Текст книги "Джентльмен-капитан (ЛП)"
Автор книги: Дж. Д. Дэвис
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)
– «Юпитерцы»? – снова спросил я.
Ближайший из них, грубоватого вида бритоголовый парень, жующий табак, воскликнул:
– «Юпитерцы»? Да, мы – «юпитерцы».
Моё сердце упало, будто налившись свинцом. Если это дерзкое существо – наилучший кандидат на капитаноубийцу из всех, кого я когда–либо встречал, был типичным представителем моей команды, значит, меня ожидает путешествие потяжелее, чем у старины Одиссея.
– Есть ли здесь корабельная шлюпка? – спросил я.
– Да, – ответил бритоголовый, – есть шлюпка. Вот сюда, милорд. Следуйте за нами.
Конечно, мне следовало тут же заявить о своём имени и статусе, но я был молод и чувства мои атаковало редкое сочетание запахов (берегового ила, гнилой рыбы и содержимого нескольких сотен ночных горшков, вылитого на улицу) и звуков (кричащих женщин, пьяных мужчин, плачущих детей, а также кричащих, пьяных и плачущих существ любого возраста и пола). Следуя за моряками по переулку к берегу, я не заметил, как за моей спиной появились ещё трое.
– А теперь, мой добрый лорд, покажи–ка нам свой плащ и кошелёк, – проговорил бритоголовый.
Невыгодный расклад – девять на одного – заставил меня на мгновение остановиться, но я был джентльменом и офицером, а следовательно, знал, как вести себя с нижестоящими, даже если это заведет прямо в могилу. Я обнажил палаш.
– Думаю, нет. А если вы и впрямь с «Юпитера», то поплатитесь жизнью!
Бритоголовый достал тесак и пошел в наступление. Остальные же, не имея оружия, проявили куда меньше энтузиазма. С обоих концов переулка начала собираться небольшая толпа зевак в ожидании нового развлечения.
– Вперёд, ребята! – слегка невнятно воззвал бритоголовый. – Хлыщ хочет на «Юпитер», это плавучее недоразумение. Кто против «Юпитера»? Мы – «Ройал мартир»! Пришли посчитаться, дорогой лорд? Вперёд, ребята!
Толпа с неохотой прихлынула, не сводя глаз с острого и явно видавшего виды клинка моего брата. Убедившись, что это военные моряки, хотя и не с моего корабля, я понял, что держу в запасе последнюю карту – самый сильный козырь.
Крепко сжимая палаш правой рукой, левой я вытащил приказ, быстро развернул его пальцами одной руки и прокричал так громко, как только мог:
– ОТ ЯКОВА, ГЕРЦОГА ЙОРКСКОГО И ОЛБАНСКОГО, ГРАФА ОЛЬСТЕРСКОГО, ЛОРДА-АДМИРАЛА АНГЛИИ И ИРЛАНДИИ, КАПИТАНУ МЭТЬЮ КВИНТОНУ, КАПИТАНУ КОРАБЛЯ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА «ЮПИТЕР». НА ВРЕМЯ ЭКСПЕДИЦИИ – СИМ НАЗНАЧАЮ ВАС КАПИТАНОМ НАЗВАННОГО КОРАБЛЯ. ВАМ ПРЕДПИСЫВАЕТСЯ ВЗОЙТИ НА БОРТ КОРАБЛЯ И ПРИНЯТЬ КОМАНДОВАНИЕ ИМ…
Толпа замерла в замешательстве, и даже бритоголовый выглядел смущённым, потому что чтение королевского приказа приравнивалось к чтению Священного Писания. Среди зрителей послышался шёпот. Потом толпа расступилась и пропустила в переулок здоровенного румяного детину с изуродованным оспинами лицом. Он дико усмехнулся при виде обнажённой стали и натужно возопил:
– «Юпитерцы», ко мне, к Ползиту! За наш корабль и нашего капитана!
Мёртвенно–бледный и тощий как щепка человек бросил кружку и встал рядом с гигантом. Из толпы вышел третий: невысокий и сутулый, похожий на обезьяну – два жуткого вида изогнутых клинка в его руках вполне компенсировали недостатки фигуры. Из дальнего конца переулка появились ещё трое. Один, чуть старше меня, был худ и носил парик, поразительная дань моде для подобного района, огромная дубина в его руке больше подходила обстановке. Второй был чёрен как смоль, только широкая улыбка белоснежных зубов выделяла его на фоне тёмных вод гавани Портсмута. Третий держался как солдат.
– Что, Лайнус Брент, – выкрикнул он. – Атакуем капитана королевской службы, да? Здесь пахнет трибуналом, Лайнус Брент. За это тебя вздёрнут. Подвесят на рее «Ройал Чарльза», и дерьмо будет стекать по твоим штанам. Туда тебе и дорога, Лайнус Брент.
– Не знал, что он капитан, – ответил хмуро Брент, он же бритоголовый. – Не думал, что вам так скоро найдут капитана.
– Вернулись дни королей и герцогов, Брент, – усмехнулся солдат. – Они саой дело знают. Не то что твой драгоценный Кромвель и его Охвостье–парламент, Лайнус Брент. И это не просто какой–нибудь капитан, так ведь? Это капитан нашего корабля. Как зовётся наш корабль, Лайнус Брент?
Бритоголовый принял решение.
– Только один корабль в этой гавани носит стоящее имя, Ланхерн, ты, ходячая куча дерьма. – И он завопил: – «РОЙАЛ МАРТИР!».
Ланхерн вторил ему могучим: «ЮПИТЕР!», к которому гигант добавил:
– За нас, ребята! За Бога, за короля, за Корнуолл и за нашего капитана!
Бритоголовый Лайнус Брент с тесаком бросился на Ланхерна, но мой моряк – мой моряк! – парировал выпад маленьким итальянским кинжалом, который выхватил откуда–то из складок одежды. Парик нанёс одному из дружков бритоголового удар такой чудовищной силы, что, по–моему, расколол ему череп пополам, однако тот лишь качнулся с разозлённым видом и налетел на Парика вихрем кулаков. Белозубый пнул бритоголового и сцепился со стариком, которому недоставало одного уха. В другом конце переулка верзила Ползит атаковал сразу двоих с «Ройал мартира», двинув одного об стену и держа голову другого в таком крепком захвате, что тому грозило собственное неминуемое мученичество[7]7
Мученик (англ.)
[Закрыть]. Длинный и тощий друг Ползита ранил «ройал–мартирца» в руку, а рядом с ним обезьяноподобный с двумя клинками сбил соперника с ног и вскочил ему на живот.
Став простым наблюдателем, я заметил, что подобная сцена разыгрывается в десятикратном размере за пределами переулка. Волна «ройал–мартирцев» медленно откатывалась вверх по улице, бросая камни и бутылки в толпу, наступающую под ритмичные возгласы: «Корнуолл! Корнуолл!» и «Юпитер! Юпитер!». Взвизгнула шлюха, когда корнуольская кровь брызнула ей в лицо. Протиснувшись мимо Ползита, который уважительно пробормотал «кэп», ломая тем временем кому–то нос свирепым тычком правой, я снова вернулся на главную улицу. Внезапно рядом со мной оказался Ланхерн, военного вида вожак моих моряков.
– Капитан Квинтон, сэр, – сказал он, демонстрируя почтение и покорность. – Мартин Ланхерн, сэр, старшина «Юпитера». Вам требуется шлюпка? Ещё пару минут, сэр, пока мы позаботимся об этом деле. Достаточно наших останется на ногах, чтобы составить вам приличную команду.
Я в замешательстве посмотрел на стены Портсмута с накрепко запертыми воротами Пойнт–Гейт.
– Очень скоро сюда прибудут солдаты, чтобы остановить побоище, так ведь, Ланхерн? – спросил я. – И нам, наверное, следует доложить о причинах драки вице–губернатору.
– Вице–губернатор и солдаты не станут ввязываться, капитан, – осклабился Мартин Ланхерн. – Видите ли, это дело флота. Им чертовски хорошо известно, что если они отопрут ворота и притопают сюда в нарядных красных мундирах, то речь пойдёт уже не о «юпитерцах» против «ройал–мартирцев». Мгновение, и мы встанем вместе, плечом к плечу, «Юпитер» и «Ройал мартир». Тогда флот будет драться с армией, сэр, и нам это куда больше по душе, чем мутузить друг друга.
Уже почти стемнело, когда измученная команда, преодолевая под искусным управлением Мартина Ланхерна приливное течение, провела шлюпку через вход в гавань Портсмута, оставив по левому борту внушительную круглую башню Генриха VIII. Скорым корнуольским говором Ланхерн поведал мне, что он, как и Джеймс Харкер, родом из Падстоу и впервые попал на море слугой тогда ещё лейтенанта Харкера в великом флоте, созданном на «корабельные деньги» в 1637‑м. Он был на берегу, когда в сорок втором началась гражданская война, и в рядах корнуольской пехоты Гренвиля прошёл через холм Лансдауна[8]8
Битва при Лансдауне (1643 г.), где корнуольские пехотинцы проявили стойкость и отвагу, атакуя позиции круглоголовых на холме, а их предводитель сэр Бевил Гренвиль был смертельно ранен (прим. перев.)
[Закрыть] и дальше, где они заслужили бессмертие как самые бесшабашные вояки обречённой армии короля.
Моряки, пришедшие в переулке мне на выручку, оказались в команде шлюпки, и я попросил Ланхерна рассказать мне о них.
– Вон тот здоровяк, капитан, это Джордж Ползит, а тощий, что дрался рядом с ним – Питер Тренанс. Оба они из Фоуи, рыбачили у берегов Ньюфаундленда, пока капитан Харкер не уговорил их взять королевский шиллинг. Наша мартышка, – при этих словах команда шлюпки радостно заухмылялась, – Джон Тренинник, сэр. Почти не говорит по–английски, только на старом корнуольском, так что можете называть его, как вам будет угодно.
Я воспользовался этим предложением, чтобы удовлетворить своё любопытство:
– Он с рождения такой, старшина? – спросил я. – С эдаким–то горбом от него наверняка не много проку на военном корабле.
Мне трудно было различить лицо Ланхерна, но его голос напоминал голос терпеливого учителя, который старается не выдать своего недовольства особенно бестолковым учеником.
– О нет, сэр, он не был таким с рождения. Тренинник, сэр, работал на оловянных рудниках Зеннора лет с семи или восьми, пока не пошёл добровольцем к капитану Харкеру на «Силли» в сорок девятом. Похоже, шахты там не глубже трёх футов, и то в лучшем случае. Но не дайте его обезьяньей наружности одурачить вас, капитан. Это самый сильный человек на корабле и лучший марсовый во флоте. Скачет по такелажу, как мартышка, и работает на реях за троих.
– А чернокожий? – Тёмный гребец осклабился, мне ещё предстояло узнать, что это его любимое выражение лица, охмуряет ли он женщину (частое явление) или ожидает порки (ещё более частое).
– Имя его Джулиан Карвелл, сэр, а настоящее ли оно, то одному Господу Богу известно. Присоединился к капитану Харкеру в Виргинии, году так в пятьдесят первом или втором. Перед этим служил одному старому плантатору, который, насмотревшись на соседей, превращавших своих чернокожих в рабов, решил, что таким образом сэкономит на жаловании Джулиана. Не на того напал! Поговаривают, Джулиан размозжил хозяину череп кочергой, но капитану Харкеру тогда позарез нужны были люди, и он не задавал лишних вопросов. Быстро учится наш Джулиан: освоился на корабле за пару месяцев, за год получил звание матроса первого класса. И боец хороший к тому же: почти так же силён, как Тренинник, только размах у него побольше. Держите этих двоих при себе, капитан, и вам не страшны «ройал–мартирцы». И янычары султана, и стройные полки короля Людовика, да и все орды Тартарии, коли на то пошло.
Ланхерн закончил свои захватывающие дух пояснения лукавым смешком и сверкнул на меня хитрым глазом. Я кивнул, попытался успокоиться – слишком уж пылко я разглядывал своих спутников, – а потом скользнул взглядом к Парику, весьма отличному от своих приятелей существу. По моим расчётам, он был лишь немного старше меня – человек с длинным носом, казалось бы, рождённый, чтобы носить парик на голове, хотя, конечно, это было невозможно при его нынешнем положении.
– Bonsoir, monsieur! – весело воскликнул он со своего места за веслом, поймав мой взгляд.
О, конечно, я бегло говорил по–французски, чего ещё можно ожидать от сына графа? Кроме того, я обладал двумя дополнительными преимуществами перед большинством джентльменов Англии. Во–первых, я провёл многие месяцы изгнания во Франции, а для младших сыновей без гроша в кармане умение успешно торговаться с парижскими мясниками и виноторговцами стало тогда жизненной необходимостью: когда у тебя во рту уже три дня не было ни кусочка хлеба, быстро перестаёшь кичиться своим именем и требовать почтения к собственной персоне. Во–вторых, и гораздо важнее, я вырос в Рейвенсден–Эбби рядом с властной и изысканной мегерой, моей бабушкой Луизой–Мари де Монконсье де Бражелон. Старый пират, восьмой граф, обнаружил это прекрасное, пронзительное и куда более юное создание на балу при дворе в Шамборе в начале века. Через три месяца она стала графиней Рейвенсден, к немалому удивлению и удовольствию всех и каждого, начиная с самой королевы Бесс. Таким образом, я владел как элегантным придворным французским времён короля Генриха Великого, так и трущобным французским острова Сен–Луи в Париже, который в переводе заставил бы покраснеть даже трактирщика в Рочестере.
Я спросил о его имени – «Роже Леблан, monsieur le capitaine», – происхождении – «je suis un tailleur de Rouen»[9]9
Я портной из Руана (фр.)
[Закрыть] – и о том, почему он служит на корабле английского короля. Почувствовав неловкость Ланхерна, я добавил: – En Anglais, s’il vous plais, monsieur Le Blanc[10]10
По–английски, пожалуйста, месье Леблан (фр.)
[Закрыть].
– Как прикажете, mon capitaine. У меня были, можно сказать, основания держаться подальше от Руана, да и от всей Франции. Сердечные дела, видите ли. Неотзывчивый судья, ревнивый муж…
– Десять ревнивых мужей, точнее сказать, – фыркнул Ланхерн. – Он примчался к нам, сверкая пятками, в прошлом году, когда мы стояли в Тулонском заливе. Капитан Харкер в своё время оставил достаточно женщин и рогоносцев, чтобы узнать родственную душу, так что вписал его в судовую роль как дополнительного помощника парусных дел мастера, даром что тот глух и постоянно пьян.
– Mais oui[11]11
Да, конечно (фр.)
[Закрыть], старшина. Теперь я благополучно служу на этом корабле, как Язон, коротавший годы в Коринфе. Я починяю паруса и флаги, да одежду матросов. Увы, иногда ещё заставляют грести, пытаясь сделать из меня моряка, поскольку англичане считают своей обязанностью нарушать покой французов. Но я почту за честь служить вам, капитан Квинтон, как служил капитану Харкеру, мир его праху.
К тому времени я понял две вещи.
Первое, и главное: эти ребята служили Джеймсу Харкеру так искренне и безотказно, как если бы он ещё находился среди них. Это его команда, вся до последнего матроса, и ни один капитан не способен был заменить его, в особенности такой молодой и плохо знакомый с морем, чьё широко известное невежество привело к потере его первого корабля почти со всем экипажем. «Юпитерцам» простительно было дружно дезертировать прежде, чем среди них окажется эдакий Иона.
Во–вторых, я отметил, что Роже Леблан выражается куда более элегантно, чем любой знакомый мне портной. Возможно, этого стоило ожидать во Франции, где мода является национальной религией, но я бы усомнился, что даже французские портные накоротке с классической литературой и говорят на таком хорошем английском. Даже столь безупречном, что Леблан[12]12
Пустое место, никто (фр.)
[Закрыть] должен был осознавать многозначность выбранного для себя имени, а я готов был поклясться душами каждого Квинтона вплоть до Адама, что при рождении его звали не так.
Наконец, мы поравнялись с «Юпитером», стоящим на одном якоре у мыса Гилкикер. Он всем – и вместимостью, и вооружением – походил на беднягу «Хэппи ресторейшн», корабль пятого ранга, с орудиями на одной закрытой палубе. Сходство с погибшим «Ресторейшн» было так велико, что я не мог со спокойным сердцем вступить на борт этого корабля. Мы прошли под его носом, украшенным фигурой льва, и вдоль левого борта к трапу, закреплённому в середине корпуса. После сближения в шлюпке подняли вёсла, и с палубы нам сбросили канат. Я ухватился за трап и выбрался из шлюпки. Проглотив комок в горле, я ступил на палубу своего нового корабля и снял шляпу перед королевским вымпелом на корме. Моё прибытие ознаменовал свист боцмана «Юпитера», загорелого одноглазого уоррент–офицера, который значился в списке герцога Йоркского как ветеран последнего флота короля Карла. Он был родом из Уэльса и носил традиционное родовое имя Маредид ап Ллевелин ап Иен Гох ап Давид Брюнфелин. Спустя все эти годы я не совсем уверен, удалось ли мне или герцогу Йоркскому – ныне почившему королю Якову II – правильно запомнить его имя. Я, безусловно, не был способен это произнести и, подобно всей остальной команде, быстро стал называть его боцманом Апом.
На палубе по обе стороны от грот–мачты выстроилась та часть дежурной вахты, которую удалось собрать. Передо мной стояло около пятидесяти человек, меньше половины команды численностью в сто тридцать душ. Все были одеты в какое–то подобие формы: синие хлопковые куртки, синие шейные платки и красные шерстяные шапочки. В отличие от несчастных с «Хэппи ресторейшн» почти год назад, эти хотя бы стояли навытяжку с непроницаемыми лицами. Лишь немногие нарушили построение и разглядывали меня подозрительно, как и я, должно быть, разглядывал их. Я не мог подавить предательских мыслей при виде каждого нового лица: «Это ты убил Харкера? Или ты? А теперь убьёшь и меня?» Я тайно ругал себя за такую необоснованную подозрительность. В действительности куда более оправданной для этих людей при виде их нового капитана была бы жуткая мысль: «А ты убьёшь нас, капитан Мэтью Квинтон, как убил моряков с «Хэппи ресторейшн»?»
Во главе команды стоял некто даже моложе меня, одетый в шикарный зелёный камзол и широкополую шляпу с огромным пером, почти достигавшим его плеча по последней лондонской моде. Высокий парень, хотя и пониже меня. На его широком веснушчатом лице не было и намёка на улыбку. С упавшим сердцем я заметил всю силу его враждебности.
Он снял шляпу, глубоко поклонился и произнёс:
– Лейтенант Джеймс Вивиан, сэр. Добро пожаловать на борт корабля его величества «Юпитер». Если вам будет угодно последовать за мной на шканцы, капитан, вы сможете зачитать оттуда приказ о своем назначении.
«Племянник Харкера. Достойный человек, но очень молод».
– Лейтенант Вивиан, примите мои соболезнования по поводу кончины вашего дяди. Его считали выдающимся офицером.
Взгляд юноши потемнел.
– Он и был выдающимся, сэр. – Его угрюмое лицо полыхнуло страстью. – И его убили!
Глава 5
Капитанская каюта на «Юпитере» была пуста, за исключением грубо сколоченного дубового стола, шести стульев и двух полукулеврин – пушки располагались ближе к корме, чем на старом «Ресторейшн», делая большую каюту неудобной и тесной. Окраска стенных панелей выполнялась, очевидно, согласно вкусам Джеймса Харкера, ведь в те дни капитаны ещё могли обставлять своё жильё так, как считали нужным, не подчиняясь указам какого–то безликого клерка из адмиралтейства. Моему предшественнику, похоже, по душе была нестройная смесь из классических сюжетов (божественный тёзка корабля, швыряющий молнии с Олимпа), батальных сцен (король Артур, уничтожающий саксов) и эротики (соблазнительные нагие девы, одна из которых имела тревожащее сходство с герцогиней Ньюкасл). Остальное имущество Харкера, как выяснилось, свезли накануне на берег и оставили вместе с его телом на хранение в доме одного из городских лекарей. Прислонившись к закрытой двери своей каюты, я услышал, как кто–то из команды громко возвестил, что дом этот теперь осаждён отрядом завывающих женщин, оплакивающих кончину Геркулеса океанов и в уличной потасовке решающих, кого из них он любил больше. Видимо, страсть капитана Харкера к слабому полу не ограничивалась картинами.
Поскольку слуги Харкера уже покинули корабль, чтобы начать безрадостные поиски новой работы, вестовой лейтенанта Вивиана Андреварта – тощий и неопрятный смуглый мальчишка с почти таким же непроходимо корнуольским акцентом, как и его имя – полчаса спустя накрыл стол с закусками для юного Вивиана и меня. Мальчик суетился вокруг, пока мы сохраняли вежливое, хоть и неловкое молчание, а потом удалился и встал за дверью, громко шмыгая носом. Я с аппетитом приступил к трапезе: немного сыра, кувшин лёгкого пива, бутылка вина и нелепая капуста, которую мы оба проигнорировали.
Джеймс Вивиан названный так девятнадцать лет назад, наверное, в честь своего доблестного дяди, сидел напротив. Я сразу почувствовал, что лёгкое сотрудничество нам не суждено. Он был угрюм и не скрывал своего недоверия, не желая иметь ничего общего с этим капитаном–посмешищем, претендующим на положение и каюту Харкера. Возможно, он верил, что вправе сам занять это место – люди и помоложе его получали командование от лорда–адмирала. Наконец, когда Андреварта унёс нетронутую капусту и вновь наполнил наши бокалы, юный лейтенант стряхнул оцепенение и с задумчивым вздохом обратился ко мне.
– Убийство, сэр. Это могло быть только убийство.
Застигнутый врасплох, я испытал неприятную дрожь, услышав его слова. Как созвучны они были моим собственным нездоровым мыслям на пути в Портсмут!
Пока я пытался сохранить невозмутимый вид, он продолжил, не дожидаясь ответа:
– Мой дядя был самым здоровым человеком из всех, кого я когда–либо знал. Он провёл многие годы в Индиях, где люди мрут как мухи, и не болел ни дня. Он участвовал в двадцати шести великих и малых битвах на море и на суше и не получил ни царапины. Ни единой! В понедельник, в день его смерти, мы завтракали вместе. Он был в отличном настроении. – После этих слов повисла тишина, и я учтиво занялся своим бокалом. – Он рассказывал, что эта миссия наверняка привлечёт ко мне внимание короля и герцога и обеспечит мне карьеру.
– Сэр, – сказал я. – Миссия ждёт нас. Вы ещё можете оставить свой след.
– После завтрака он сошел на берег, – продолжил Вивиан, не обращая на меня внимания. – У него была назначена встреча в Портсмуте, хотя он так и не сказал с кем. Сегодня утром я побывал у капитана порта и у вице–губернатора – ни они, ни их служащие не видели его. Не был он и у капитана Джаджа, с которым они всегда встречались на «Ройал мартире», а сам Джадж пять дней не сходил со своего корабля. Слуги дяди не знали, куда он отправился, потому что ни одного из них он не взял с собой. Капитан вернулся на борт около шести вечера и, по своему обыкновению, обошёл всю палубу. Дядя знал каждого матроса по имени и всегда находил время поговорить и пошутить с ними. Он не был тираном и не любил порки, капитан Квинтон. Он заботился о своих людях, и они в ответ любили его.
Очевидно, это было примером и предупреждением для меня, а не просто воспоминаниями о методах капитана Джеймса Харкера. Но я был рад, что Вивиан сменил тему разговора, и воспользовался этим.
– Похоже, что большая часть команды – корнуольцы? – спросил я.
– Пара десятков из Девона – мы пожалели их и позволили плыть с нами, и ещё два десятка заблудших душ вроде мавра Карвелла и французского портного Леблана. Остальные – корнуольцы до мозга костей. Харкер был очень знаменит в нашем графстве, капитан. Многие хотели служить под его командой.
В наши дни в военном флоте почти ничего не осталось от старых порядков – слишком многих матросов вербуют насильно или переводят с кораблей, прибывших из плавания, на отплывающие в путь, держа их вдали от семей многие годы. У такой команды не бывает увольнительных на берег или других привилегий, люди дезертируют толпами, попутно убивая офицеров. Но когда–то, не так давно, флот был другим, возможно, более добрым миром. Популярный капитан мог набрать чуть ли не всю команду из добровольцев – первоклассных моряков из родного ему графства. Люди служили в первую очередь своему капитану, во вторую – королю и флоту, и лишь в отдалённую третью – Богу. Верность их была прямой и личной. Между таким капитаном и его людьми складывалась атмосфера глубокого доверия и уважения. Явившись из внутреннего графства, каким был Бедфордшир, и будучи в их глазах невежественным молодым выскочкой–придворным, я и не мечтал, что смогу создать подобную команду матросов, которые, как я видел, готовы были следовать за капитаном Джеймсом Харкером до самой могилы. Что они в каком–то смысле и сделали.
– Корнуолл оставался самым верным королю графством в гражданской войне, – рассказывал Вивиан. – Наши солдаты бились и умирали за обоих королей Карлов, старшего и младшего, от Лансдауна и до Вустера. Но морякам не на чем было сражаться, после того как флот перешёл к повстанческому Парламенту. Вот корнуольцы и пошли на торговые суда и приватиры или отправились воевать за Францию, Испанию и Нидерланды. Потом, в сорок восьмом году, флот восстал против Парламента, предпочитающего платить только своим солдатам, и у короля снова появились военные корабли. Он позвал моего дядю назад из флота короля Людовика, и когда моряки из Корнуолла узнали, что Джеймс Харкер вернулся на службу к своему монарху, они собрались со всех уголков земли, чтобы плавать с ним. Это не просто команда, капитан Квинтон. Это плавучий Корнуолл, готовый с гордостью сражаться и умирать за Джимми Харкера.
Это был очень долгий день, я провёл его в седле и порядком устал, потрясение от встречи с «ройал–мартирцами» ещё не прошло, и невидимое, но всепроникающее присутствие почившего капитана Джеймса Харкера начало не в меру меня раздражать.
– Что они, несомненно, и сделали бы, – ответил я чересчур резко и ворчливо, – если бы он не оказался в могиле раньше всех, лейтенант.
Впервые он посмотрел прямо на меня. Я увидел перед собой не королевского лейтенанта, а несчастного девятнадцатилетнего паренька, всего два дня назад потерявшего обожаемого дядю.
– Как скажете, капитан Квинтон. – Вивиан положил ладони на стол, будто набирался духа встать без моего разрешения, но дядя хорошо его воспитал. Он успокоился и продолжил: – Так вот, капитан тогда прошёлся по палубе, и человек двадцать из вахты правого борта с ним говорили. Ни один не заметил ни малейшего признака болезни. По их словам, он был самим собой, таким же, каким и всегда. Затем он поднялся на шканцы, опёрся на поручень правого борта, схватился рукой за грудь и упал замертво. Меня позвали из каюты, и я оказался на месте в считанные секунды. Но его уже не стало.
Отлично понимая, как непростительно груб я был с юношей, и вспоминая смерти, свидетелем которых стал сам, я сказал как можно мягче:
– Это трагедия, лейтенант – когда великий человек уходит из жизни. Но умереть так быстро… что ж, есть много худших способов найти смерть.
Вивиан уставился невидящим взором в пол и не ответил.
– Я видел, как внешне здоровые люди падали мёртвыми на улице или сидя за столом, – сказал я, полный решимости пресечь его нездоровые фантазии. – Такое случается, лейтенант. Мы пробуем винить других или обвиняем Бога, но чаще причиной такой смерти становится всего что–то неладное в теле человека, скрытое от глаз всю его жизнь.
Последнее было чистой воды неправдой, потому что, хоть я и повидал достаточно смертей подобного рода и более чем достаточно смертей любого рода, я попросту повторял одно из многих рассуждений дяди Тристрама о человеческой природе, высказанных им задолго до того, как сия глубокая мудрость (не говоря о его захватывающем красноречии, щедром кошельке и кровном родстве с одним из фаворитов короля) завоевала ему место в неимущем оксфордском колледже. Тем не менее, слова, которые доктор Тристрам Квинтон мог бы произнести по этому поводу, оказали успокаивающий эффект на мои собственные тёмные страхи, в дополнение к описанию Вивианом смерти его дяди, которая вовсе не выглядела жестоким убийством.
Конечно, племянник в пучине горя думал иначе, и Вивиан посмотрел на меня с презрением.
– Это было убийство, капитан Квинтон! С кем он встречался в Портсмуте? Каким ядом его отравили? Но главное, скажите, капитан Квинтон, с вашим знанием этого мира: откуда взялась эта записка у моего умершего дяди?
Он достал из рукава смятый клочок бумаги и протянул мне. Записка гласила:
«Капитан Харкер. Побойтесь Бога, сэр, вспомните о Его милости. Не сходите сегодня на берег».
– Без сомнения, лейтенант, – пожал плечами я, – это одна из тех записок, которые каждый день раздают любому встречному бродячие проповедники и уличные пророки: близится судный день и тому подобное…
– И где же вы найдёте бродячих проповедников и уличных пророков на борту «Юпитера», сэр, чуть не вся команда которого – добропорядочные прихожане англиканской церкви Корнуолла, знать не желающие рантеров, квакеров и прочих безумцев?
У меня возникло неприятное чувство, что история воображаемого убийства капитана Харкера будет господствовать над большей частью нашего путешествия, но времени на обсуждение смысла записки и на мои попытки сгладить провальное знакомство со своим юным и убитым горем главным помощником не осталось. Через открытое кормовое окно я услышал выкрик вперёдсмотрящего:
– Эй, на палубе! Шлюпка с «Ройал мартира»!
После небольшой сумятицы наверху боцман Ап поспешно собрал встречающую партию и просвистал кого–то к нам на борт. Через несколько минут я услышал твёрдые шаги в кают–компании для младших офицеров, расположенной между моей каютой и открытой палубой, а потом не менее твёрдый стук по тому, что я уже тогда умел правильно называть переборкой.
В каюту вошли трое. Двое – матросы с такими же стрижками, как у бритоголового, напавшего на меня этим вечером. Третий оказался олицетворением кромвелевского преторианца, воина его армии нового образца. Он даже был похож на Кромвеля, судя по виденным мной портретам тирана: приземистый, сильный, с обезображенным бородавками лицом. Кожаный камзол и кавалерийский палаш добавляли силы устрашающему эффекту его личности.
Вивиан в достаточной мере был королевским офицером, чтобы вспомнить о своём долге.
– Капитан Квинтон, – сказал он, – позвольте представить капитана Натана Уоррендера, лейтенанта корабля его величества «Ройал мартир».
Уоррендер отдал честь и резко кивнул, как это принято в Германии.
– Капитан Квинтон! – сказал он. – Капитан Джадж передаёт своё почтение и приглашает вас отобедать с ним на «Ройал мартир».
Сил почти не осталось, и меня совсем не привлекало ещё одно путешествие в шлюпке, за которым, несомненно, последует новое неловкое знакомство и тяжёлое обсуждение сегодняшней стычки между командами наших кораблей. Но, не считая ломтя подпорченного сыра от Андреварты, последний раз я перекусывал хлебом в Питерсфилде несколько часов назад и не садился за полноценный обед после семейного застолья в Рейвенсдене в середине прошлого дня. Было ясно, что поглощённый горем Вивиан вряд ли станет заниматься моим благоустройством на «Юпитере». Но самое главное: Годсгифт Джадж был старшим надо мной офицером, и приглашение от него равносильно приказу.
– Очень хорошо, мистер Уоррендер, – сказал я. – Лейтенант Вивиан, примите командование кораблем в моё отсутствие.
Шлюпка отошла от борта «Юпитера» в направлении тёмной громады «Ройал мартира», возвышавшейся между нами и огнями Портсмута. Я быстро узнал, что Натан Уоррендер не любил тратить слов – будь его воля, он не произнёс бы ни одного. Два сопровождавших его в мою каюту человека сидели рядом с ним, не притрагиваясь к вёслам, безмолвные и зловещие. Слуги Уоррендера, наверное, хотя они совсем не походили на лакеев.
Несмотря на угрюмый вид Уоррендера, я попытался завязать с ним разговор, чтобы как–то подготовиться к предстоящей встрече. На тему своего капитана и собственного капитанского звания при его нынешней службе лейтенантом он молчал как рыба, но признал, что бывал однажды в Плимуте, этом оплоте парламентских сил в гражданской войне, но я не смог добиться ничего более. Он казался воплощением образа сурового пуританина, которого мы, кавалеры, высмеивали и боялись одновременно. Вскоре мы умолкли, и у меня было вдоволь времени поразмыслить, сделан ли капитан Годсгифт Джадж, о ком король и его семья говорили так неоднозначно, из того же теста. Я подумал: «Мне достались команда, верная мертвецу, лейтенант, упрямо погружённый в меланхолию, повсюду на корабле слухи и сплетни, и теперь ещё я собираюсь отобедать с реинкарнацией Оливера Кромвеля и с каким–то скучным капитаном–пуританином, который поведёт бесконечные разговоры о шкотах и фалах. О Боже, призри твоего бедного слугу Мэтью Квинтона, который, без сомнения, стоит у самых ворот ада».
