга – не левиафан: в нём всего восемьдесят футов в длину и двадцать пять в ширину, и размещение стольких людей в таком тесном пространстве не предоставляет тишины и уединения даже для капитана. До меня доносились обрывки разговоров на палубах сверху и снизу, и, лёжа в тепле и уюте своей койки, я с улыбкой слушал пустые сплетни.
– И твоя жена тоже ложилась под старину Харкера, вместе с половиной женщин в Корнуолле и в Портсмуте…
– Нет, то были твои сестра и мать, как я слышал…
И тут я уловил шёпот, пронзивший меня насквозь и заставивший разом вспотеть.
– Да, «Хэппи ресторейшн». Вся команда, говорят. Ох уж эти джентльмены–капитаны, мальчишки. Ничего не знают о море и гордятся этим к тому же. Будь они прокляты за их чванство, но стоит тебе только плюнуть – сразу шкуру сдерут…
– Говорят, он обделался от страха на палубе «Ресторейшн», а потом отдал приказ, пославший корабль не в ту сторону, прямо на скалы, потому что не мог отличить правый борт от левого…
– Харкер убит? Да никогда! Это всё ползучая сыпь – видал такую однажды в Аликанте. Часто у испанцев бывает, эта ползучая сыпь. Какая–то старая портсмутская шлюха его наградила, помяните моё слово…
– Мэтью Квинтон, да? Ну, ребята, скоро увидим, взял ли он хоть чуток от отца и деда…
Я повернулся на бок и застонал, проклиная грохот десяти конных полков в голове, даром предоставленных мне с вином капитаном Джаджем и его щедростью. Неловко натягивая одежду, я смутно вспоминал, как вернулся на «Юпитер» и как Вивиан неохотно, но нашел одеяла, которыми для меня застелили оказавшуюся на удивление удобной койку Джеймса Харкера. Молиться о встрече с Финеасом Маском было новым и непривычным ощущением, но сидя в уборной на кормовой галерее, личном месте облегчения капитана, я мечтал о скорейшем прибытии старого разбойника с моим имуществом.
Я страстно молился ещё об одной встрече. Всем сердцем я желал увидеть Кита Фаррела на борту «Юпитера». Мне нужны были его разумные советы. Мне отчаянно хотелось начать уроки, обещанные им в Кинсейле много месяцев назад. И более всего мне нужен был хотя бы один человек на этом корабле, которого я мог бы назвать своим.
Несмотря на юность и сдержанность, Вивиан был лейтенантом умелым и несуетливо деятельным, насколько я мог тогда оценивать такие вещи – ведь в те дни на любом корабле, неважно насколько большом, имелся всего один лейтенант, и всё же служба велась не хуже, чем нынче, когда даже на самом маленьком фрегате каждый дюйм трюма кишмя кишит лейтенантами. Тем не менее, он мог бы и не приводить всех уоррент–офицеров в мою каюту для официального представления за продолжительным завтраком из хлеба, телятины, яиц и лёгкого пива. Я был не в духе и желал избежать общения с родом человеческим как можно дольше. Как выяснилось, мне не стоило беспокоиться, потому что редко в жизни встречал я менее впечатляющую группу людей (за исключением разве что заседаний Палаты общин).
Боцман Ап оказался самым разговорчивым, но от этого было мало пользы, поскольку его почти невозможно было понять. Я разобрал, что он родом из какой–то непроизносимой дыры к северу от Кардигана, хотя это запросто мог быть и Кардифф, или Кармартен, или Карнарвон. Нельзя было уловить хоть что–то в этом бормотании, но я скоро усвоил, что периодического кивка головой и «точно так, боцман» хватало ему для счастья. Стэнтон, главный канонир, и Пенбэрон, плотник, преданные члены корнуольского кружка Харкера, были слишком расстроены потерей хозяина (и риском лишиться должности), чтобы внести существенный вклад в разговор. И хотя мне было достаточно известно о пушках, чтобы найти общую тему с дородным сдержанным Стэнтоном, я ни о чём не смог бы потолковать с невысоким жилистым Пенбэроном, потому как, наряду с большинством капитанов, никогда не умел отличить кильсон от футокса, и деревянный мир плотника был для меня полной анафемой. Он попробовал занять меня темой бизань–мачты, которая, очевидно, оставалась на месте только усилиями сонма ангелов, но я не хотел портить себе завтрак и не поддержал беседу.
Ещё был Скин, корабельный хирург. Лондонец, чей слух сильно пострадал десятилетие назад от избытка голландских бортовых залпов, он был худ, грязен, глубоко невежественен и в целом никчемен. Он первым после Вивиана обследовал тело Джеймса Харкера, но лишь спустя некоторое время официально постановил, что капитан и в самом деле мёртв, о чём Вивиан и команда прекрасно знали за двадцать минут до того. Скин был бы первым подозреваемым в отравлении Харкера, если бы можно было представить это мелкое, неприятное, дурно пахнущее существо достаточно образованным для такого хитрого и тайного замысла. Я тихо помолился Господу о хорошем здоровье в течение путешествия, чтобы у меня не возникло нужды в помощи хирурга.
Самым младшим по рангу среди уоррент–офицеров был Уильям Дженкс, грубоватый старик из Норфолка, обеспечивший нас отличной телятиной, которой я не сумел отдать должное – печальное последствие застолья у капитана Джаджа. Как и большинство коков в военном флоте, он был моряком–калекой, получившим этот пост как последнее средство к существованию. У Дженкса не было левой ноги: её отняли во время экспедиции на Эспаньолу, чтобы спасти его от гангрены. Однако в отличие от большинства коков во флоте, Дженкс на самом деле умел готовить, да так хорошо, что Харкер не стал нанимать второго кока для собственного стола, как принято. Дженкс был так стар, что даже успел поучаствовать с моим дедом в знаменитой атаке на Кадис в двадцать пятом. То был последний выход старого графа Мэтью в море, и Дженкс рассказал хорошую историю о том, как мой дед бесновался и топал на шканцах, когда наступающая армия вернулась на корабль, пьяная в стельку, обчистив несколько винных складов вместо того, чтобы завершить захват Кадиса. Я представлял деда, осознающего в ярости, что неизменная способность англичан напиваться до чёртиков на любом вражеском берегу стоила ему возможности наложить лапу на все трофеи Кадиса и поправить тем самым состояние рода Квинтонов. Кок продолжал беззубо мямлить, и мне стало ясно, что величайшее поражение моего деда было апофеозом всей жизни Дженкса. Ничто после не приводило его в столь абсолютный восторг, как то великое приключение, когда он был молод и цел, и ничто уже не приведёт. По крайней мере, подумал я с чрезмерной долей радости, корабельный кок – мой союзник.
В стройном ряду посредственностей, составивших сонм младших офицеров на корабле, имелось два исключения, и мне вскоре предстояло пожалеть, что они не были такими же пресными, как и все остальные. Первым был штурман. Малахия Лэндон походил на огромного буйвола, погружённого в тяжкие думы. Угрюмо поздоровавшись, он навис надо мной, величественный и надменный, всем своим видом демонстрируя презрение к невежественному юному франту – своему капитану. При всём этом Лэндон, как и другие офицеры, понимал важность моих благоприятных отзывов о нем по окончании плавания, и слова его – грубый кентский говор – оказались не так враждебны, как поза. Он высказал мнение, что мы тратим время, стоя на якоре и собираясь плыть на запад, когда дует такой отличный ветер, который легко отнесёт нас на восток и на север вокруг Шотландии. Однако приказы короля и герцога Йоркского велели нам двигаться на запад, чтобы передать сообщение в Дамбартон, и хотя я не мог поделиться этой информацией с Малахией Лэндоном, я дал ему ясно понять, что у нас нет права выбора. Потом он поинтересовался, буду ли я вести собственный журнал или стану, подобно другим джентльменам–капитанам, письменно излагать навигационные команды. Я ответил, что на пока не собираюсь делать ни того ни другого, и он, похоже, угрюмо удовлетворился этим.
Позднее Джеймс Вивиан рассказал мне, что Малахия Лэндон долгое время был штурманом большого «купца», ходившего в Левант, занимал пост Младшего брата в Тринити–хаусе[14]14
Тринити–хаус – организация, отвечающая за навигацию в Англии и Уэльсе. Обслуживает маяки, буи и т. д. Управляется советом Старший братьев во главе с Мастером, которых выбирают триста Младших братьев, обычно опытные моряки.
[Закрыть] – ни больше, ни меньше – и имел хорошие связи при дворе и в парламенте. Избежав службы Республике (из–за тайной симпатии королю, как он сам утверждал, или оттого, что наслаждался хорошим доходом от путешествий в Левант, Вивиан этого не знал), Лэндон считал, что готов возглавить королевский корабль, и был горько разочарован, получив пост штурмана на жалком фрегате, корабле пятого ранга, вместо того чтобы отплыть в великий поход в Лиссабон или в Средиземноморье. Как оказалось, они с Джеймсом Харкером без конца спорили, поскольку Харкер ценил собственные знания в мореходстве и свою способность проложить курс. Несомненно, Лэндон разозлился, узнав, что его обошли вниманием, когда место капитана «Юпитера» освободилось, тем более что ему предпочли кого–то вроде Мэтью Квинтона. По своему новому обыкновению, я примерил на него роль убийцы, что оказалось легко. Но Малахия Лэндон убил бы с помощью клинка или кулаков, решил я, он не пошёл бы на хитрости, покончившие с Харкером, если вообще есть хоть капля истины в диких подозрениях лейтенанта (и в ещё более диких фантазиях, блуждающих на задворках моего сознания).
Последним был Стаффорд Певерелл, казначей. Потливый малый лет сорока от роду, среднего роста, явно начавший набирать вес. Его лицо багровело под обширным жёлтым париком. Дыхание его напоминало миазмы разлагающейся собаки. Он с отвращением окинул взглядом мою каюту, а затем подобным образом осмотрел и меня.
– Певерелл, сэр. Стаффорд Певерелл. Из райделлских Певереллов. Графство Камберленд. – Он замер, будто ожидая в ответ, что, конечно, мол, я слышал о его блистательных предках. – Рад приветствовать вас, капитан. Я уверен, что Квинтон во главе будет весьма на пользу нашему кораблю. – Он плотоядно ухмыльнулся, обнажив гнилые зубы. – Мы претерпели грубое правление на этом корабле, капитан. Для людей благородных жизнь здесь оказалась… тягостной.
Вивиан наградил эту скользкую тварь взглядом, полным совсем не юношеской ярости. Певерелл проигнорировал его и склонился ко мне, зловонно повествуя о важности его службы – ведь нет на корабле работы труднее, чем у казначея. Похоже, я чем–то проявил своё недоверие, поскольку Певерелл, заметив необходимость доказательств, пустился в подробное описание многочисленных нарушений в комитете снабжения на Тауэр–Хилл, бесконечных забот по содержанию корабельных бумаг в порядке, потребности бдительно выявлять злокозненность и бесчестие среди команды никчёмных корнуольцев. И всё это – вынужденная жертва, по его словам, на пути к конечной и абсолютно заслуженной цели: должности клерка в Казначействе или в Тайном совете, с последующей службой секретарём одного из великих людей королевства. Лишь истощение семейных ресурсов в гражданской войне, объяснил он, наряду с необъяснимым пренебрежением к его явным достоинствам в Уайтхолле, заставили его принять столь низкую должность казначея на незначительном военном корабле. На протяжении всей этой речи в моей голове звучал точный вердикт герцога Йоркского: «Казначей Стаффорд Певерелл, честолюбив и высокомерен. Скуп и ловок в своём деле».
На лицах остальных офицеров легко читалась неприязнь к Стаффорду Певереллу, но было в их глазах что–то ещё. Может, страх? Мог ли этот неприятный, заносчивый и подобострастный тип представлять угрозу для кого–либо? Нет, подумал я, и всё же что–то в нём заставило меня похолодеть.
Позже я спросил Джеймса Вивиана, отвечал ли его дядя взаимностью на презрение Певерелла. Ответ Вивиана был неспешным и осторожным: реакция человека, не желающего доверяться врагу, но делающего это против воли. Да, чувство было взаимным, сказал он, и ещё умноженным вдесятеро. Их неприязнь друг к другу была такой сильной, что Вивиан даже обвинил казначея в убийстве Джеймса Харкера. Но снова всё обдумав, когда схлынула первая волна горя, лейтенант решил, что, скорее, это Харкер убил бы чванливого, высокомерного Певерелла, чем наоборот. Однако глаза моего собеседника рассказывали иную историю, и я знал, что однажды мне придётся докопаться до причины отчуждения между казначеем и другими офицерами.
Одного уоррент–офицера недоставало на собрании, и когда после завтрака остальные разошлись по своим делам, я спросил Вивиана:
– Так где же капеллан, лейтенант? Преподобный Гейл, верно?
– На берегу, не иначе, – пожал плечами Вивиан. – Он вернётся к воскресной службе, сэр, по крайней мере, обычно возвращается. Вопрос только, сколько пользы принесёт служба Фрэнсиса Гейла нашим бессмертным душам.
«На берегу, – подумал я, – без разрешения капитана?»
– И чем занимается преподобный Гейл на берегу?
– Капитан Харкер дал ему разрешение, сэр. Он считал, что чем меньше времени преподобный проводит на корабле, тем лучше. – И впервые за наше знакомство Джеймс Вивиан слегка улыбнулся. – А на счёт того, чем он занимается на берегу, капитан, что ж – он обходит святые места. По утрам он обычно молится в «Красном льве», днём – в «Борзой». А вечером, если пастор ещё стоит на ногах, праведность приводит его в «Дельфин».
«Пьяница, во флоте ради денег», – писал герцог Йорк.
Это опечалило, но вовсе не удивило. Во флот неизменно попадали священники худшего сорта: те, чьих сил по какой–либо причине не хватало на собственный приход на суше, или чей приход был так беден, что им приходилось дополнять ничтожную церковную десятину почти столь же ничтожным флотским жалованием. Капеллан на «Хэппи ресторейшн», Геддес, семидесятилетний старик, был почти глух. Он проповедовал на тему одного невразумительного стиха из Экклезиаста пять воскресений подряд, после чего я получил подписанную всей командой петицию, и мне пришлось провести с ним очень неловкую и очень громкую беседу. Из всей несчастной команды его гибель в пучине стала благословенным избавлением для него и для остальных. Несколько лет спустя горемычной команде одного корабля привелось отдать свои бессмертные души в руки некоего Титуса Оутса, осуждённого клятвопреступника, несостоявшегося иезуита и содомита. Позже он прославился как человек, лгавший в лицо королю и чуть не погубивший монархию своим воображаемым папистским заговором с целью убийства Карла II. По сравнению с ним пьяница вроде Фрэнсиса Гейла выглядел вполне безобидным. Как мало я тогда знал!
Я угрюмо приготовился провести очередной день, полный нудной бумажной работы – неотъемлемой части в жизни капитана военного корабля. Кому–то может показаться, что командование кораблём – это сплошные слава и приключения: паруса наполнены ветром, шпаги наголо, пушки раскалены, вперёд к победе и почестям! Я тоже так когда–то думал. Фантастически приукрашенные истории дяди Тристрама об успехах моего деда были тем немногим, что помогло мне смириться с горьким разочарованием от назначения во флот вместо столь желанной службы в гвардии; а еще понимание, что только приняв назначение, я смогу остановить мою верную и яростную Корнелию от попытки при первой же возможности обратиться с просьбой к его величеству или к его высочеству и наверняка угодить под арест как голландская шпионка. На деле же на подвиги и славу уходит совсем немного капитанского времени. Вместо этого оно подчиняется неумолимому бою корабельного колокола, отмечающего каждые полчаса. Когда пройдут четыре часа и наступит смена вахты, всякий на борту (кроме капитана, разумеется) должен пробудиться или уснуть, или перейти на другое место, согласно вахтенному расписанию. Как счастлив человек на суше, который зависит лишь от рассвета и заката и свободен от этой тирании времени, предписывающей ему всегда быть в определённом месте в определённый момент! К тому же большая часть службы во флоте проходит на якоре в скучном стоянии на рейде в ожидании ветра, отлива, пресной воды или свежего продовольствия. Львиная доля работы капитана заключается в чтении нудных отчётов своих подопечных и создании на их основе не менее нудных рапортов собственному начальству. Разве удивительно, что вместо этого я мечтал о роскошном мундире и звонкой славе офицера–кавалериста, желал подобно отцу пуститься галопом по полю бессмертия к славе? А так мне пришлось сесть за стол Джеймса Харкера и подготовить руку к труду над длинными письмами королю, герцогу Йорку и мистеру Пипсу из Адмиралтейства (а также, неофициально, жене, матери и брату). Я настроился провести несколько часов с казначеем в изучении корабельных бумаг. Нас ждали бесконечные декларации, списки и расчётные книги – и это в те безмятежные дни, когда упомянутый мистер Пипс и его приспешники еще не успели превратить военный флот в чистилище из официальных бумаг.
