Текст книги "Джентльмен-капитан (ЛП)"
Автор книги: Дж. Д. Дэвис
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)
Первая лодка из Лоо достигла пределов слышимости, и с неё раздался выкрик:
– Джон Крейз из Мачларника! – Молодой бородач из вахты левого борта помахал в ответ. – Джон Крейз, твоя мать три недели как умерла! – Крейз отвернулся, утешаемый приятелями.
– Уилл Ситон из Лоо! – закричали из второй лодки. – От тебя ушла жена! И к отцу Джона Крейза к тому же!
Ситон, здоровенный детина из команды плотника, взвыл в бешенстве, соскочил с поручней правого борта и свирепо набросился с кулаками на только что осиротевшего товарища по кораблю. Боцман Ап и двое его помощников тут же сноровисто настучали Ситону по голове.
– Возможно, капитан Джадж прав, – сказал Маск с неодобрением. – К тому времени, как мы доберёмся до Лендс–Энда, на этом корабле ни один человек не будет стоять на ногах.
Я уже начал сожалеть о решении позволить команде такие вольности, и тут другая лодка ловко поравнялась с нами. На ней были трое: два ухмыляющихся юнца у паруса и на руле и крепкая деваха с длинными чёрными волосами, которые ветер трепал у миловидного лица.
– Эй, «Юпитер»! – позвала она зычным голосом. – Эй, муженёк!
– Я стану тебе мужем, женщина, когда ни пожелаешь! – ответил Джулиан Карвелл, безошибочно выделяясь своим улыбающимся чёрным лицом и протяжной речью. Вокруг него засмеялись.
– У меня в любой день найдётся кто получше тебя, мавр! Где же ты, Джон Тремар?
Двое матросов подняли себе на плечи коротышку вдвое меньше женщины ростом. Он помахал рукой и закричал:
– Я здесь, Венна!
– Тремар, ты гигант! – воскликнула она, рассмешив весь «Юпитер». – Погляди, Джон Тремар, на свой прощальный подарок!
Она наклонилась к плетёной корзине, втиснутой на носу лодки, и приподняла угол одеяла, обнажив два крошечных красных личика.
– Господи Иисусе! Близнецы! – вскричал Джон Тремар.
– Тебе бы лучше захватить призы всех океанов в этом походе, Джон, – крикнула Венна Тремар. – Только испанский серебряный флот удовлетворит твоих жену и сыновей.
Ободрённый восторгом отцовства, Джон Тремар крикнул мне:
– Капитан, сэр! Сможем мы взять такой приз?
Боцман Ап грозно двинулся в его сторону, но я поднял руку и улыбнулся.
– Нам трудновато придётся со всем серебряным флотом, Джон Тремар. Но кому нужно папистское серебро короля Филипа, когда у нас есть честные монеты короля Карла? Поздравляю тебя со счастливым событием!
Я достал из кошелька и бросил ему серебряную крону, которую Тремар мастерски поймал. Команда возликовала, впервые приветствуя меня таким образом, и я увидел, как загадочный француз Роже Леблан улыбнулся себе под нос. Тремар ухмыльнулся и поднял монету на обозрение жене и сыновьям.
– Чёртово безумие, – пробормотал Финеас Маск. – Они посчитают вас слабым. Слабым, мягкотелым и богатым. Я приду будить вас завтра и найду с перерезанным горлом. Тогда они придут за мной. И перережут горло мне, и кровь Маска растечётся по всему полу. По палубе, я хотел сказать. Кровь Маска, уносимая волнами. Ой–ёй…
Я знал, что Маск совершенно неправ, и его желчь больше от обиды, что монета Квинтона попала не в его просторные карманы, как это случалось много раз прежде. Я же, скорее, был доволен собой и не сомневался, что этот поступок вознёс меня в глазах команды. Барская щедрость: я видел бессчётное число раз, как мой брат демонстрировал подобное великодушие в домах бедняков вокруг Рейвенсдена, и был по опыту знаком с добрым расположением, которое оно вызывало. И возможно, если капитан Мэтью Квинтон не способен заслужить уважение своей команды, то может купить его.
В это время на палубе появился Джеймс Вивиан. Он осмотрел сцену с презрительным видом, произвёл вычисления относительно ветра, прилива и курса с посрамившей меня лёгкостью и отдал мне приветствие.
– Что ж, капитан. Ветер заходит к носу, поэтому двигаться будет несколько труднее, чем раньше. – И неожиданно он улыбнулся так добродушно, что я не мог не ответить ему тем же. – Вести о нашем прибытии сейчас уже на Лоствитиельской дороге. К ночи весь Корнуолл будет знать. Лодки станут выходить из каждой гавани отсюда до Силли, что задержит нас ещё больше.
Так и оказалось. Ещё шесть лодок вышли из Полперро и дюжина из Фоуи, где мой отец сражался в последней большой битве, выигранной королём Карлом Великомучеником. Это было грандиозное сражение – в сорок четвёртом году, когда главнокомандующему армии Парламента, знаменитому графу Эссекс, пришлось поспешно спасаться по реке Фоуи на жалкой плоскодонке. Теперь о нём забыли, конечно же. А всё новые лодки приветствовали нас в Меваджисси, Горране, Верьяне и Джеррансе. Вивиан оставался на палубе, смакуя названия каждой деревушки и рыбацкого поселения, будто поэт, читающий сонет.
В такой близости к родному берегу он стал счастливее, почти как гордый хозяин, расхваливающий свой дом гостю из провинции. И это, безусловно, была его земля. Мы слышали траурные колокола по Джеймсу Харкеру в каждой церкви вдоль берега. Снова я почувствовал себя презренным чужаком, самозванцем на корабле, всё ещё управляемом мертвецом.
Наконец, мы добрались до гавани Фалмута, приветствуя круглый угрюмый замок Пенденнис, надёжно разместившийся на возвышенности, последнюю крепость во всей Англии, до конца стоявшую за подлинного короля в минувшей войне. Позади замка мы увидели четыре наших «ост–индийца» на якоре, два «больших голландца», идущих в Левант, флотилию низеньких грязных угольщиков из Уэльса с топливом для корнуольских очагов, и не менее двух десятков мелких лодок, направляющихся к «Юпитеру». В каждом порту, и особенно в Фалмуте, следовали новые известия о рождениях, смертях и изменах, пока, похоже, все присутствующие на корабле не узнали о положении дел в своих семьях. Даже брат Джеймса Вивиана приплыл по реке Хелфорд на собственной лодке и пробыл у нас на борту около часа, поделившись новостями о грядущей свадьбе их сестры с золотушным и якобы бессильным в постели наследником ирландского виконта. Я увидел своего лейтенанта в другом свете, полным смеха и безудержного веселья в компании брата.
Уже после того как старший Вивиан отчалил, и мы огибали землю, что называлась, по словам Кита Фаррела, мысом Менакл, Вивиан пришёл в мою каюту. Загадочный француз Роже Леблан уже был здесь, явившись починить дыру в дамасской портьере. Я надеялся завязать с ним разговор, желая больше узнать об этом человеке, который, по–моему, не был ни портным, ни матросом. Но тут послышался новый стук в дверь, и Вивиан вошёл, добавив тесноты в маленькой каюте.
– Поздравляю, сэр, – сказал я, – с новостями о вашей сестре: хорошая партия, мистер Вивиан.
Но мысли Джеймса Вивиана, казалось, витали далеко от рассказов брата. Он повернулся ко мне с мрачным и озадаченным видом.
– Сэр, один из матросов получил весьма странное известие. Оно может быть связано с убийством моего дяди.
После отплытия из Спитхеда Вивиан не заговаривал о смерти Джеймса Харкера. Собственное расследование в Портсмуте заметно ослабило его убеждённость в том, что произошло жестокое убийство. Более того, он был поглощён работой на корабле, доказывая капитану, что является лучшим моряком из нас двоих.
– Кто именно? – спросил я.
– Алан Трегертен, сэр. Он из Сейнт–Джаста в Розленде. Как и Пенгелли, дядин слуга, выполнявший роль клерка.
– И?
– Жена Трегертена передала ему сообщение, сэр. Не кто иной как окружной судья приезжал повидать жену Пенгелли. Он сказал ей, что труп Пенгелли нашли на обочине дороги из Портсмута в Саутгемптон, возле старого аббатства Титчфилд. Заколот, сэр. Но законники из Хэмпшира полагают, что перед этим его связали и пытали.
Глава 9
Медленно и и с трудностями мы обошли Лизард, лавируя против ветра, потом повернули, чтобы плыть прямо на Лендс–Энд – к большому разочарованию уроженцев Пензанса, Портлвена и других местечек в заливе Маунтс – так далеко от берега семьи и друзья не могли до них добраться. Кит Фаррел заставлял меня определять наше положение относительно отдалённых колоколен и старательно записывать результаты в журнал, заполняемый всё новыми, более длинными строчками. Малахия Лэндон смотрел на это с нескрываемым презрением, но был в достаточной мере военным моряком и в более чем достаточной – притворщиком, чтобы высказать своё мнение капитану в лицо.
Финеас Маск не страдал от подобных ограничений. Он слонялся по шканцам, громко стеная, мол, такая работа не под стать наследнику Рейвенсдена, и ему отлично известно, что добропорядочная жена наследника Рейвенсдена, окажись она рядом, решительно поддержала бы его позицию. По крайней мере, эти сетования служили приятной заменой бесконечным тирадам о том, насколько медленными он считает путешествия по морю с их непостижимой зависимостью от таких обыденных вещей, как приливы и ветра, с последующим недоумением: как далеки ещё мы от нашей цели в Шотландии.
Хотя Джеймс Вивиан и стоял на вахте, но держался в стороне, замкнутый и безразличный к движению корабля, бормоча иногда неясные слова команд. Узнав об этой второй смерти – жестоких пытках и убийстве Пенгелли, лейтенант снова стал одержим идеей, что его дяде помогли умереть, и, честно говоря, эта новость заставила и меня задуматься. Я начал носить за поясом заряженный пистолет. Вивиан ходил к матросам и допрашивал каждого на корабле, кто был знаком с погибшим, но похоже, что слуга капитана, как это обычно бывает, имел мало общего с остальной командой. Пенгелли так же легко мог быть призраком или выдумкой.
Когда мы обошли Лендс–Энд, ветер с юго–запада задул ещё сильнее, заставляя нас уходить всё дальше в море, чтобы избежать смертельно опасных утёсов подветренного берега Корнуолла. Мне показалось, что с появлением в небе первой звезды я заметил низкие тёмные очертания Силли далеко по левому борту. Наконец я удалился в свою каюту, пригласив Вивиана отужинать со мной.
Причиной тому отчасти было то, что мои попытки разделить трапезу с преподобным Фрэнсисом Гейлом неуклонно пресекались порядочными дозами портвейна, которые также могли быть виной частых и громких ночных кошмаров, о которых поведал мне Маск. Я подумывал явиться собственной персоной в каюту пастора и приказать ему покинуть её, но одному Богу известно, что такой сильный мужчина как Фрэнсис Гейл – ветеран гражданской войны – сделает в пьяном виде, даже со своим капитаном. Отчасти приглашение служило для умиротворения Вивиана. Я понимал, что особое отношение к Киту Фаррелу – необходимое для меня – трудно стерпеть лейтенанту, почти равному мне по происхождению и рангу: именно ему по праву принадлежало моё доверие, а не какому–то сверхштатному помощнику штурмана. И ещё я хотел дать Вивиану шанс облегчить душу и поделиться мыслями, связанными с убийством Пенгелли. Он стал слишком тих и задумчив. Люди начали замечать это, что не шло на пользу настроению команды. Я сам немного поразмыслил об этом деле и надеялся разговором вывести Вивиана из состояния глубокой и тревожной подозрительности.
Вот так вышло, что мы встретились за столом, дабы поесть и обсудить историю с Пенгелли. Я наполнил его бокал и предложил выпить, желая заслужить немного доверия и вернуть ему присутствие духа. На любой важной дороге королевства немало бродяг, сказал я, дерзких грабителей и странствующих шаек, состоящих из бывших солдат республиканской армии, грубых людей без роду и племени. Кого угодно могла привлечь дорога из Портсмута и шанс встретить только что сошедших на берег моряков с карманами и седельными сумками, полными звонкой монеты. Человек вроде Пенгелли запросто мог пасть жертвой таких разбойников. Я рассказал всё это Джеймсу Вивиану, пока мы жевали поданную Дженксом курицу, но лейтенант оставался глух к моим доводам. Он отвечал со слепой страстью, с диким взглядом, полным возбуждения и мстительной ярости. С Пенгелли покончили, твердил он, потому что тот знал правду об убийстве дяди. Должно быть, это Пенгелли принёс в каюту Джеймса Харкера загадочную записку с предсказанием смерти. Я признал, что это возможно, но поинтересовался, зачем верному слуге вообще сочинять записку, притом анонимную. Зачем изливать свои подозрения в столь неопределённой форме? И как он узнал о заговоре, если таковой существовал? Почему не сказал ничего после смерти хозяина? Нет, сказал я твёрдо. Это и впрямь странное совпадение, но неразумно видеть в нём нечто большее.
Вивиан не ответил. Вместо этого он совершенно неожиданно начал изливать яд на казначея, Стаффорда Певерелла. Похоже, Пенгелли был неофициальным клерком капитана, что ставило его в выгодную позицию для обнаружения мошенничества со стороны казначея. Харкер и Певерелл часто и яростно спорили, сказал он. Певерелл был единственным офицером, также сходившим на берег в день смерти Харкера. Певерелл не просто высокомерный грубиян, он хуже, много хуже… Джеймс Вивиан умолк, многозначительно глядя в свой бокал. Всё это домыслы, возразил я. Людей вешали в Тайберне и на меньших основаниях, чем подобные домыслы, возразил Вивиан, ибо таков английский закон.
– Лейтенант, если люди спорят, это не значит, что они готовы на убийство. Кроме того, в день гибели Пенгелли Певерелл находился на борту этого корабля, в море.
Я и сам считал, что казначей оскверняет своим существованием род человеческий, но не мог допустить таких обвинений против одного из моих офицеров.
Вивиан свирепо уставился на меня.
– Верно, – сказал он со злостью, – но у него, как и у дьявола, всюду найдутся приспешники.
С такой казуистикой сложно спорить, и пока Вивиан подливал себе вина, я сменил тактику и спросил его, за что он так невзлюбил Певерелла.
– Ха… – сказал он, раскачиваясь на стуле и едко ухмыляясь.
Ветер усиливался, нам уже приходилось время от времени хвататься за мебель, когда каюта заваливалась на большой волне. Я с тревогой осознал, что Вивиан выпил больше, чем мне казалось – возможно, он уже выпил, когда явился к ужину, а ведь через несколько часов ему предстоит заступить на вахту.
Следующие слова оказались внезапны и неожиданны.
– Содомит, – прошипел он.
Обвинение действительно серьёзное, поскольку тридцать вторая статья Дисциплинарного устава флота, подписанного Парламентом в минувшем году, гласила, что «противоестественный и отвратительный грех мужеложства и содомии с человеком или зверем» карался смертью. Будь такие строгие меры приняты на берегу, они выкосили бы ряды духовенства и придворных, а возможно, и морских офицеров, и меня немало беспокоили наклонности собственного брата. Но всё это имело лишь академическое значение в решении насущного вопроса. Смутное подозрение в содомии навряд ли заставило бы таких крепких людей как Вивиан, Стэнтон и Лэндон бояться надутой и тщеславной сухопутной крысы, какой был Стаффорд Певерелл.
– Лейтенант, – сказал я строго. – Мне кажется, вы забываетесь.
– Папист, – промямлил он, – и алхимик. Колдун. Он держит распятие и чётки в своей каюте. Андреварта видел их. И зелья. Он знает о зельях побольше Скина.
То, что образованный человек вроде Стаффорда Певерелла знает больше, чем наш глубоко безграмотный хирург, было весьма слабым основанием для обвинения, подумалось мне. Меня слегка озадачило, что юный Андреварта, слуга Вивиана, так подробно изучил каюту казначея, но потом я понял, что, возможно, это он сообщил хозяину и о других наклонностях Певерелла. Мы продолжили ужин в натянутой тишине, пока Вивиан пьяно глазел в свой бокал или на меня. Светильники, качаясь на бимсах, отбрасывали фантастические тени на эксцентричные стенные украшения Харкера. На миг мне подумалось: может, всё же что–то есть в пьяной болтовне Вивиана. Если Джеймса Харкера действительно отравили, а Певерелл умеет создавать алхимические снадобья…
Тут я упрекнул себя в том, как легко поддался распространённым во флоте суевериям и склонности всего человечества верить в самые тёмные заговоры. Мне представился дядя Тристрам, мирно смешивающий ингредиенты в поисках философского камня, будь то в его захламлённых комнатах в Оксфорде или в Рейвенсдене. В другую эпоху такие как Джеймс Вивиан отправили бы его на костёр за колдовство. Даже мою мать однажды объявили ведьмой на рыночной площади Бедфорда, пусть сделал это помешанный, считавший себя Иоанном Крестителем, и исключительно на основании её любви к кошкам. Стоит чуть глубже заглянуть в такого благоразумного человека как Джеймс Вивиан (и Бог свидетель, возможно, даже Мэтью Квинтон), и вы часто найдёте в нём подозрительного фанатика.
Мы закончили трапезу в дурном настроении, поскольку Вивиан был молод и убеждён в верности своей теории. Уходя, он тяжело навалился на переборку, и я не представлял, как ему удастся привести себя в порядок до следующей вахты. Впервые в жизни я – в свои двадцать два – почувствовал себя невозможно старым и скучным, повелевающим голосом зрелости, что гасит жаркие и безрассудные страсти юности. Однако при всём этом я не в силах был забыть его слов о казначее.
* * *
После ухода Вивиана я поднялся на палубу в поисках свежего воздуха и одиночества. Был поздний вечер, и мы уже далеко зашли в пролив Святого Георга, этот оживлённый перекрёсток в месте слияния Ирландского моря и Бристольского залива. Ветер усилился и снова изменил направление, превратившись в мощный шквалистый вест с резкими потоками ливня. На жуткое мгновение воспоминания о «Хэппи ресторейшн» заставили меня похолодеть, но даже я мог различить силу, с которой разные ветра бьют мне в лицо, и сразу понял, что этот шторм не рождён на погибель кораблям, однако достаточно силён, и мне приходилось двигаться от одного каната к другому, крепко держась в ожидании каждого нового крена палубы. Ланхерн, один из вахтенных матросов, небрежно приложил костяшки пальцев ко лбу, явно не придавая особого значения ни ветру, ни своему насыщенному влагой состоянию, перевернул песочные часы и прозвонил в корабельный колокол, обозначив, что минуло ещё полчаса. А корпус и мачты корабля скрипели в громкой досаде на ветер и море, что ополчились со всех сторон. Немногие оставались наверху, мне показалось, что я заметил ни с чем не сравнимую фигуру Джона Тренинника высоко надо мной на грота–рее. Иногда в складках между огромными валами я едва различал «Ройал мартир»: с наветра от нас и далеко впереди, уверенно идущий в северном направлении. Как и мы, он нёс только наполовину зарифленные паруса на нижних реях – зарифлённые фок и грот, как говорят моряки, хотя одному Богу известно, как мне удалось запомнить эти названия. Отклонился от нас не больше, чем на три румба, прикинул я. Вдали за правым бортом я видел мачты с полудюжины крупных торговых судов, несомненно, идущих от Бристоля, наверное, в Африку или в Америки. Им придётся лавировать, подумалось мне, ведь их курс лежит почти прямо против ветра. Вдалеке за левым бортом виднелась россыпь крошечных парусов корнуольских рыболовов, что сидели на высоких волнах, как утки на плотине, и занимались промыслом у отмелей, видимо, расположенных в том направлении. Храбрые сердца у тех, кто отправляется на столь хрупких судёнышках в бурное море, наверняка они в родстве с кем–то из моих людей, в большинстве своём знакомых с такой жизнью.
Я стоял на шканцах у правого борта, держась за верёвку – ванту, да, её самую! – и раскачиваясь вместе с движением корабля. Вопреки напряжению, ливню и шуму, я ощутил, что готов рассмеяться в голос – мне больше не нужны были подсказки, куда смотреть и на что обращать внимание. Я почувствовал себя новорожденным, впервые видящим мир вокруг, впитывающим его чудеса и загадки вместе с ветром и солёными брызгами.
Странно, как такое происходит в жизни. Мы учимся, и уроки скользят подобно волнам, омывающим берег, не оставляя следа. Но пройдёт достаточно приливов и отливов, и сама форма берега изменится – так же и с освоением новой науки. В какой–то миг материал слишком труден, и нам не под силу постичь его. И вдруг без предупреждения и без явной причины знание просто появляется. Преподаватели, без сомнения, назовут это моментом понимания или чем–то подобным. Как бы то ни было, на шканцах «Юпитера» я ощутил и узнал его, это прозрение. И спустя столько лет я нутром чувствую трепет того восторга – да, несмотря на все ужасы, которые он предзнаменовал.
Я огляделся снова с особым удовлетворением: сцена вокруг так напоминала кошмар, постигший «Хэппи ресторейшн», и в то же время так сильно отличалась от него. Мне вспомнилось доброе лицо деда, глядящее с холста высоко на стене в Рейвенсден–Эбби. Море было его стихией. Заметив, что ветер внезапно задул больше с юга, и проследив эффект, оказанный его переменой на зарифлённые паруса, я наконец начал понимать, что привело его в этот мир. Сама мысль о передвижении людей по морю противна логике. Любое путешествие по воде, даже в простой плоскодонке через реку – это чудо, триумф человеческой изобретательности над самой враждебной средой, какую только можно представить, и над нашими собственным мрачнейшими страхами. Умение повелевать водным миром, должно быть, доставляло деду больше гордости и наслаждения, чем все его титулы и земли, даже обожание королевы. То же можно сказать и о Годсгифте Джадже и о шурине Корнелисе, хотя оба были рождены для моря и, наверное, принимали его как должное. Но мы, два Мэтью Квинтона, две сухопутные крысы, явились к морю как невежественные просители к особо требовательной владычице. Я не мог бы поручиться за Джаджа, но был готов поспорить, что Корнелис никогда не испытывал того удовлетворения, какое чувствовал я, слушая скрип корпуса корабля, ощущая, как напрягаются канаты в ответ на усиливающийся ветер, и глядя, как покрытое серыми тучами апрельское небо скрывается в сумерках на западе, над могилой «Хэппи ресторейшн».
Момент удовлетворения, при всех своих достоинствах, оказался недолгим.
* * *
Малахия Лэндон нес вахту. Я смутно осознавал его присутствие на другой стороне квартердека. Теперь мне бросилось в глаза, что он чем–то обеспокоен. Штурман вышагивал по палубе, посматривал на меня, затем на небо и снова на меня, продолжая в том же духе почти целую склянку. Наконец, он подошёл ко мне, приподняв простую шерстяную шапку в знак почтения.
– Капитан, наше путешествие, – начал он с куда большим уважением, чем было ему свойственно, – до сих пор проходило хорошо. Нам, Божьей милостью, везло с ветром. Даже этот шквал с траверза, почти с раковины, идеальный ветер, чтобы примчать нас в Шотландию. – Я согласился с ним, но Лэндон оставался угрюмым. – Сэр, я строил наши карты. Они зловещи, худшие из того, что мне приходилось видеть.
– Какие карты, штурман?
На единственных виденных мною картах были нанесены линии, обозначившие наше движение к западу от Портсмута, вокруг Корнуолла, затем на север через Ирландское море к западному побережью Шотландии – согласно приказам лорда–адмирала. Это, внезапно вспомнил я, и было счисление пути, совсем недавно так смущавшее меня.
– Небесные карты, сэр. Предсказания для нашей экспедиции, основанные на соотношении светил в момент отплытия из Портсмута. – Всякая уверенность в моём предполагаемом внезапном усвоении искусства мореплавания тут же испарилась, а остроумный Посейдон счёл необходимым усугубить мои трудности, послав огромную волну и вымочив меня в водах Атлантики. Отряхнувшись и перекрикивая шторм, Лэндон продолжил: – Это Марс, сэр. Марс, глава девятого дома. Он отступает к границе с восьмым и потому отбрасывает зловещий квадрат на восходящего лорда. Хуже того, госпожа восьмого дома, дома смерти, восходит с большой силой!
Я слушал его слова, как будто он бормотал на арамейском.
– И что всё это значит, мистер Лэндон?
– Как же, всё это предвещает огромные сложности, капитан. Препятствия и опасности лежат на нашем пути, сэр. – Он отжимал воду из шапки, озабоченно глядя на меня. – Воистину, сама смерть.
Я был потрясён его словами, многие ли поведут себя иначе, услышав предречение смерти. Но я взял себя в руки и сказал с нетерпением:
– И что, по–вашему, мне делать, штурман? Вам известны приказы. Вы знаете, что я держу ответ только перед королём и лордом–адмиралом. Могу ли я развернуть корабль или войти в порт из–за ваших подозрений, основанных на наблюдении за звёздами?
Лицо Лэндона исказилось будто от боли, но он заговорил сердито:
– Никогда не видел таких плохих карт. Ни один знающий море капитан не станет игнорировать такое ясное предзнаменование. – Видимо, он понял, что зашёл слишком далеко, потому что продолжил тише, почти с мольбой: – Сэр, есть бессчётное множество способов задержать или отменить плаванье: можно обнаружить течь, и драгоценный руль Пенбэрона не прослужит вечно…
Внезапно он умолк, посмотрел на меня, будто впервые увидел, и покачал головой. Должно быть, он осознал, что даже будучи полным профаном, я никогда не позволю так бесстыдно обмануть короля. Потом он нахмурился, вяло козырнул и в дурном настроении вернулся на свою сторону шканцев, уцепившись за пушку, когда очередная волна захлестнула палубу. Поразмыслив об этой странной сцене, я понял, что обращение ко мне Малахии Лэндона в такой манере, решение довериться мне, даже осмелиться предложить отчаянную уловку с неподчинением прямому приказу короля, свидетельствовало о тёмных – под стать Аиду – глубинах его тревоги. Эти карты напугали его сверх всякой меры, даже так сильно, что внушённый ими страх на время пересилил его ненависть ко мне и долг перед монархом. Вивиан рассказывал, что Лэндон с Харкером часто ссорились, и теперь, увидев, каков Лэндон в гневе и как глубока его приверженность таинственному знанию древних некромантов, я обнаружил, что могу запросто представить его в роли убийцы Харкера. Или даже своего собственного…
Вдруг раздался хруст, который бывает, когда падает под топором могучее дерево. Я услышал отчаянный возглас Ланхерна: «Бизань дала трещину!», обернулся и увидел широкую трещину у основания мачты.
Это движение спасло меня. Краем глаза я заметил блок, почувствовал, как он коснулся волос на моём виске, пролетая мимо с сокрушительной скоростью. Подняв голову, я увидел, как натягиваются и рвутся снасти у трепещущей под натиском шторма бизани. Другие блоки бешено проносились в воздухе. Ланхерн выкрикивал приказы Трениннику и его товарищам на грота–рее, а матросы на палубе старались закрепить толстый канат под названием бизань–штаг. Окинув взглядом шканцы, я остановился на лице Малахии Лэндона – его исказило некое подобие улыбки.
Пока я стоял, парализованный ужасом, один из помощников штурмана рванулся вперёд через всю палубу, взбежал на бак и начал бить в судовой колокол с такой силой, что мог бы созвать и мёртвых в судный день. В считанные мгновенья Кит Фаррел и Маск оказались на шканцах, но лейтенант так и не появился: похоже, выпитое вино повергло его в забытье наряду с капелланом. Каждый, кто возникал из недр корабля по зову колокола и в ответ на отчаянные крики старшины–рулевого «все наверх!», бежал к вантам или к своему посту по расписанию. Даже сухопутному капитану было ясно, что теперь всё зависит от того, удастся ли сохранить грот–мачту, ведь если и она расколется, согнувшись под действием каната – вернее штага, что связывал её с бизанью, ветер загонит нас в Бристольский залив и выбросит на подветренный берег. Я не желал снова пережить крушение «Хэппи ресторейшн» на каком–то утёсе Гауэра или у острова Ланди, потому подгонял их, обращая призывы, которые, мне казалось, мог бы использовать и мой дед: «Бог в помощь, мои храбрые парни! Карабкайтесь, будто сам дьявол висит у вас на хвосте!» Маск одарил меня взглядом, обычно приберегаемым для помешанных, нищих и членов парламента. Однако мои старания были излишни – все до единого взмывали вверх быстрее белки, удирающей от лисы. Они отлично знали свою работу и брались за дело, не нуждаясь в понукании.
И никто не был лучшим тому свидетельством, чем Джон Тренинник. Совершенно неожиданно, невзирая на дикую качку и шум бури, отзывающиеся в такелаже, Тренинник ухватился за бизань–штаг и шагнул в пространство. Ланхерн говорил мне об этой его способности при первой нашей встрече, но Господи, какое зрелище! Одной только силой рук он начал стремительно подниматься от грота к бизани, рьяно пиная воздух короткими ногами.
– Благодарите Бога за то, что у вас есть такой моряк, сэр, – сказал мне стоящий рядом Кит Фаррел, когда Тренинник добрался до бизани и стал лихорадочно вязать узлы на топе стеньги. – Теперь он проследит, чтобы бакштаги держали. Бизань устоит, а с ней и грот.
Плотник Пенбэрон появился передо мной и мрачно отсалютовал.
– Разрешите ставить фишку, капитан, – сказал он.
Сначала я решил, что мне послышалось, потом мне пришло в голову, что я всё–таки получил удар блоком, лежу теперь без чувств и вижу во сне всё, что произошло после удара. Вот мы, посреди шторма, с бесполезной бизанью, а офицер, который в ответе за её починку, просит разрешения на партию в настольные игры.
– Что, во имя Иисуса… – начал я.
Кит Фаррел придвинулся ближе и шепнул мне на ухо:
– Фиш, капитан. Это способ ремонта треснувшей мачты.
– О, конечно, – кивнул я со всей подвластной мне серьёзностью, чувствуя на себе корнуольские взгляды. – Разрешаю, мистер Пенбэрон. Приступайте же, ради Бога, сударь.
И Пенбэрон приступил. Может, он и был принцем в стране дураков, но свою работу знал. Едва ли успела пройти минута, а его помощники уже притащили снизу два длинных куска дерева, чем–то напоминающих речные ялики с отсечёнными концами. Они установили один с передней стороны мачты, сверху на трещину, а второй – точно так же сзади. Бондарь принёс запасные обручи, и очень скоро люди Пенбэрона уже затягивали их поверх деревянных накладок на мачту. Кто–то потребовал вулинг, и вот уже канат толстыми кольцами обмотан вокруг мачты и туго стянут группой самых сильных мужчин на корабле – на удивление, среди них оказался крошечный отец близнецов, Джон Тремар. Ещё не успел пересыпаться песок в склянках, а вся операция уже завершилась.
– Огромные сложности, капитан, – прозвучал голос над моим ухом. Это был Лэндон. Слова его звучали спокойно, но лицо выражало нечто большее, чем простой вызов. – Препятствия и опасности. Карты никогда не лгут.
И снова эта искажённая гримаса. Улыбка, похожая на ту, что играла на его губах спустя миг после моего чудесного избавления от летящего блока. Радость, рождённая подтверждением твоей правоты. Безусловно, моя смерть стала бы ещё более ярким доказательством тягот, насылаемых зловещим квадратом Марса, и удовлетворительным завершением всего дела.
– Не такие уж большие сложности, мистер Лэндон, правда ведь? – сказал я со всей возможной беспечностью. – Пенбэрон со своей командой запросто поставили на бизань фишку.
