Текст книги "Солнце далеко"

Автор книги: Добрица Чосич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 25 страниц)

– Ты кто? Тебе чего надобно? Эй, Радисав! – крикнула она, бросаясь вон из свинарника.

– Бабушка, не бойся! Не бойся, иди сюда! Да не пугайся ты, подойди поближе! – умоляющим, тихим голосом заговорил Йован.

Она испуганно смотрела на него, стоя у входа в свинарник.

– Иди поближе, я все тебе скажу! Не бойся!

– Да ты кто? Господи боже ты мой! Чего тебе надобно? Какая тебя нелегкая сюда принесла? – строго, но участливо спрашивала старуха, приближаясь к нему.

– Я убежал с шахты и попал сюда на рассвете, – солгал Йован – последний раз за эти двадцать четыре часа. – А кто у тебя дома, бабушка?

– О господи! Чтоб у них в голове шахты эти повырыли. Все время гонят туда людей, а они бегут, бедняги. Чтоб им обвалиться, этим шахтам. А чей ты и откуда, если не секрет, сынок?

– Я из Кралева… А ты, бабушка, не сказала мне, кто у вас дома? – отвечал Йован, все еще сидя на корточках.

– Сын да сноха и трое внучат, дай бог им здоровья. Да ты не бойся, если только правду говоришь. Сейчас я сына позову. Ох, бедняга, да ты босиком! Да еще по воде, видно, шел! Чтоб у этих немцев глаза лопнули, чтоб матери их искали по всему белому свету…

И, проклиная немцев, старуха заковыляла к дому.

23

На Мораве дул восточный ветер, больно бил прямо в лицо.

В ивняке потрескивали промерзшие ветки. Партизаны, прижавшись друг к другу, молча топтались за широкими стволами тополей. Павле и Вук шагали взад и вперед по берегу. Время от времени они останавливались, прислушивались и снова принимались шагать.

– Нет его, нет… Видно, с ним что-то случилось, – озабоченно проговорил Павле.

– Да что с ним может случиться? Эх, доберусь я до этих связных… Надо одного из них к ногтю прижать, вот увидишь. Если только он жив, я предам его военному суду, – кипятился Вук.

– Да кто знает, что с ним. Гадать, почему он не пришел, бесполезно. Смотри, как бы от этого ветра река не стала. Нам надо переправиться сегодня же ночью, чего бы это ни стоило.

– Да, надо. А если мы не найдем переправы, придется переходить вброд.

– Погоди, давай мы сначала поищем паром или лодку. Эх! Надо было раньше этим заняться. Ты пошли несколько человек осмотреть берег. Знаешь, пойдем-ка и мы с тобой. Как ты думаешь, сказать бойцам, каково наше положение? Может быть, они сумеют предложить что-нибудь получше?

Вук, не отвечая, направился вслед за Павле. Была уже глубокая ночь, когда они объявили свое решение отряду.

Партизаны оживились. Они шепотом ободряли друг друга, строили предположения о судьбе Йована, рассуждали о том, как лучше переправиться через реку. Против решения штаба не возражал никто. После случая с Ацей и разговора с Павле люди подтянулись. Они были готовы перенести любые тяготы, и каждый считал себя ответственным за тяжелый и рискованный поход, который им предстоял.

– Не везет нам, товарищи! Придется нам самим искать переправу. Пути назад нет. Йована ждать мы больше не станем. Кто знает, что с ним могло случиться. Я предлагаю обшарить берег и поискать паром. Если мы не найдем его, нам все равно сегодня надо будет перебраться, пусть даже вброд. А вы как думаете?

– Правильно!

– Конечно, переправляться! Что же еще остается нам делать?

– Назад ни шагу! – кричали взволнованно партизаны, понимая, что наступил решительный момент. И Павле и рядовые партизаны почувствовали, что в эту минуту расстояние между штабом и бойцами исчезло, что сейчас они все – члены штаба.

– Пусть и внуки наши попомнят, как отряд переходил замерзшую Мораву, – вырвалось у Павле. – Ну, а теперь пусть те, кто знает эту местность, бегут бегом и осмотрят берег. Какой-нибудь паром должен найтись!

Человек десять во главе с комиссаром отправились на поиски. Они обшарили и ивняк, и старицы, и маленькие заливчики, искали на отмелях и возле мельниц, надеясь, что крестьяне наперекор приказу немцев не все затопили. У крестьянина в крови нарушать любой приказ властей, пусть даже ценой собственной головы.

Полночь застала партизан в тех же напрасных поисках. Теперь уже весь отряд принимал в них участие. Мороз крепчал, ветер дул сильнее, ледяная каша в реке густела. Павле тревожился не на шутку. Зачем он понадеялся только на Йована? Почему он не постарался днем обеспечить переправу? Он сел прямо в снег, думая о том, как поступить. За рекой, в селе, слышались протяжные звуки гармошки и песни, часто прерываемые револьверными выстрелами.

– Они… – произнес он громко, – даже не подозревают, что мы так близко.

Сам он был уверен сейчас только в одном – надо торопиться! Он снова собрал отряд и приказал идти за собой. Павле и Станко со своими заместителями шли впереди. Вскоре они побежали. В этом месте Морава сильно петляет и образует множество стариц. Этот извилистый утомительный путь отнял у партизан много времени. В одном из заливчиков они спугнули стаю спящих диких гусей. Почуяв людей, птицы с криком поднялись в воздух. Наконец, после почти двухчасовых поисков, Павле и его партизаны заметили хижину паромщика. Они осторожно подкрались к ней. Хижина была пуста.

– Смотри, а это не паром? – радостно закричал Павле.

Они подошли ближе. На обледеневшей отмели стоял паром, до половины наполненный водой. Все на нем было на месте: даже блок, ходивший на тросе по стальной проволоке, перекинутой с берега на берег.

– А как быть с водой? Паром, конечно, дырявый… – сказал Станко.

– Справимся! Главное – у нас есть паром. Скажи Вуку, чтобы поторапливался, – ответил Павле, пытаясь пройти к парому. Но лед сразу треснул, Павле оказался по колено в воде, и ему пришлось вернуться на берег.

В это время подоспел Вук с остальным отрядом. Партизаны подняли радостный шум. Павле напомнил им, что надо соблюдать тишину, и озабоченно обратился к Вуку:

– Он полон воды! Что нам делать?

– Я и еще пять человек пойдем в деревню и приведем крестьян с ведрами. Больше здесь ничего не придумаешь, – ответил Вук.

Павле согласился, и Вук, взяв с собой несколько человек, побежал через поле в село. Партизаны выставили дозоры. Павле быстро зашагал по отмели, ноги у него совсем промокли. Но, несмотря на все препятствия, Павле верил, что они переправятся, лишь бы только «сало» не слишком загустело. Он со страхом глядел на реку и часто подходил к самому краю отмели. Судя по скрипу и шуршанию льда, «сало» становилось все гуще. Он понимал, что теперь дорога каждая минута.

– Посмотрите, нет ли где здесь шеста, – сказал Павле.

Опять начались долгие поиски, и в конце концов ему доложили, что ничего не нашли.

– Черт побери! Смотрите-ка лучше. Паромщики обычно прячут свои шесты.

– Нету! – снова ответили ему.

– Три человека – быстрей в ивняк! Срубите два молодых дерева. Только смотрите, прямые! – Павле весь трясся от холода, мокрые ноги его окоченели, он с трудом говорил.

– У кого есть тесак? – спросил Никола. – Нельзя же рубить деревья перочинным ножом. Но когда я говорю, что надо иметь при себе штыки, все смеются. Вот подождите только до первого боя! В моем взводе ни одного человека не будет без тесака.

– Ну-ка, Джурдже, иди и ты с ними. Покажи свое столярное мастерство, – пошутил Сима.

– Если когда-нибудь еще придется быть возле Моравы, прихвачу рубанок и пилу. Материала тут хватит, – ответил Джурдже, отправляясь вслед за Николой.

Разбрасывая искры, пыхтя и тарахтя пустыми вагонами, прошел товарный поезд.

– Трехчасовой, должно быть, – сказал кто-то.

– Через час мы должны переправиться хоть вплавь. Где же Вук? Посмотри, что они делают там, в роще. За это время можно было зубами перегрызть ствол, – нервничал Павле.

– Да ведь они только что ушли!

– То есть как это только что? Ступай сейчас же! И, потеряв терпение, Павле сам пошел в рощу. Партизаны, кряхтя, возились возле двух деревьев. Они то с одной, то с другой стороны втыкали в них ножи, ворчали и злились друг на друга. Торопя их, Павле тоже взялся за нож, пытаясь резать дерево. Наконец шесты были готовы, их кое-как обтесали, и все вернулись к парому.

Появился и Вук с ведрами, котлами и с одним-единственным крестьянином, которого он застал дома. Вся остальная молодежь не ночевала дома, уклоняясь от четнической мобилизации. Вук и его люди выдали себя за четников. Грозя самыми страшными карами, они раздобыли наконец необходимую им утварь, а единственный обнаруженный ими мужчина принес топор и лопату. Он сразу же, с первого взгляда, заметил, что окружавшие его люди одеты кое-как, не по форме, и усомнился в том, что перед ним четники. Теперь он спокойно и деловито обращался к ним как к партизанам.

– Не беспокойтесь, товарищи! Все будет в порядке! Люди все могут, если только захотят! – говорил он. – Сначала надо разбить лед вокруг парома. Я буду рубить топором, а кто-нибудь из вас пусть возьмет лопату. – Лопата оказалась у Николы, и он вместе с крестьянином вошел в воду.

– Что, служивый, горячо? – подшучивал Джурдже.

– Горячо, горячо, вот я тебе потом покажу, как горячо.

Ветер далеко разносил треск льда по безлюдному простору.

Павле волновался и все время просил стучать потише. Он устал от ожидания. Ему казалось, что все это тянется очень медленно. Он тоже вошел в замерзающую реку. Освободив паром, они взобрались на него, очистили его от льда и позвали несколько человек откачивать воду.

Вук, Джурдже, Бояна и еще несколько человек вошли в реку, влезли на паром и стали быстро работать ведрами.

Павле сердило, что Бояна стоит в воде. Удивлялся ей и крестьянин и просил ее вернуться на берег. Но девушка настойчиво, не обращая внимания на их уговоры, продолжала вычерпывать воду.

Дело двигалось медленно. Первую смену работавших сменила вторая. Приближался рассвет, и Павле все нетерпеливей и настойчивей торопил бойцов.

– Кажется, дно пробито… Надо паром на отмель вытащить, – сказал крестьянин.

Они вошли в воду по пояс.

– Вот уж я никогда не был любителем пляжей, – шутил через силу Джурдже.

Скребя дном песок, паром двигался еле-еле. Наконец он и вовсе застрял. У партизан уже не было сил передвинуть его дальше.

– Наклоняйте в эту сторону. Надо его приподнять, – сказал крестьянин, принимая командование на себя.

Но они не могли даже сдвинуть его с места.

– Нужно еще человек десять, – сказал крестьянин.

К ним бросились партизаны, стоявшие на отмели. Общими усилиями им удалось наконец приподнять край парома. Вода хлынула через борт. Паром снова опустили на песок, он был пуст.

– Ага, теперь нужно найти дыру, – сказал озабоченно крестьянин. – У кого-нибудь есть фонарь?

Вук подал ему электрический фонарик, и крестьянин начал осматривать дно. Он долго разглядывал его и ругался, пока наконец нашел трещину.

– Чем бы заткнуть?

– Тряпка годится?

– Годится, только надо очень большую.

– Ну, отрежем от чьей-нибудь шинели.

– Нет, не надо, вот вам мой гунь. Он все равно уже старый. А шинели вам пригодятся.

Не раздумывая ни минуты, крестьянин скинул с себя гунь. Оставшись в одной душегрейке без рукавов, он при помощи топора распорол свою одежду и принялся затыкать трещины, забивая в них топорищем куски материи.

В деревнях уже перекликались петухи. В соседней старице несколько раз хрипло крикнул нырок. Ветер дул все сильней.

– Ну, готово? – то и дело спрашивал с нетерпением Павле. Его мокрые шаровары покрылись коркой льда.

– Еще немножко, еще немножко! – отвечал крестьянин.

– А что мы будем делать, если паром не пройдет сквозь лед? – спросил комиссара Сима.

– Если не пройдет?.. Почему не пройдет? Пройдет! И не паникуй!

– Да должен пройти, голова ты садовая! – прибавил кто-то.

– Конечно, должен!

– А если все же не пройдет? – вмешался третий.

– Хватит! – оборвал Павле, который боялся этого больше всех.

Крестьянин заткнул наконец дыру и велел прихватить с собой ведра на случай, если понадобится вычерпывать воду.

Паром столкнули в реку. Вук отправился с первым взводом, захватив всех, кто был на берегу. А Павле с остальными бойцами остался ждать своей очереди.

Паром медленно приближался к другому берегу, так медленно, что Павле казалось, будто он стоит на одном месте.

– Павле, паром остановился, – промолвил кто-то.

– Ничуть не остановился! С ума ты сошел, что ли! Замолчи, – закричал комиссар.

Наконец общими усилиями паром подогнали к противоположному берегу.

Прошло довольно много времени, пока он вернулся обратно. Вели его Никола и крестьянин.

Те, кто уже все равно промок, быстро перетащили на себе остальных, и паром двинулся снова.

Месяц был уже низко, наступила предрассветная тьма.

Паром едва полз, с трудом разрезая густую, как тесто, ледяную кашу. Прилипая к бортам, она тянулась вслед за паромом, замедляя его движение. На середине дело пошло немного быстрей, но в нескольких метрах от берега паром вдруг стал. Никола и крестьянин напрягали все силы, но паром не двигался с места.

За шесты взялись все, кто только мог, но все оказалось напрасным. Место было глубокое, берег крутой, о переходе вброд нечего было и думать.

На пароме началась суматоха.

– Что мы будем делать?

– Гребите винтовками!

– Отрывайте доски!

– Я доберусь вплавь!

– А мне как быть, если я не умею? Только и остается, что повесить винтовку на шею да прыгнуть в воду!

– Тише! Тише, товарищи! Никому не двигаться с места, – свирепо кричал Павле, стараясь остановить расхаживающих по парому людей.

Боязнь воды – боязнь особого рода. Храбрецы в бою могут оказаться трусами на воде. Впрочем, ими владеет не страх, а скорей отчаяние от сознания бессилия перед стихией.

Комиссара не слушал никто. Бойцы гребли прикладами. Они руками отводили в сторону застывающую ледяную кашу. Некоторые пытались стволом винтовки отодрать доски со дна парома. Другие тянули за трос. Несколько человек, не зная, что делать, в полной растерянности беспомощно разводили руками и кричали на тех, кто пытался хоть что– нибудь предпринять.

Несколько мгновений Павле тоже не знал, что делать и на что решиться. Он только непрерывно повторял: «Товарищи, без паники! Только без паники! Выберемся!» Но как выбраться, он и сам не мог сказать.

Он понимал только, что он должен говорить именно так. Несмотря на полное свое отчаяние, он ясно видел, что наступил момент, когда одной храбрости мало, когда хладнокровие и сообразительность решают все. Поэтому он собрал последние силы, стараясь владеть собой и сохранять спокойствие. Обращаясь к собственному опыту, он пытался припомнить все, что знал о лодках и о паромах на Мораве. Но все было напрасно. И поэтому, обманывая себя, он дрожащим, умоляющим голосом подбадривал окружающих.

А по берегу бродили партизаны во главе с Вуком. Они копались в снегу, собирая палки, доски, ветки – все что попадало под руку.

– Давайте пустим паром по течению – и нас прибьет к берегу, – предложил кто-то.

– А если не прибьет и паром вмерзнет в лед посреди реки, что тогда?

– Ничего. Все равно один раз помирать!

– Один раз, да не так.

– Неужели же нас здесь всех перебьют?.. Как в клетке!

– Никогда я не думал, что умру такой глупой смертью. Эх, Павле, что же это ты наделал!

– Только сумасшедшие переправляются через Мораву в такую погоду.

– Молчать! Перестаньте болтать! – закричал Павле.

– Нет, теперь не то что штаб, а родной отец не заставит меня полезть в воду!

– Нечего распускать слюни! Только о своей шкуре и думаешь! Как тебе не стыдно перед крестьянином!

– Что ты мне на мозги капаешь! Ты сознательный, а я дурак – так, что ли?

– Нет, я поплыву, другого выхода нет.

– Успокойтесь, товарищи, говорю вам. Ни слова больше! – крикнул Павле. – И стараясь не дать людям погрузиться в безнадежное отчаяние, только что бы что-нибудь делать, добавил: – Давайте дружно грести винтовками, а вы навалитесь на шесты!

Но все было напрасно. Паром только слегка подвинулся углом вперед.

– Трос порвется, – испуганно сказал молчавший все время крестьянин.

Луна уже заходила. Она уселась на вершине Гоча и повернула к Мораве свое холодное, равнодушное лицо. По реке, по полям, по всей долине ползли вниз туманы.

– Что же делать? – спросил кто-то со злобой в голосе.

– Что-нибудь умное и полезное. Не так страшен черт, как его малюют, если хочешь знать! Вук, ты что предлагаешь? – понизив голос, обратился Павле к командиру. Что-то бормоча, Вук беспомощно стоял на берегу.

– Надо добраться на руках по проволоке до троса и вытащить паром на берег, – после долгого молчания предложил Вук.

– А ты сможешь это сделать? – спросил Павле с трепетом. – Проволока слабая, провиснет.

– Когда-то я забирался так до середины Моравы. Надеюсь, что у меня еще хватит сил, – ответил Вук.

Партизаны на берегу подняли Вука и помогли ему ухватиться за переброшенную через реку стальную проволоку, по которой на блоке ходил трос, привязанный к парому. Взявшись руками за холодную сталь, Вук вдруг вскрикнул и упал на снег.

– Кожу с ладоней сорвало, – простонал он. – Дайте перчатки.

Кто-то протянул ему кожаные перчатки, и его снова приподняли. Перебирая руками и извиваясь всем телом, он стал продвигаться по проволоке. Провисшая проволока дрожала, поскрипывая на деревянных крестовинах, к которым она была прикреплена у берегов.

На пароме наступила напряженная тишина, исполненная страха и надежды. Стоявшие на берегу сбились в кучу. Сорок человек думали только об одном: «Выдержит ли Вук?»

Все знали, что это последняя попытка спасения. Если у Вука ничего не выйдет, тогда… Но никто не знал, что тогда будет.

Люди стояли, затаив дыхание и дрожа, словно ожидали смертного приговора.

От напряжения и страха у Павле остановилось дыхание. Он задыхался и до боли сжимал челюсти.

Ему казалось, что он видит какой-то страшный сон. Ему хотелось, чтобы сон этот кончился как можно скорей, а сон все длился, бесконечно длился. Все вокруг будто покрылось туманом – и замерзающая река, и люди на пароме, дрожащие от страха, и вытянувшийся человек, висящий на проволоке.

Вук остановился, повиснув над рекой. Сорок партизан замерли, затаив дыхание. Люди сжали кулаки, им казалось, что командир, висящий на проволоке, – это они сами, что все они, сорок человек, повисли над ледяной кашей.

– Не бойтесь!.. Справлюсь! – крикнул командир в ответ на немой вопрос своего отряда и продолжал передвигаться, покачиваясь над рекой.

Добравшись до троса, Вук перебросил одну руку через проволоку и остался висеть над водой. Под его тяжестью проволока прогнулась и опустилась. Ноги его теперь касались жидкой ледяной массы.

Никто, в том числе и сам Вук, не продумал заранее, как он будет, одной рукой таща трос, перебираться по проволоке обратно. И сейчас никто, кроме Вука, даже не подозревал об этой новой, непредвиденной трудности.

Вук висел над водой, размышляя о том, как же тянуть трос. Очевидно, только зубами – другой возможности нет. Все думали, что он отдыхает – правда, слишком долго, как им казалось. Партизаны боялись, что у Вука не хватит сил вернуться назад.

Павле неудержимо хотелось спросить, почему Вук так долго висит на одном месте.

– Отдохни как следует, – только и произнес он.

– Отматывайте… как можно больше… трос… – задыхаясь, прерывисто проговорил Вук.

Партизаны принялись отматывать трос. Вук подтянул его ко рту и стал дышать на сталь, пытаясь согреть ее. Наконец Вук повернулся спиной к парому. Ноги его промокли в воде. Он ухватился зубами за трос и двинулся назад.

– Спасены! – прошептал кто-то на пароме.

Под тяжестью тела Вука скрипел блок на проволоке и трещали крестовины на берегу. Глядя на него, партизаны тоже невольно перебирали руками, дергали ногами и скрипели зубами.

Но движения Вука становились все медленнее, он стонал, и стон этот переходил в крик. Было ясно, что силы его на исходе.

– Не может больше!

– Не может! Готов!

– Неужели сейчас?

– Вук… От тебя все зависит… Только метр еще…

Встревоженный шепот пролетел по парому.

Никогда еще Павле не переживал таких тяжелых минут. Никогда еще отряд не был так близок к гибели, как сейчас.

Упреки партизан, обращенные к нему, как ножи, вонзались в его сердце.

Только от одного человека, от движений его рук, может быть – только от одного движения, зависит судьба роты, отряда, судьба всей их борьбы.

В трех метрах от берега Вук снова остановился да так и остался висеть. Силы его покинули. Только пальцы все еще судорожно цеплялись за проволоку, на которой повисло его страшно отяжелевшее тело, да зубы сжимали металлический трос, жгучий от мороза и горький от ржавчины.

Он уже не владел своими мускулами, у него мутилось сознание. Он мог в любую минуту свалиться в реку. Его даже соблазняло разжать пальцы. Это было ощущение, приятное до безумия. Он будет падать свободно, без всяких усилий, падать долго и наконец он исчезнет совсем.

Павле видел над головой Вука черную луну. Она была затянута темным облаком, поднявшимся с коричневого края горы. Павле охватил озноб. Он вздрогнул и отвернулся, чтобы не смотреть на мучительно вытянутое тело и на черную луну, застрявшую где-то между рук Вука, на голову командира, на стальную проволоку, повисшую над замерзающей рекой.

– Эх, связной, связной, что ты с нами сделал! – сказал кто-то на берегу.

– Вук, еще только немножко… Ну, еще три рывка, – умоляюще твердил Павле.

Вук оставался все в том же положении, похожий на повешенного.

Луна быстро сползала с его головы, словно торопясь скрыться за облаками, за горами. Только маленький огарок оставался в небе.

– Неужели из-за одного только метра… Товарищ Вук!.. Раскачивайся ногами!.. – шептал, умолял и задыхался отряд. Кто-то стонал.

Вук собрал те последние капли сил, которые остаются в человеческом теле даже после смерти. Он три раза подтянулся на руках и, добравшись до берега, находясь уже над самым обрывом, простонал: «Не могу-у…» – и упал, как подкошенный. Тяжелый стон провожал его падение. Он соскользнул с берега, но, к счастью, зацепился ногами за прибрежный лед. Все, кто был на берегу, бросились к нему на помощь, четверо бойцов подняли его. Вытянувшись на снегу, Вук дергался и бился, как рыба, вытащенная из воды.

Его окружили со всех сторон, растирали, ободряли. Остальные без труда подхватили трос.

У Павле текли слезы, но он не чувствовал их. И вряд ли когда-нибудь позже он узнал, что тогда, на пароме, он плакал. Луна зашла, и никто не заметил его слез. Не один крепкий партизан плакал тогда от волнения. Но ветер, как рукой, быстро стер слезы с холодных, застывших лиц.

Паром подтянули к берегу.

…В последние минуты ночи, в густом предрассветном тумане, отряд бегом направился к ближайшему селу, в котором уже начиналась обычная утренняя жизнь.