Текст книги "Остров на карте не обозначен"

Автор книги: Дмитрий Чевычелов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)

4

Майора Клюгхейтера на машине отправили в гавань. А в его кабинете через несколько минут произошло новое важное событие этого вечера…

Убежав из своего управления, Реттгер бросился к майору, рассчитывая оттуда объявить остров на чрезвычайном положении и вызвать к себе эсэсовские команды.

Введенный в заблуждение эсэсовской формой находившегося у входа караула и не успев удивиться его многочисленности, штандартенфюрер, ни на кого не глядя, торопливо прошел через вестибюль и, не постучав, вломился в кабинет майора.

Там. он прежде всего наткнулся на Борщенко, который инструктировал Силантьева.

– Брагин! Как ты сюда попал и где майор? – на ходу, устремляясь к телефону, спросил Реттгер.

– Аа-а-а! – обрадовался Борщенко. – Вы-то мне и нужны, господин полковник! Вас-то мы и ищем!

Не заметив в расстройстве чувств, что Брагин, с которым всего два часа тому назад приходилось объясняться через переводчика, сейчас свободно разговаривает на немецком языке, Реттгер торопливо сорвал с рычага телефонную трубку.

– Алло! Алло! Коммутатор? Говорит Реттгер! Что?! Дайте мне караульное помещение казарм! Что?! Я приказываю! Да ты что там, не понимаешь, с кем разговариваешь!! Что?! Ах, мерзавец!! Я сейчас же прикажу тебя арестовать!!!

Борщенко быстро шепнул несколько слов Силантьеву, и тот с автоматом на изготовку ближе подошел к полковнику.

Реттгер, все более распаляясь, изрыгал в телефон угрозы расстрелять всех работников коммутатора и, слушая в ответ издевательские подковырки и откровенный смех, в ярости с лязгом бросил трубку обратно на рычаг и ухватился за другой, красный аппарат тревоги.

Но в трубке этого телефона он опять услышал тот же насмешливый голос…

Борщенко холодно сказал:

– Хватит, полковник. Сядьте!

Пораженный дерзостью Брагина, Реттгер озадаченно вытаращил глаза и, остывая и настораживаясь, оглянулся по сторонам. В двух шагах от него с автоматом на изготовку стоял рослый Силантьев.

При виде незнакомого автоматчика в глазах у полковника забегали тревожные огоньки. Он перевел глаза на Борщенко.

– Что это значит, Брагин? И где майор?

– Майор Клюгхейтер взят в плен и сейчас находится под стражей! – спокойно сказал Борщенко.

– В какой плен? Кем? Что за бред?!

– И вы, полковник, теперь тоже пленник! Вы находитесь сейчас в руках восставших узников вашего лагеря смерти!

– Что за возмутительная мистификация, Брагин?! – все еще не веря своим ушам, резко спросил ошеломленный Реттгер. – И каким образом ты так сразу заговорил по-немецки?

– Я не Брагин, полковник! Я советский моряк Борщенко, если это вас интересует, – невозмутимо продолжал Борщенко. – Кроме того, еще и член комитета, руководящего восстанием.

Реттгер сжался, точно от удара, и, озираясь по сторонам, вскочил с кресла, готовый к борьбе.

– Сидеть! – грозно крикнул Борщенко.

Реттгер молча сел, продолжая исподлобья осматриваться.

– Во избежание неожиданностей поднимите руки, полковник! Придется вас обыскать.

Реттгер поднял руки. Силантьев содрал с круглого столика салфетку и быстро сложил на нее все содержимое карманов полковника.

– Где же ваше оружие, полковник?

– Как видишь, я безоружный.

– Да, это странно, – удивился Борщенко. Он извлек из вещей, найденных у Реттгера, ключи от сейфа и стола.

– Тебе важное поручение, Силантьев! Покончим с полковником – отправишься с автоматчиками в его управление и все содержимое сейфа и письменного стола выгрузи и увяжи. Все до единой бумажки! И вместе с картотекой на машине доставь немедленно в штаб.

– Есть, товарищ Борщенко!

Думая о своем. Реттгер вдруг ударил кулаком по столу:

– Это все Шакун! Продажная собака! Расстреляю!

– Этого предателя расстреляем мы, полковник, как только поймаем. К сожалению, он убежал. А вас мы прикончим раньше.

– Вы что, мне угрожаете? – Реттгер грозно посмотрел на Борщенко. – Вся ваша затея с восстанием через несколько часов обернется по-иному. И моя расправа с вами будет беспощадной! Предупреждаю! Будете валяться у моих ног и просить милости!

Наглость Реттгера удивила Борщенко.

– Не знал я, что вы такой твердолобый, полковник! Учтите: нами захвачены арсенал и гавань. И здесь мы находимся не случайно. Комендатура и казарма – в наших руках. А сейчас уже заняты и ваше управление, и каземат. Все коммуникации острова перерезаны. Центр и гавань для эсэсовских команд уже недоступны! Вообще спасение для ваших отрядов теперь только в том, чтобы прятаться от нас в ущельях. Ясно вам теперь положение?

Реттгер побледнел, однако продолжал так же угрожающе:

– Даже это не спасет вас от нашей расправы, от нашей руки! И единственная возможность для тебя, Брагин, избежать страшной смерти – это слушаться сейчас моих приказов.

Борщенко медленно сказал:

– Чтобы вам было ясно все до конца, сообщу вам, полковник, что радиостанция нами выведена из строя! Так что не рассчитывайте на помощь извне!

Глаза Реттгера засверкали. Все более меняясь в лице, он оглянулся и неожиданно прыгнул на Силантьева, ухватившись за его автомат. Силантьев резко отбросил Реттгера, и тот кинулся к двери. Здесь эсэсовца перехватил Борщенко, сдерживая кипевшую ярость, тряхнул его за шиворот и сунул в кресло, придавив к сиденью.

Реттгер не издал ни звука и тяжело дышал. Он был красный. Глаза сверкали не только злобой, но и страхом, который начал, наконец, наполнять все его существо.

– Вот что, полковник, предупреждаю! – резко сказал Борщенко. – Если с вашей стороны будет еще хоть малейшая попытка сопротивляться, мы вас скрутим веревками!

Реттгер продолжал молчать, в бессилии озираясь, как хищник, попавший в ловушку.

– У вас есть единственная возможность отсрочить конец своей поганой жизни, – жестко сказал Борщенко, – но вы должны принять одно условие – условие нашего комитета.

– Говорите ваше условие, – хрипло выдавил Реттгер. – Я, возможно, приму его.

– В помещении радиостанции находится наш товарищ. Прикажите, чтобы эсэсовцы его не трогали. Пока он будет жить, ваша жизнь в безопасности. Если его там убьют, вы будете немедленно казнены!

– Соедините меня с мысом. Я прикажу, чтобы его не трогали, – глухо сказал Реттгер.

5

В конторе гавани, где расположился штаб восставших, было оживленно и многолюдно, но во всем чувствовалась умелая организованность. Начальник штаба полковник Цабеленко сидел за большим столом у телефона. За его спиной, на стене, висела подробная карта острова, с красными и синими стрелками и другими знаками, отражавшими ход операции «Свобода».

Сейчас перед Цабеленко виновато стоял командир специального отряда Ачкасов. Вчера его отряд без потерь перерезал дорогу через ущелье, ведущую от эсэсовских казарм в северной части острова к Центру. А сегодня, по собственной инициативе, Ачкасов продолжил эту операцию. И теперь, докладывая, волновался:

– Эту группу эсэсовцев, товарищ полковник, мы загнали в пещеру, затем с боем ворвались туда и уничтожили их всех до единого…

– Сколько их было?

– Двенадцать.

– Наши потери?

– Восемь убитых и двое раненых.

– Необдуманные действия и неоправданные потери, товарищ Ачкасов! – Цабеленко нахмурился. – Докладывайте дальше.

– Вторая наша группа из восьми человек, с автоматами и двумя ручными пулеметами, проникла за казармы и перерезала дорогу, ведущую к мысу. Эсэсовцы, попав в клещи, в панике рванулись по этой дороге как сумасшедшие. Оставили убитыми четырнадцать человек. Около двадцати, вместе с ранеными, все же прорвались. В результате мы заняли казармы и удерживаем под контролем северную дорогу к мысу.

– Какие потери понесла вторая группа?

– Она вела огонь из-за укрытий и потерь не имела, если не считать одного легкораненого, который остался в строю.

– Всё?

– Всё, товарищ полковник.

– Окончилась ваша операция хорошо, но ее можно было провести лучше. Как вы, кадровый командир, позволили штурм пещеры, когда враг находился в лучшем положении? Разве была необходимость в таком штурме?

– Бойцов нельзя было удержать, товарищ полковник.

– То есть вы не сумели их удержать. Не оправдали себя как командир.

– Виноват, товарищ начальник штаба. Вы правы. Я действительно сам первый ворвался в эту пещеру. Не было сил удержаться… Накипело, товарищ начальник штаба. У всех накипело…

Цабеленко пристально посмотрел на Ачкасова и несколько минут молчал. Потом добавил уже без обычной для него краткости и строгости:

– Вы, товарищ Ачкасов, знали, что поставленные штабом задачи были уже решены. Все стратегические пункты нами заняты. Подступы к ним надежно прикрыты. После этого вступать в бой с врагом надо, только пресекая его передвижения или прямые вылазки против нас. Штурмовать пещеры нам не нужно. Наша задача теперь, как решил комитет, – сохранить более исстрадавшихся людей…

– Я спохватился и вспомнил об этом, когда было уже поздно, товарищ полковник.

– О вашем проступке, товарищ Ачкасов, я доложу на комитете. А вам приказываю больше таких срывов не допускать.

– Слушаюсь, товарищ полковник.

– Можете идти.

Ачкасов вышел, а в штаб, в сопровождении Борщенко, энергично вошел Смуров. Он уселся за свой стол и сразу же погрузился в дела. Борщенко молча устроился у окна в ожидании привода пленного Реттгера.

Реттгера ввели в штаб. С опущенной головой, вздрагивая от каждого лязга оружия, он уже не напоминал того всесильного лагерфюрера, который еще вчера угрожал восставшим кровавой расправой.

Реттгера усадили в деревянное кресло у стола. Конвоиры стали по сторонам. Они внимательно следили за каждым его движением.

Эсэсовец поднял голову и отшатнулся, узнав Смурова.

– Что, полковник, не ожидали встретить меня на этом месте? – негромко спросил Смуров. – Придется теперь мне задавать вам вопросы. Будете отвечать?

– Спрашивайте. – Реттгер снова опустил голову.

– Для каких целей создавался здесь тайник? Подземное жилье? Скрытые стоянки для подлодок? Запасы оружия и взрывчатки?

– Мне это неизвестно. Нам положено знать только то, что необходимо.

– А как вы сами думаете? Я хочу знать ваше мнение!

Реттгер молчал, уставившись на свои потускневшие за сутки сапоги.

– Вероятно, подобные тайники – на костях невольных узников! – создаются вашими «коллегами» и на континенте. И вы, несомненно, понимаете, что строительство таких тайников вызвано разгромом ваших армий под Сталинградом, на Курской дуге, переломом на всех фронтах не в вашу пользу… Предчувствием поражения и расплаты за преступления… Это вам ясно, надеюсь?

Стиснув челюсти, Реттгер продолжал молчать. Крупные капли пота выступили на его багровом лице.

– Что же вы молчите, полковник? Боитесь признать, что уже готовите укрытия для награбленных ценностей и секретных архивов, чтобы потом снова приняться за старое? Не выйдет, полковник! Наш народ покончит с вашим «дранг нах Остен» навсегда!

Реттгер вытащил из кармана платок и вытер лицо.

– Задам вам последний вопрос – он вполне в вашей компетенции… Когда вы собирались умертвить всех заключенных? И как? Пулеметами? Ядом?…

Эсэсовец, словно от удара, весь сжался, втянул шею в плечи, лицо его из багрового стало серым.

Несколько минут в комнате стояла грозная тишина. Затем Смуров заговорил снова:

– Было решено вас повесить, полковник. Повесить так, чтобы видели вас на веревке все, кого вы обрекали на мучительную смерть. Но, к сожалению, мы этого не сделаем. Под угрозой жизнь нашего товарища. Мы отправим вас к мысу, для обмена…

– Разрешите закурить, – глухо попросил Реттгер.

– Черт с вами, курите!

Вздрагивающей рукой Реттгер вытащил портсигар.

– Полковник может покурить и в машине! – вмешался Борщенко. – Нам надо торопиться.

– Вы правы, – согласился Смуров. – Надо успеть с этой операцией, пока еще светло. Поезжайте.

Реттгер с трудом встал с нераскрытым портсигаром в руке и, сопровождаемый конвоирами, вышел из штаба.

Усаживаясь в машину, Борщенко предупредил:

– Учтите, полковник, что, если с вашей стороны при обмене вас на нашего товарища последует какое-либо коварство, мы задержимся на острове для того, чтобы полностью очистить его от всей, подобной вам, нечисти!

Машина Реттгера была просторной. Его посадили рядом с шофером. Позади уселись Борщенко и Силантьев, с автоматами, ручным пулеметом и гранатами.

– Саулич, трогай! – приказал Борщенко и обратился к Реттгеру: – Под каким названием значится остров на ваших эсэсовских картах?

– Он на картах не обозначен…

– Ну, мы его теперь обозначим! – медленно сказал Борщенко. – Больше островом истребления и вашим тайным гнездом он не будет!

Реттгер не отозвался и зябко поежился.

Дальше ехали молча. Слышался лишь свист пронзительного ветра да попискивание амортизаторов тяжелой машины. Мела легкая поземка.

Когда добрались до главной дороги, поехали быстрее. И вскоре машина, обогнув скалу, остановилась у начала мыса.

– Подъезжайте ближе, – предложил Реттгер. – Отсюда идти не меньше трехсот метров.

– Ничего, полковник. Так надежней…

Реттгер вынул платок и помахал им над головой.

От караульного помещения какой-то эсэсовец неуверенно, с оглядкой направился к машине. Когда он подошел близко, Реттгер обрадовался:

– Это ты, Хенке? Хорошо, что ты жив. Теперь слушай… Бери с собой вот этого, – полковник кивнул на вышедшего из машины Силантьева, – и проведи его к русскому, который засел на радиостанции. Потом доставь обоих сюда, ко мне…

– Но, господин полковник, тот русский уже убил шестерых наших. Как же можно его выпустить после этого? Да и этот – с автоматом…

– Молчать! – Реттгер покраснел. – Выполняй мой приказ! От этого зависит мое освобождение.

Хенке откозырнул и с беспокойством, часто оглядываясь, зашагал впереди Силантьева.

Борщенко проследил, как Силантьев и Хенке прошли мимо часового и скрылись за дверью проходной.

Минуты ожидания тянулись медленно. Реттгер сидел мрачный, беспокойно ворочаясь, опасаясь, что произойдет что-либо непредвиденное и он в последнюю минуту получит в спину автоматную очередь.

Но вот дверь открылась и из проходной вышли трое: Хенке, Силантьев и Пархомов. Фуражка Пархомова была лихо сдвинута на затылок, на поясе висели гранаты, в руках был автомат.

– Выходите, полковник! – приказал Борщенко.

В машине остался только шофер, который сразу же развернул ее для обратного пути.

– А вы не пристрелите меня здесь на прощанье? – спросил Реттгер, ежась под жестким взглядом Борщенко. – Или, может быть, вздумаете увезти меня обратно?

– Зачем спрашиваете, полковник? – резко обрезал Борщенко. – Вы же хорошо знаете коммунистов. Сколько их замучили? И разве коммунисты продавали вам свою честь? Или слово у них расходилось с делом? Нет, полковник, успокойтесь. Нам чужды ваши грязные приемы коварства!

Реттгер побагровел, но не сказал более ни слова.

Подошел Хенке со спутниками.

Борщенко схватил руку улыбающегося Пархомова и крепко стиснул.

– Садись скорее в машину. Разговор – потом. Мне еще надо выполнить некоторые свои обязанности.

Пархомов послушно влез в машину, а Борщенко повернулся к Реттгеру.

– Вы свободны, полковник!

– А ты еще постой здесь! – приказал Реттгер Хенке. – Пока я отойду подальше.

И он зашагал по перешейку, беспокойно оглядываясь и все ускоряя шаги.

– Можете идти, Хенке! – предложил Борщенко. Пораженный Хенке, ничего не понимая, спросил:

– Разве ты, Брагин, не с нами? И как ты… заговорил?

Борщенко, не отвечая, повернулся к машине, открыл дверцу и сел рядом с Пархомовым. С другой стороны сразу же сел Силантьев.

– Поехали, Саулич! Быстрее…

Машина рванулась и, завернув за скалу, быстро помчалась прочь.

Только теперь Борщенко разглядел, что голова Пархомова в крови. Кровью был пропитан и платок, стягивавший левую руку.

– Ты что, ранен?

– Да, слегка. Лезли, сволочи! Но Пархомова отправить на тот свет нелегко!

– Сейчас тебя перевяжем.

– Не надо. Потом. А вот если найдется что поесть – не откажусь… Ведь Пархомов не рассчитывал долго существовать. Поэтому и не запасся продуктами. Понимаешь? А. теперь Пархомов опять готов в далекое плавание.

– Ах ты, неуемный сибиряк! – Борщенко любовно хлопнул его по плечу и приказал:

– Саулич, остановись! Короткий привал. Тут у меня под сиденьем есть сумка с едой.

Машина остановилась.

– Вылезайте пока. Я все достану и приготовлю.

Пархомов и Силантьев вышли и, согреваясь, закружились около машины.

Вдруг Силантьев остановился, внимательно вглядываясь.

Какой-то человек, размахивая руками и что-то выкрикивая, торопливо спускался с осыпи. Вот он споткнулся, потом вскочил на ноги, и, выбравшись на дорогу, бегом припустился к машине.

Это был Шакун.

Он узнал машину полковника и, разглядев около нее людей в форме охранников, поспешил, боясь, что машина уедет раньше, чем он успеет добежать.

Тяжело дыша, он еще издали закричал:

– Господин полковник, подождите! Важные новости!…

– Чего он орет? – спросил Пархомов, не разобрав слов. Неожиданно выйдя из-за машины, он схватил подбежавшего Шакуна за руку.

– Стой! Кого ищешь, иуда?!

Ошеломленный Шакун несколько секунд стоял неподвижно, но, поняв, что попал не к тем, к кому хотел, рванулся, пытаясь освободиться.

– Не торопись, стерва продажная! От Пархомова уйти трудно!

– Пусти! – закричал Шакун, изворачиваясь, и вдруг, выхватив свободной рукой нож, ударил Пархомова в грудь.

Пархомов охнул и упал на колени, а затем повалился набок.

Силантьев бросился к ним, перехватил руку власовца и стиснул ее, как клещами. Шакун скорчился, тяжелый нож выпал из его руки и вонзился в землю.

Из машины выскочил Борщенко. Он подбежал к Пархомову, подхватил его за плечи, перевернул на спину и осторожно приподнял голову.

– Кирилл, что с тобой? Кирилл!

Пархомов задыхался.

– Пархомов… еще… пойдет… в далекое… плавание…

Он сильно вздрогнул, как бы напрягаясь в усилии освободиться от чего-то, стиснувшего его, и сразу вытянулся, застывая.

– Кирилл… дорогой… друг… – тихо окликал Борщенко, но Пархомов уже ничего не слышал, и открытые его глаза не видели, как менялось лицо друга.

Борщенко осторожно опустил голову Пархомова на землю и поднялся, грозный и страшный.

Шакун с ужасом смотрел, как Борщенко молча прошел к машине, взял с сиденья автомат и вернулся на дорогу. Власовец истошно заверещал и попытался вывернуться, но, стиснутый железными руками Силантьева, заплясал на месте.

– Павел! Не убивай! – дико закричал он. – Не убивай, Павел! Я буду тебе служить!

Борщенко молчал, ненавидящим, беспощадным взглядом прожигая Шакуна насквозь.

– Я отдам тебе свое золото! Павел!… Вот оно у меня – бери!… – Шакун полез к себе за пазуху, но Силантьев ударил его по руке, и он взвыл…

Борщенко поднял автомат.

– За все твои черные злодеяния примешь сейчас свою смерть! Приготовься!

Шакун упал на колени:

– Я буду твоим рабом, Павел! Не убивай только меня! Павел!

– Силантьев, отпусти его! – сказал Борщенко неумолимо.

Получив свободу, Шакун вскочил на ноги и прыгнул в сторону. Он успел пробежать несколько шагов, а затем, простроченный автоматной очередью, споткнулся. Голова его подвернулась, зубастый рот по-звериному оскалился.

Борщенко стрелял, пока не опорожнил всю обойму. Потом, шатаясь, вернулся к мертвому Пархомову. Вдвоем с Силантьевым они внесли его в машину и усадили между, собой.

Когда подъехали к штабу, там уже собралась толпа. Все бросились к медленно подошедшей машине, но сразу же отпрянули от нее, когда Борщенко и Силантьев бережно вынесли Пархомова.

Не так, совсем не так готовились встретить своего героя его друзья и товарищи!

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

От неистовых ударов восставших эсэсовцы укрылись на мысе. В стене, отделяющей мыс от острова, они пробили дополнительно еще две амбразуры и установили там пулеметы. Не спуская глаз с перешейка, эсэсовцы с минуты на минуту ждали штурма.

И хотя восставшие рвались в бой, горя желанием рассчитаться со своими мучителями, истребить их всех до единого, комитет штурма не разрешил. Чтобы прорваться на мыс по перешейку, пришлось бы потерять людей в несколько раз больше, чем было засевших там эсэсовцев.

По приказу комитета началась энергичная подготовка к отплытию. На судах с новыми названиями на бортах – «Москва» и «Нева» – круглые сутки кипела работа. Сюда доставили из арсенала все оружие, какое там оставалось. Со складов, из столовой и госпиталя вывезли на суда и все продовольственные запасы, приготовленные эсэсовцами для себя. Сараи с полусгнившей брюквой, заготовленной для заключенных, подожгли.

В гестаповском подземном каземате и в карцерах нашли в живых только четверых узников. Среди них Борщенко узнал советского моряка, оказавшего сопротивление в гестапо и отказавшегося работать на врага. Он сильно пострадал от побоев и был крайне истощен. Когда моряк, поддерживаемый под руки, поднимался на палубу «Москвы», глаза его светились торжеством и энергией.

Не доживших до освобождения мучеников каземата торжественно похоронили вместе с погибшими в боях.

К утру третьего дня все работы были завершены. Прежде чем покинуть остров, восставшие с ожесточением разгромили и подожгли казармы и все другие строения эсэсовцев. Не пожалели и свои бараки, – мощное пламя долго бушевало над ущельями «славян» и «западников», отражаясь багровыми бликами на беспокойных темных тучах.

Начался отвод отрядов на территорию гавани для посадки на суда. Одновременно минировали подступы к гавани. Для этого использовали мины, неведомо для каких будущих диверсий завезенные эсэсовцами в арсенал острова.

– Пусть эти мины останутся здесь нашими мстителями! – сказал Митрофанов, руководивший минерами.

К середине дня посадка на суда была закончена. Уже убрали сходни, когда неожиданно послышался нарастающий рев моторов. На дороге от мыса показалась машина Реттгера, мчавшаяся на большой скорости. Дверные стекла ее были опущены, верх открыт, и оттуда торчали стволы пулемета и автоматов. Машину сопровождали мотоциклисты. Позади следовали два фургона с эсэсовцами-автоматчиками.

Рассчитывая на полную безнаказанность в такие минуты, вся эта моторизованная группа эсэсовцев по сигналу Реттгера, сидевшего в первой машине, с ходу открыла беглый огонь по кораблям из пулеметов и автоматов.

– Я, видимо, не доживу до возмездия этому палачу! – с горечью воскликнул доктор Ольсен, сильно исхудавший за последнюю неделю, проведенную в карцере гестапо, и теперь только что вышедший на палубу!

– Фашизм вырастил целую армию таких палачей, – отозвался Рынин. – И они еще долго будут отравлять атмосферу нашей планеты…

Моторизованная группа эсэсовцев продолжала быстро приближаться, ведя беспорядочный огонь в сторону судов. И вдруг один за другим начались взрывы. Машина Реттгера первой взлетела на воздух. Взрывались и мотоциклисты, по инерции продолжавшие движение.

Эсэсовцы, находящиеся в фургонах, резко затормозили, в считанные секунды развернулись и умчались обратно, не интересуясь останками своего высокого начальства.

Множество возбужденных людей столпилось на палубах, наблюдая за событиями на берегу. Криками «ура», свистом и улюлюканьем проводили они удиравших эсэсовцев, радуясь, что главный палач нашел заслуженный конец.

– Вот и возмездие, доктор Ольсен, – сказал Рынин. – Теперь вы довольны?

– Да! Впервые на этом проклятом острове я счастлив…

Отданы команды к отплытию. Медленно отшвартовались корабли от причала под протяжные гудки, отозвавшиеся многократным эхом в ущельях острова, над могилами погибших, замученных и расстрелянных узников, не склонивших голов перед фашистскими извергами…

Осторожно суда вышли через фиорд в открытый океан и, набирая скорость, взяли курс к советским берегам.

В кают-компании «Москвы» впервые вместе собрались оба комитета – «славян» и «западников» – для заключительного общего заседания. Оно было недолгим и закончилось, когда советские радиостанции начали передавать Тегеранскую декларацию трех держав.

Президент Соединенных Штатов, премьер-министр Великобритании и премьер-министр Советского Союза провозглашали общую волю к полному разгрому всех вооруженных сил и военной промышленности Германии. С особой силой прозвучали слова декларации о совместных действиях союзников по обеспечению будущего мира:

«…Что касается мирного времени, то мы уверены, что существующее между нами согласие обеспечит прочный мир. Мы полностью признаем высокую ответственность, лежащую на нас и на всех Объединенных Нациях, за осуществление такого мира, который получит одобрение подавляющей массы народов земного шара и который устранит бедствия и ужасы войны на многие поколения…»

Все комитетчики в едином порыве торжественно встали, соединились в круг и подняли руки, скрепленные в пожатии дружбы. Никто из них в то время не подозревал, что верным борцом за эти великие принципы мира останется только Советский Союз, что другие стороны уже тогда втайне начали подготовку к новой войне, а затем вновь и вновь будут возрождать тот же проклятый народами немецкий милитаризм и кровавый фашизм, которые на многие поколения оставили на земле память о неисчислимых страданиях и гибели миллионов людей…

Все большую скорость набирали корабли. Палубы попрежнему были полны народа. Молодежная группа держалась вместе, с Костей Таслуновым в центре. Тут же был и Кузьмич с Епифаном на руках.

Постепенно расплывались в тумане очертания острова. И пока не исчезли в черных облаках заснеженные вершины суровых скал, люди не расходились, переполненные сложными, острыми чувствами: и горечью потерь, и ненавистью к фашизму, и непередаваемым счастьем вновь обретенной, завоеванной свободы…