Текст книги "Английский союз"
Автор книги: Доун Линдсей
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)
Но сейчас ей хотелось одного: прижаться к нему и тихонько плакать, хоть ненадолго позабыв об ужасах прошедшего дня и страхах, которые принесет грядущий. Как заманчиво сбросить с плеч заботы и тяготы, поддаться медленным, гипнотическим движением его рук, гладящих волосы, обнимающих ее талию.
И она прильнула к нему, устало закрыв глаза, согретая его теплом. Она как будто неспешно плыла в лодке, укачиваемая ласковыми волнами.
– Бедняжка, – повторил он, еще сильнее обнимая ее здоровой рукой. – Ты совсем измучилась. Меня мало высечь за то, что я позволил тебе одной пройти через эти испытания. Но теперь моя очередь позаботиться о тебе.
Ни слова не говоря, он поднял ее на руки, не обращая внимания на свою полузажившую рану. Она попыталась протестовать, но язык не слушался ее, она пробормотала только:
– Нет, нет. Твоя рука! Я же очень тяжелая...
– Моя рука почти зажила, а ты почти ничего не весишь, особенно в последнее время.
С неожиданной нежностью он опустил Сару на кровать и принялся раздевать ее с привычным спокойствием, как если бы и впрямь проделывал это каждый вечер в течение двух лет, что они были, по ее словам, женаты.
Она чуть не рассмеялась: возможно ли, что он на самом деле поверил в ее ложь? Его слова с трудом доходили до ее затуманенного сознания, и она едва ли поняла, что осталась в одной сорочке. Продолжая обнимать ее одной рукой, он другой укутал Сару покрывалом как ребенка. Она знала, ей нужно воспротивиться, но лежать было так удобно, не то что на жестком матрасе на чердаке, где она провела с Десси последние несколько ночей. Какой-то частью рассудка она отметила, что лежит на пуховой перине, которую сама же принесла сюда, но мысли были путаные, вялые, все казалось неважным и нереальным. Никогда еще она так не уставала...
Сознавал ли он, что на этой огромной кровати их разделяет тщательно возводимый ею барьер ее вины перед ним, ее – пусть и необходимой – лжи; однако довольно скоро она обнаружила, что барьер этот рухнул. Лампа погасла, и он лег рядом с нею, бережно обнимая ее здоровой рукой.
Вновь в какой-то части ее рассудка вспыхнула тревога, она попыталась удержать глаза открытыми, но ей было так мягко, так удобно, она могла бы, наверное, уснуть и проспать здесь целую неделю. А потом она проснется и узнает, что все их беды закончились, все наладилось... С этой утешительной мыслью она провалилась в сон.
Все, что случилось потом, неизбежно должно было случиться. Стало неизбежным с той самой минуты, как она затеяла свою отчаянную и глупую игру. Она вынудила его жить в придуманном ею, несуществующем мире, а значит, его вины тут не было. Вся вина лежала на ней: ей следовало бы знать, что, если играешь с огнем, рано или поздно обязательно в нем сгоришь.
Даже тогда, ослабев от раны, он был гораздо сильнее ее, но, терзаясь впоследствии угрызениями совести, она все же не могла обвинить его в том, что он заставил или принудил ее к чему-то. Это она, Господи помоги ей, она сама подтолкнула события, а он, возможно, и не думал ни о чем подобном, желая лишь, чтобы она спокойно выспалась в его надежных объятиях. Она внезапно проснулась среди ночи. Ее собственный сдавленный крик еще звучал в ее углах. Первые лучи рассвета едва начали рассеивать непроглядную ночную тьму. Ее напугал тревожный сон, и она в первую минуту не могла сообразить, где находится.
Затем ее волос коснулась знакомая рука, и она услышала сонный голос:
– Все в порядке, любовь моя. Это просто плохой сон. Спи.
Она по-прежнему находилась во власти своего ночного кошмара: сердце отчаянно колотилось от страха, руки лихорадочно искали, за что бы уцепиться в зыбком, качающемся мире.
– Что?.. – бессмысленно произнесла она, успокаиваясь в его уютном объятии. Почти засыпая снова, она потерлась щекой о его гладкую теплую кожу.
– Ты в безопасности, дорогая, – услышала она, и он придвинул ее к себе поближе. – Я с тобой и никому не позволю тебя обидеть.
Это были лишь пустые слова, но, почти не веря им, она все же почувствовала облегчение и покой. Как давно, с самого ее детства никто не обнимал ее так, уверяя, что она в безопасности! В странном состоянии полуяви, полусна эти слова звучали как магическое заклинание, обволакивая и успокаивая Сару.
Ей пора было вставать и возвращаться в свою жесткую постель. Но под ее щекой ровно билось его сердце, и она поспешила спрятаться опять в сон, как под слишком короткое одеяло, не желая возвращаться к холодной реальности, где всегда и во всем приходилось полагаться только на себя. Реальности, в которой снова будет Тигвуд, его плотоядные глаза и лапающие руки, его угрозы; будет постоянное беспокойство о судьбе и благополучии капитана, не говоря уже о ее собственных проблемах и переживаниях, в которых ей не хотелось признаваться даже себе самой. К ней вновь вернутся мысли о необходимости узнать поскорее, о том, что случилось с ее отцом, Хэмом и Джефом. Отчаянно цепляясь за последние остатки забвения, она закрыла глаза и прижалась к нему теснее.
Рука капитана продолжала медленно, убаюкивая, поглаживать ее волосы. Она благодарно вздохнула и прильнула к нему, полностью расслабившись.
Позднее, вспоминая об этой ночи, Сара будет задаваться вопросом, сознавала ли она, чем рискует, какой опасности себя подвергает. Или ее утешала уверенность в том, что капитану уже доводилось держать ее в объятиях, и ничего страшного при этом не произошло, ведь он был еще так слаб и болен?
Как бы то ни было, потом, спустя длительное время, Сара не могла избавиться от стыдного подозрения, что в происшедшем была доля ее вины...
Она еще раз тихонько вздохнула и провела рукой по его обнаженной теплой груди, погружаясь в волны блаженного, желанного забытья.
Но если уж вы, пусть сами того не желая, раздразнили тигра, будьте готовы отвечать за последствия. Сара явно недооценивала капитана Чарльза Эшборна. Быть может, память его и дремала, но тело, без сомнения, было полно жизни. Рука капитана крепче обвилась вокруг талии Сары, он поймал ее руку и прижал к губам, горячо целую ладонь.
Даже теперь она не испытывала тревоги. Прикосновение его губ было странно приятным, и в затуманенном сознании Сары не мелькнуло и мысли об опасности. Со вздохом она вытянулась возле него, давая ему все основания полагать, что не имеет ничего против его действий.
Он перевел с трудом дыхание и прижал ее к себе, покрывая поцелуями ее лицо и волосы.
– О Боже, – шептал он, – мне хотелось сделать это с той самой минуты, как я открыл глаза и увидел тебя. Яверю в правдивость твоей истории лишь потому, что мне все время хочется до тебя дотронуться. – Вздыхая, он целовал ее щеки и подбородок, бормоча при этом: – Какая нелепость быть прикованным к постели и чувствовать, как день за днем все сильнее влюбляешься в собственную жену!
Где-то в отдаленном уголке сознания Сары зазвучал еще слышный колокольчик тревоги, но она, разнеженная, сонная, не хотела его слышать, сопротивляясь чувству вины и стыда, готовым затопить ее рассудок. Она сама ввела его в заблуждение, а он, поверив ей, делал лишь то, что и должен был делать при подобных обстоятельствах.
Но это было еще не все: в самой глубине ее существа разгоралось постыдное любопытство и медленно нарастающее возбуждение, и она не могла с ними совладать.
И вот, вместо того, чтобы оттолкнуть его, она подняла к нему лицо, желая узнать наконец вкус его поцелуя. Это стало последним звеном в цепи ошибок, которые она совершила.
Она совсем не представляла себе, какой бывает мужская страсть, в особенности страсть мужчины, долгое время вынужденного блюсти воздержание, а потому была уверена, что он сможет удовольствоваться тем немногим, что она ему предлагает. Со стоном он припал к ее губам, и она почти тут же поняла, что поцелуи капитана разительно отличаются от нескольких поцелуев, которыми она когда-то обменялась с Джефом почти по-братски. И еще она подумала, что капитану действительно не мешало бы побриться, – он давно просил ее принести ему бритву, беспокоясь о своей внешности. Теперь ее щека горела от прикосновения его колючей щеки; его поцелуй ни в коей мере не напоминал братский. От каждого прикосновения его губ и рук ее тело, казалось, начинает пылать огнем.
Она слишком поздно осознала грозившую ей опасность. Спустя время она станет убеждать себя, что пыталась остановить его. Что ж, она и вправду пыталась. Но это была смешная и жалкая попытка, если учесть еще, что она постоянно беспокоилась, как бы не задеть его раны.
Нет, все это была полуправда; а истина заключалась в том, что ей, смертельно уставшей, напуганной, удрученной многочисленными проблемами, насмотревшейся зрелищ, отнюдь не предназначенных для дамских глаз, капитан предложил что-то вроде побега, и для нее не имело значения, что облегчение будет недолгим, а после наступит время раскаяния.
Кроме того, она и догадываться не могла, что прикосновение мужских губ к ее рту потрясет ее до самых глубин души, сердце неистово забьется, а кожа загорится, как в лихорадке. Откуда ей было знать, что она способна столь безрассудно отвечать, постанывая, на его поцелуи, нетерпеливо повернув голову, чтобы ничто не мешало их губам слиться воедино.
Это случилось с ней впервые, и, если бы он был груб или излишне настойчив, она, вероятно, вскоре пришла бы в себя. Но он ласкал ее так нежно и трепетно, как будто дотрагивался до редкостной драгоценности, прикосновение к которой доставляло ему невероятное наслаждение. Он не торопил ее и не спешил сам, словно знал, что она неопытна, а ведь он не мог этого предположить. А она не ожидала,
что мужчина может быть настолько нежен и терпелив, эта мысль мелькнула и пропала вместе с сознанием непоправимости совершаемой ею ошибки.
Покуда длился их поцелуй, его рука нашла и распустила завязки ее сорочки. Тут она попыталась было протестовать, но его губы заглушили ее протесты, а она уже утратила способность связно мыслить. Он считает ее своей женой – ее настигла ее собственная ложь, – вот он и обращается с ней как сженой и на людях, и в полумраке их спальни. Их вынужденная близость, ее постоянная забота о его безопасности и невольная благодарность за то, что он для нее сделал, – все это сыграло свою роль. Но, как она призналась себе впоследствии, это могло бы не сыграть и вовсе никакой роли, если бы она не хотела его в тот момент так же неистово, как он хотел ее.
Да, позднее она могла выискивать сотни доводов в свое оправдание, но тогда ее маленький бунт был подавлен с немыслимой простотой: она попыталась оттолкнуть его руку, а он легко сжал ее ослабевшую кисть и поднес к своим губам. Ее пальцы тихонько погладили его лицо, глаза закрылись; она больше не пыталась побороть вскипающую в глубине ее существа могучую и опасную волну страсти.
Когда его рука вернулась на прежнее место, Сара уже не возражала; а когда его руки и губы нашли ее грудь, она выгнулась навстречу ему и застонала, почти теряя сознание.
Он, без сомнения, был искусным и опытным любовником. Даже по прошествии многих месяцев, стараясь разобраться в случившемся и спасти хотя бы остатки своего достоинства, Сара никогда не обманывала себя в одном: он занимался с ней любовью, но не любил ее, – какие бы сладкие слова он не шептал в ту ночь. Но что двигало ею самой? Она старалась не слишком углубляться в собственные мотивы. Со временем она почти уверяла себя, что это было лишь любопытство и бессознательное желание хоть ненадолго спрятаться от суровой действительности во вспышке неожиданной страсти.
Но в тот жаркий предрассветный час, не заботясь о причинах и поводах, незнакомая, только что родившаяся в ней женщина возвращала ему поцелуй за поцелуем и не – стала противиться, когда его руки, а затем его губы спустились ниже, пробуждая доселе неведомые чувства, превосходившие самые безумные ее фантазии.
И он, сгорая в огне мучительного желания, выдохнул с трудом:
– Моя дорогая, любовь моя. Боже, как ты прекрасна, как прекрасна... Неужели я мог это забыть?..
И новая распутная женщина в ней не желала прислушиваться к рассудочным словам той, прежней и, отбросив прочь все предупреждения, покрывала поцелуями его мускулистую загорелую грудь и прижималась к нему теснее, желая его обжигающих прикосновений и сладостной ласки его губ.
Нет, он не принуждал ее; но вот наступил момент, когда назад возврата больше не было, и внезапно он, только что удививший ее своей нежностью, сделался пугающе чужим. Он стал требовательным в агонии собственной страсти, его руки, доставлявшие ей такое наслаждение, будто окаменели. Она даже вскрикнула от страха, но он поцелуем заставил ее замолчать. Потом, через много дней, она будет горестно раскаиваться, что раздразнила спящего тигра – да не только в нем, но и в себе самой; и все же у нее достанет гордости – как в ту роковую ночь, так и после – не взваливать на него свою вину.
Слишком поздно было плакать и умолять его. И нечестно было утверждать, что он взял ее силой. Сила и соблазн, и удивительные чувства, которые вызвал в ней этот мужчина, ее враг, – все это переплелось настолько, что и не распутать, не разобрать, кто прав, кто виноват.
А если она и узнала о мужской страсти – как и о своей собственной – больше, чем ей бы хотелось, то и в том ей следовало винить одну себя. И уж к полному ее стыду, когда наступил последний миг, миг свершения, она не плакала, не просила ни о чем, но обвилась вокруг него и выкрикнула его имя.
Сколько жестокой иронии было в том, что имя, которое выкрикнул он, было вовсе не ее.
– Лизетт! – простонал он. – О Боже, Лизетт!
Она не заплакала, когда это еще могло ее спасти, но наплакалась вволю потом, когда он уснул. Она лежала в теплой темноте, слушая мерное биение его сердца, и по щекам ее текли медленные слезы бессильной обиды. Бесполезные слезы: плакать поздно, семена ее лжи принесли неизбежные плоды, а ей надо было заранее предвидеть опасность. Как ни крути, а она оказалась просто дурочкой, несмотря на свою хваленую смышленость.
Но, по горькой иронии судьбы, когда утром в комнату, где они лежали в объятиях друг друга, ворвались солдаты, именно ее ложь еще раз спасла капитану жизнь.
Она очнулась от тяжелого сна со следами высохших слез на щеках буквально за мгновение до того, как случилось это несчастье. Впрочем, случившееся поначалу выглядело скорее смешным, чем пугающим: солдаты, которых привел пылавший жаждой мести Тигвуд, были совсем мальчишки в выцветшей, плохо сидящей форме. Преисполненные сознания важности своего задания, они нацелили мушкеты на кровать, в которой лежала мирно спящая супружеская пара. Спящие ничем не могли угрожать солдатам, и те растерялись, что было Саре только на руку.
Она закуталась в одеяло, туманные воспоминания о прошедшей ночи развеялись перед лицом опасности, уступив место ярости и некоторому замешательству. Не осмеливаясь взглянуть на лежавшего рядом капитана, она объяснила, что сабля, которой с триумфом размахивал Тигвуд, – это трофей, взятый ее мужем при Блейденсберге.
В конце концов ей удалось убедить солдат в своей правоте, хотя от страха у нее вспотели ладони и сердце билось так громко, что она боялась, его стук услышат солдаты. Она лгала, не чувствуя угрызений совести; но окончательно убедил их все-таки капитан, – ему-то не пришлось лгать, успокаивала она себя.
Потому что, если бы пришлось или если бы он по-настоящему осознавал грозящую ему опасность, он, безусловно, не смог бы говорить с такой уверенностью. И в результате солдаты вынуждены были принести извинения за недоразумение, а он отчитал их как офицер гораздо выше их по званию. Даже в этой нелепой ситуации, слабый после ранения, полуодетый, он держал себя с истинным достоинством и непререкаемым авторитетом, и она вновь вспомнила, как увидела его первый раз, решительного и властного.
Затем появилась Десси. Заспанная и явно наспех одетая, она тем не менее тоже помогла делу. Десси бросила быстрый взгляд на них обоих, заметила руку капитана, полуобнявшую Сару, как бы стараясь защитить, и поклялась не моргнув глазом, что давно уже служит у капитана, два года женатого на Саре. Также торжественно она заверила собравшихся, что Сарин отец действительно сенатор Соединенных Штатов, и все они глубоко ненавидят британцев.
Это была последняя капля. Молодые солдаты были неопытны, они поверили ее словам полностью и, не подумав даже доискиваться до сути дела, в смущении удалились. Тигвуд пытался остановить их, но они и слушать его не стали.
И, в довершение нелепой сумятицы последних дней, судьба в последний раз вонзила в сердце Сары жало своей иронии: это неприятное происшествие наконец вернуло капитану память. Случилось то, чего Сара так давно боялась.
Солдаты ушли, и они остались вдвоем, уставясь друг на друга. Капитан смотрел на нее с растущим недоумением и вдруг, как он рассказывал позднее, разом вспомнил все, как если бы память его озарилась потоком света из внезапно распахнутого окна.
Он вспомнил, как спас Сару на улицах Вашингтона, их безумную поездку, Элси с ребенком и даже смешную собаку. Вспомнил, как они выехали в Аннаполис на поиски Сариного отца.
Словом, он помнил все до того самого момента, как его контузило и он потерял сознание. Но то, что случилось после – как они целую неделю прожили в гостинице под видом мужа и жены, пока солдаты утром не ворвались к ним в спальню, – теперь изгладилось из его памяти.
Но тот миг, когда солдаты наставили на них свои мушкеты, стал решающим и для Сары, ибо она поняла наконец, что все это время обманывала себя куда больше, чем его, – она безнадежно и глупо влюбилась в капитана Чарльза Эшборна, своего злейшего врага, женатого к тому же на другой женщине. Она спасла ему жизнь, и он был безмерно благодарен ей.
Но он не помнил ровно ничего о той ночи, которую она провела в его объятиях.
ГЛАВА 18
Декабрь 1815 года, Лондон.
– О, Чарльз, перестаньте флиртовать с Кэролайн, – проворковала леди Бэбверс жалобно. – Вы просто обязаны нам помочь.
Чарльз Эшборн, майор 85-го полка Его Величества в отставке, оторвался от беседы, которую он вел с мисс Гротон, хорошенькой брюнеткой, приятельницей леди Бэбверс, и, взглянув на окликнувшую его даму, не смог удержаться от мимолетной улыбки. Леди Бэбверс была очень мила. Выйдя не так давно замуж за человека более чем вдвое старше нее, она успела похоронить мужа и была теперь необычайно богатой вдовой в самом расцвете женского очарования: ей исполнилось только двадцать семь лет. Короткое замужество не принесло ни особых удовольствий, ни горьких разочарований, и по истечении срока положенного траура леди Бэбверс, одна из признанных лондонских красавиц, вновь вернулась в свет.
Она была как обычно одета в очень модный, очень открытый и, без сомнения, очень дорогой вечерний туалет из голубой тафты, отделанной серебром. Низкий вырез выгодно демонстрировал ее прелестные белоснежные плечи и по-королевски роскошные бриллианты и сапфиры, украшавшие шею. Что ж, беспристрастно подумал Эшборн, если она и вышла замуж за своего дряхлого лорда исключительно ради его титула и денег, то не прогадала.
Ее окружала непременная свита обожателей, – восторженные поклонники и несколько женщин, с радостью следовавших за леди Бэбверс и никогда не обижавшихся на то, что именно ей достается львиная доля мужского внимания.
Все они собрались на званый рождественский вечер в загородное поместье лорда Каслри, министра иностранных дел Великобритании. Громадный дом мог с легкостью вместить добрую сотню гостей с их слугами, но сегодня сюда были приглашены лишь тридцать человек. Собравшись в длинной галерее, гости ожидали приглашения на обед, который по непонятной причине задерживался.
Чарльз поначалу удивился, получив приглашение на этот прием для избранных. Он столько лет провел за границей, что давно перестал чувствовать себя своим в великосветском кругу. Но как только он узнал, что среди гостей будет леди Бэбверс, он сообразил, кто добыл для него приглашение. Она желала, чтобы он занялся политикой, и не слушала его уверений, что он не имеет ни склонностей, ни интереса к политической карьере. Леди Бэбверс привыкла добиваться всего, чего хотела, а потому просто высмеяла его отговорки и заявила, что лорд Каслри будет особенно рад видеть на этом вечере именно его, Чарльза.
В это было трудно поверить, но теперь, подойдя к красавице, Чарльз довольно скоро понял, что она имела в виду.
– Боюсь, вам лучше позвать на помощь, кого-нибудь еще, моя дорогая, – насмешливо сказал он. – Я не был в Англии больше четырех лет и совсем утратил светский лоск.
– Вам не к лицу излишняя скромность, милый, – настаивала она: – Я всегда считала, что вы себя недооцениваете. Кроме того, на этом вечере без вас просто не обойтись, ведь вы один были в Америке.
Тут Чарльз навострил уши. Со времени его возвращения в Англию после битвы при Ватерлоо ему почти не приходилось слышать даже упоминаний об Америке. Говорили только о славной победе над Наполеоном, доставшейся ценой большой крови, о герцоге Веллингтоне, величайшем из всех полководцев. Эта победа заставила французского узурпатора во второй раз отречься от престола. Теперь, сосланный на крошечный далекий остров, он уже не сможет убежать и начать новую войну: война набила людям оскомину. Так что о весьма неблаговидной роли, которую Англия сыграла в войне с Америкой, сначала уничтожив в огне Вашингтон, а затем проиграв подряд два крупных сражения – при Балтиморе и Новом Орлеане, – в обществе предпочли забыть.
– Да, – согласился он. – Я был в Америке. И что из того?
– Видите ли, лорд Каслри счел себя обязанным пригласить к себе на неделю каких-то самоуверенных американцев, отца и дочь, – пожаловалась леди Бэбверс. – Отец прибыл сюда с официальной миссией, хотя по мне, чем меньше дел мы будем иметь с этой неблагодарной страной, тем лучше. Но ведь милейший лорд Каслри беспокоится обо всем, – даже о том, не заскучают ли его гости. Представляете, какая сложится неприятная ситуация, если никто из нас не будет знать, о чем с ними хоть слово сказать! Но хуже всего то, что они очень уж... непрезентабельны. Я видела дочь этого человека, она грубая, невоспитанная и очень, очень обыкновенная... ну просто серость какая-то, бедняжка. Но кто же еще мог приехать из такой грубой и примитивной страны?
Чарльзу стало смешно, он уже сталкивался с подобным мнением об Америке и американцах. Про себя он совершенно справедливо рассудил, что существуют только две причины, по которым леди Бэбверс могла невзлюбить эту неизвестную «дочь». Девушка либо оказалась настолько хороша, что леди Бэбверс почувствовала в ней возможную соперницу, способную затмить ее всем известную красоту, либо сделала ошибку, не выказав почтительного восхищения при знакомстве. В любом случае незнакомку было жаль – антипатия леди Бэбверс могла ей дорого обойтись, а она, конечно, об этом и не подозревает. Чарльзу ужасно захотелось самому встретиться с американцами.
Что самое удивительное, первым попробовал возразить леди Бэбверс молодой лорд Лонгстон. Он совсем недавно вошел в ее окружение и был от нее решительно без ума. Но именно он заметил серьезно, покраснев от сознания того, что безрассудно осмеливается противоречить своему божеству:
– Ну, не з-знаю. Мне она п-показалась довольно приятной. И о-очень красивой.
У леди Бэбверс от удивления приподнялись изящно выгнутые брови.
– Красивой! Дорогой мой, вы сошли с ума! Она такая самодовольная, прямо надувается от гордости, и совершенно не умеет вести себя в обществе. Нам повезет, если она не начнет пить суп из своей тарелки.
Чарльз подумал с жалостью и симпатией, что молодой Виффи Лонгстон не сумеет вернуться в число ее любимчиков, пока не научится тактично держать язык за зубами. Лонгстон покраснел еще гуще и совсем уж неуместно произнес:
– Я... н-не имел в виду красивая... п-по крайней мере не в привычном с-смысле. Но, признаться, я чувствую к ней жалость... к-како-во-то ей придется в стране, которая еще недавно б-была враждебным государством...
Чарльз удивился, что юноша способен на такие глубокие умозаключения, и решил при случае дать ему несколько уроков житейской премудрости. Тут в разговор весело вступила мисс Гротон.
– А я вот нисколько не жалею ее. Мне странно, что лорд Каслри пригласил их сюда, а они приняли приглашение.
– Да кто же эта несчастная? – вопросил Чарльз. – И чем вызвала всеобщее недовольство?
– Но я ведь и собиралась это сказать, – нетерпеливо заговорила леди Бэбверс. – Право, Чарльз, вы так сильно изменились после приезда! Вы совсем не слушаете меня.
Чарльз и вправду не слушал. Он пришел к выводу, что бесконечные сплетни, слухи и разговоры о скандалах, так занимавшие окружавших его людей, претерпели до смешного мало изменений за четыре года его отсутствия, и совершенно ими не интересовался. Но он не мог сказать этого прямо, не желая обижать собеседников. Поэтому он лишь улыбнулся прекрасной леди Бэбверс и нехотя произнес:
– Теперь я все внимание.
– Честное слово? – Леди Бэбверс была слегка раздражена. Сразу после его возвращения четыре месяца назад она безошибочно почувствовала, что он уже не восхищается ею, как раньше. Она даже не понимала, почему это так больно ранило ее тщеславие, но с удвоенной силой принялась его очаровывать. Чарльз продолжал бывать у нее просто потому, что ему было лень сопротивляться ее настойчивости.
Но Виффи Лонгстон, как Чарльз недавно понял, немало позабавившись при этом, считал его героем, достойным поклонения. Виффи немедленно бросился на защиту Чарльза.
– Ну конечно, о-он изменился! Н-не мог не измениться после всего, что ему п-пришлось вынести. И мы должны б-быть чертовски ему признательны!
– Ничего подобного, – вежливо перебил Чарльз. Виффи напомнил ему совсем зеленых молоденьких лейтенантов, которых он обучал военной и жизненной тактике. Хорошо бы Виффи несколько месяцев прослужить под его командованием, из него получился бы достойный всяческого уважения мужчина.
– О, ради Бога, не говорите мне больше о войне! – взмолилась леди Бэбверс. – Я до смерти устала о ней слышать, вот уже несколько месяцев вокруг ни о чем другом не говорят.
– Хорошо, давайте поговорим об этой неотесанной грубиянке, – согласился Чарльз. – Кто она, между прочим?
– Я вам только что сказала, она дочь того американца, что приехал сюда с официальным поручением.
– Да, это я уяснил. Но чего бы вы хотели от меня?
– Расскажите нам, все ли американцы такие... такие нескладные и неуклюжие, – попросила мисс Гротон. – Ведь никто из нас никогда не видел ни одной американки.
Чарльз невольно улыбнулся.
– Не могу похвастать, что и я знаком со многими американками, – заметил он. – Но те, с которыми мне доводилось встречаться, вовсе не были нескладными и неуклюжими.
– Не может быть, Чарльз, – настаивала леди Бэбверс. – Конечно, они грубоваты, такие же выскочки, как вся эта их новоявленная страна.
– А правда ли, что у вас было какое-то приключение, и вашу жизнь спасла американка? – поинтересовалась мисс Гротон, не отличавшаяся, увы, большим умом.
Чарльза это порядком рассердило. На эту тему он говорить не хотел.
– Да, это правда, – ответил он вежливо, но сухо.
Однако мисс Гротон не поняла намека.
– Боже правый, как романтично! А какая она была? – оживленно расспрашивала она.
Чарльз колебался некоторое время, а потом решил, что из чувства справедливости по отношению к двум незнакомым американцам и из чувства признательности к тем, кому он был многим обязан, он кое-что расскажет присутствующим.
Он неохотно поведал весьма приглаженную версию своих приключений в Америке. Мисс Гротон слушала со все возрастающим волнением, а леди Бэбверс иногда протестовала:
– Чарльз, дорогой, как это грубо!
– О нет! – воскликнула мисс Гротон. – На мой взгляд, это лучше любого романа! Так вот откуда у вас шрам! Но мне кажется, она вела себя бесстыдно, осмелившись назваться вашей женой. Значит, она была рядом с вами все время, пока к вам не вернулась память? Да, она вела себя храбро, но все же ни одна благовоспитанная англичанка не позволила бы себе такого. И, право, отказаться уехать из города вместе со всеми жителями, а затем проделать одной весь этот путь по военным дорогам, – как неженственно! И вы считаете, что таковы все американки?
Не желая того, Чарльз рассердился. Он так и знал, что они не смогут понять всего своими ограниченными умишками! Вот почему он не хотел говорить об этом: с самого начала большинство слушателей довольно скептически отнеслись к его героической саге.
– Она ехала не одна, с ней была ее служанка и те бедняги, на спасении которых она настояла. Но она действительно отважная девушка. Ну, а что до бесстыдства... я последний, кто стал бы ее в этом обвинять. Ведь будь она чуть более привержена условностям, я, без сомнения, не стоял бы сейчас здесь с вами. И я очень сомневаюсь, что все американские женщины на нее похожи. Она... редкая, необыкновенная женщина.
– Боже правый! – Мисс Гротон пожирала его любопытным взглядом. – Вы что-нибудь слышали о ней с тех пор?
– Нет, – с сожалением ответил Чарльз. – Я написал ей по возвращении, но не получил ответа. Обстоятельства сложились так, что мы расстались, боюсь, довольно поспешно, как только я проводил ее до Аннаполиса. Не забывайте, ко мне тогда только что вернулась память или, по крайней мере, изрядная часть ее. Но до сих пор есть провалы... не знаю, заполнятся ли они когда-нибудь? Меня в любую минуту могли арестовать как шпиона, но дело могло обернуться и хуже, так что наше прощание было торопливым и кратким. Я даже не знаю, нашла ли она своего отца.
Он нахмурился, вспомнив их печальное расставание. Тем же утром они сложили вещи и покинули гостиницу, опасаясь, что солдаты передумают и вернутся. Да и хозяин продолжал клокотать злобой. Чарльз был все еще очень слаб, а в голове его царила полная неразбериха: последствия контузии и сильного сотрясения мозга, внезапно вернувшаяся память и провалившееся в никуда воспоминание о днях, проведенных в гостинице. Даже сейчас, год спустя, это воспоминание упрямо ускользало от него. Правду сказать, он был никудышный защитник и невеселый спутник, поэтому в дороге они молчали, чутко прислушиваясь, не подстерегает ли их где засада. В Аннаполис они въехали ранним утром, безмерно усталые. В городе стояли американские войска, и они поспешно расстались, чтобы не подвергать больше Чарльза опасности. Он пытался заговорить, но она отстранилась, не стала слушать слов благодарности и кинулась прочь, а он остался, разочарованный, и вскоре пришел к неутешительному выводу, что она была рада избавиться от него.
