Текст книги "Бастард Александра 3 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Емельянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Глава 4

Сатрапия Сирия, предместье города Халман (Алеппо), 17 декабря 315 года до н.э.

Сражение, как омут, с каждым новым витком затягивает все большие и большие силы с обеих сторон. Я бросаю в бой свежие таксисы, Антигон отвечает на них своими резервами, и пока картина боя не меняется! Я не могу продавить его порядки, но и ему не хватает сил сбросить моих воинов обратно в реку.

Вся схватка идет на узкой полосе противоположного берега реки, а битва уже растянулась на девять или десять стадий вдоль извилистой темно-синей ленты. С нашей стороны, у самой кромки воды, вытянулась длинная цепочка лучников с возвышающимися над ними башнями боевых слонов. Лучники засыпают задние ряды противника неторопливым и малоэффективным навесным «огнем», а вот арбалетчики с высот слоновьих корзин ведут прицельный и очень избирательный обстрел.

Болты последних приносят ощутимый урон противнику: не только выкашивая у него командный состав, но и наводя панические настроения своей безнаказанностью. Уже неоднократно Антигон подтягивал за спины своих фаланг отряды стрелков, дабы ответным навесным «огнем» подавить моих арбалетчиков или серьезно ранить самих животных.

С плохо защищенными слонами Эвдама в нескольких случаях им это удалось, но командующий нашими стрелками, Пириам, быстро нашел этому противоядие. Он разделил цепь лучников на отдельные отряды и сгруппировал их вокруг слонов. Плотный обстрел превосходящими силами заставил антигоновских стрелков убраться из зоны поражения, а тут, как известно, действует правило взаимозависимости – если стрелы не падают на тебя, то и твои тоже не долетают. Эта дуэль практически выключила из борьбы как моих, так и вражеских лучников, а вот смертоносный «огонь» арбалетчиков никуда не делся.

Честно говоря, до сего дня я даже не задумывался о таком использовании слонов. В моей голове эти животные всегда представлялись эдаким тараном, чем-то вроде танков будущего. Я видел их применение в ударах по вражеской кавалерии, но никак не в качестве самоходных башен для стрелков. Я даже максимально бронировал животных именно для атаки, но, как оказалось, эта броня пригодилась и сейчас. Лучники противника ничего не могут с ними поделать, тогда как арбалетчики с них безнаказанно жалят и жалят своими смертоносными болтами. Это доводит вражеские шеренги до истерики, ведь что может быть ужасней, чем постоянная и прицельная стрельба, которой ты не в силах помешать? Поэтому уже сейчас я уверен, что у нынешнего случайного опыта обязательно будет продолжение.

Скосив взгляд в сторону Эвмена, вижу его недовольно нахмуренный лоб и без вопросов понимаю, что именно ему не нравится. Все двадцать тысяч нашей лучшей пехоты брошены в бой, а результата до сих пор нет. К тому же мы не знаем, какие резервы оставил на финал Антигон; вполне возможно, что его лучшие бойцы еще не вступали в бой. Это может быть опасно, тем более что фронт слишком сильно растянут, а глубина наших порядков невелика. При неблагоприятных обстоятельствах такой вольный подход к тактике боя может привести к прорыву на любом из участков.

Эти вещи очевидны и бесспорны, меня они тоже напрягают, но я храню спокойствие. Почему? Да потому что я уверен: очень скоро в тылу у Антигона появится конница Экзарма, и это моментально перевернет ход битвы. Именно поэтому я так упорно растягиваю и без того уже слишком длинный фронт сражения. Преследуемая мною мысль проста: посылая все новые и новые подразделения на фланги, я не позволяю Антигону накопить в центре или в другом месте значительный перевес сил для прорыва наших атакующих линий.

Думаю, Антигон тоже все это видит и понимает, но сделать ничего не может. Битва уже приняла необратимый характер, и в этот костер теперь можно лишь подбрасывать и подбрасывать хворост. А куда именно бросать, решает тот, кто держит в своих руках тактическую инициативу.

Поэтому я атакую, отправляя на фланги все новые и новые силы, а Антигон отвечает на них встречными контратаками. Линия сражения продолжает вытягиваться и изгибаться вдоль русла реки, а ситуация на поле боя постоянно меняется: то аргираспиды начнут продавливать противника – и Антигон срочно бросит туда подкрепления; то его ударные таксисы найдут в моих порядках уязвимые места – и я прикрою их своими резервами.

Вот и сейчас я вижу, что на правом фланге несколько синтагм из недавно набранных в Персиде и Сузиане начинают пятиться к реке. В такой вязкой и затяжной борьбе главное – вовремя принять меры и не дать отступлению превратиться в бегство.

Поэтому, повернувшись, нахожу глазами Фратаферна.

– Пришла твоя пора, друг! – Жестом показываю ему на отходящие синтагмы. – Пошли туда свою пехоту, надо остановить их.

– Все сделаю, мой царь! – Почтительно склонив голову, старый перс не по возрасту бодро вскочил в седло и с места бросил коня в галоп.

Через несколько минут парфянское и мидийское ополчение уже перешло реку и вступило в бой. Маятник судьбы мгновенно качнулся в нашу сторону, и моя фаланга начала оттеснять противника от берега. Это бодрое наступление тоже не продвинулось далеко, потому что Антигон тут же бросил ему навстречу свою пехоту, и битва вновь закипела на прежнем рубеже.

Я понимаю, что в распоряжении Антигона еще достаточно резервов, и это нехорошо.

«Желательно, чтобы к появлению Экзарма он уже всё потратил, – озабоченно шепчу про себя. – Надо бы еще потрясти нашего циклопа».

Жестом подзываю к себе бактрийского сатрапа Филиппа и, едва его конь равняется с моим, показываю ему на все тот же правый фланг.

– Бери мидийских всадников Фратаферна, свою бактрийскую агему и обойди левый фланг Антигона. Как перейдешь реку, по возможности атакуй его лагерь на вершине.

Филипп – опытный военачальник, и я помню, что он неплохо показал себя в битве при Габиене. Сейчас он тоже, не задавая лишних вопросов, сразу же бросился исполнять приказ.

Под надрывный рев трубы бактрийская и мидийская конница вытянутой колонной, не таясь, порысила вдоль берега к нашему правому крылу. Я не скрываю подготовку маневра, поскольку понимаю: на голой равнине всё равно не спрячешься, и с вершины холма все наши перемещения для Антигона как на ладони.

Мидийцев Фратаферна – почти тысяча, плюс две сотни личной агемы Филиппа. Растекшись лавой, этот ударный кулак обтек линию сражения и сходу влетел в воду. Поднимая фонтаны брызг, конница беспрепятственно пересекла реку, но вновь разогнаться ей уже не дали. На пути выходящей из реки кавалерии успели вырасти плотные шеренги пехоты.

Максимально быстро сбежав по склону холма, воины Антигона, не останавливаясь, выровняли боевой порядок, уплотнили ряды и, выставив копья, сходу пошли в атаку. С десяти шагов во всадников полетели дротики, а затем пехотный строй стремительным ударом попытался столкнуть конницу обратно в реку. Однако тяжелая агема Филиппа не дрогнула и тараном врубилась во вражеские шеренги. Мидийцы последовали за ними, и на песчаной косе закипел еще один очаг кровавой резни.

В моем распоряжении осталось уже не так много возможностей: только лишь катафракты и разномастное воинство оставшихся сатрапов. Эти самые сатрапы сейчас стоят у меня за спиной, и их, вроде бы, немало – аж восемь, но общая численность их войск едва превышает десять тысяч бойцов.

Ситуация заботит не только меня, и тревожный голос Эвмена напоминает мне об этом.

– Предлагаю не разбрасываться больше на фланги, а усилить центр.

Я не тороплюсь с ответом, и к тревоге Эвмена добавляется и голос Энея.

– Аргираспиды и гоплиты сражаются слишком долго. Они уже три атакующих волны перемололи, боюсь, могут не выдержать!

Мои военачальники по-своему правы: если Антигон проломит наш центр, то это грозит обрушением всего фронта. Как только начнут отступать аргираспиды, за ними сразу же потянутся и остальные, а там и до панического бегства недалеко. В этом случае даже подход Экзарма ничего не изменит.

Да, риск велик, но кто сказал, что укрепление центра лучше ударов по флангам? Пока я атакую на крыльях растянутого фронта, у Антигона нет возможности надавить на уставших аргираспидов в центре.

Словно услышав мои сомнения, своё слово сказал и Патрокл.

– Кого вы хотите отправить в центр? Этих что ли? – Он брезгливо кивнул в сторону войск сатрапов. – Я бы не советовал. Эти только всё испортят!

Поворачиваю к нему вопросительный взгляд – мол, объясни, – и Патрокл мрачно хмурит брови.

– Эти подойдут, и аргираспиды сразу подумают о смене. Ротация в бою требует четкой слаженности, а этому войска сатрапов никто не учил. Были бы наши бойцы, я бы слова не сказал. Я за своих уверен: смену по ходу боя отрабатывали так, что она в подкорках у каждого – с завязанными глазами всё сделают. А за этих?!.

Он ещё раз скосил свой единственный глаз в сторону сатрапов.

– Сомневаюсь… Может, боком всё выйти! Аргираспиды начнут отходить назад, а эти на их место вовремя не встанут, да ещё всё запутают. Так и до беды недалеко! Если уж своих нет, то пусть аргираспиды стоят, как стояли. Я их знаю: им чем тяжелее, тем они злее и упорней!

Все сатрапы слышали пренебрежительный отзыв Патрокла о своей пехоте, но предпочли промолчать. Все, кроме Феспия.

– Мой царь, я уважаю авторитет Патрокла, но его слова я расцениваю как прямое оскорбление. Кто дал ему право так пренебрежительно отзываться о моих воинах⁈

Единственный грек среди сатрапов бросил вызывающий взгляд на Патрокла, но тот ничуть не смутился.

– Чего ты кипятишься⁈ Я твоих бойцов в бою еще не видел. Когда докажешь на деле, тогда и будешь рот открывать.

От возмущения Феспий аж побагровел.

– Как смеешь ты сомневаться в…

Не дав ему закончить, рявкаю на обоих.

– Хватит! – И уже более спокойно, обращаясь ко всем: – Если по существу никто больше высказаться не хочет, то постойте молча и не мешайте мне думать.

Сегодняшний бой начался по глупой случайности, и потому изначально всё идёт наперекосяк, но одно неизменно с первой минуты сражения: я держу инициативу в своих руках.

«Инициатива в бою дорого стоит, – делаю однозначный вывод, – и отдавать ее противнику зазря не стоит! Тем более что Патрокл прав – аргираспидам лучше сейчас не мешать».

Возможно, мне еще придется пожалеть о своей упертости, но не в моих правилах разворачиваться на полпути. Поэтому решаю закончить дискуссию, да и накалившуюся обстановку вокруг тоже надо бы разрядить.

Повернувшись к Феспию, обращаюсь к нему с мягкой улыбкой.

– Никто не сомневается, мой друг, в твоей отваге и отваге твоих воинов! Ты много раз это доказывал на полях сражений и сегодня, без сомнений, докажешь снова. Возьми всех своих воинов и атакуй выше по течению.

Сказав, показываю ему на наш левый фланг.

– Обойдешь левое крыло и сразу переходи реку, – тут я перевел выразительный взгляд на сатрапов Согдианы и Гандары, – а Стасанор и Эвдам тебя поддержат.

Если суммировать отдельные отряды сатрапов Персиды, Согдианы и Гандары, то получится чуть меньше четырех тысяч пехоты и около пяти сотен панцирной конницы. Этот кулак сейчас сдвинулся на самый левый край и пошел в атаку тремя раздельными колоннами.

Глядя на них, я непроизвольно отмечаю, что все трое сатрапов идут впереди своих воинов.

«Вот в чем этому времени не откажешь, – не могу не отдать должное, – так это в отваге и бескомпромиссности полководцев. Те, кто войны развязывают, те и сражаются в первых рядах. Не то что будущие цари, министры и прочие, что горазды зажигать мировые пожары, но тушить их предпочитают из теплых и безопасных бункеров».

Три колонны трезубцем вошли в реку, и на переправе конница прилично оторвалась от своих пеших порядков. Все три агемы успели даже набрать ход, прежде чем воткнулись в выставленные копья подошедших фаланг Антигона.

Тяжелая конница смяла первые шеренги, но дальше продвинуться не смогла, завязнув в плотной кровавой схватке. Подоспевшая пехота влилась в эту мясорубку, удлинив и без того растянутый фронт сражения еще на несколько сотен шагов.

На это я получаю тяжелый вздох своего премьера и неодобряющий взгляд Энея, зато Патрокл поддерживает меня демонстративной невозмутимостью. К моему удовлетворению, открыто критиковать своего царя никто не решается, и это уже хорошо: не надо вновь выслушивать наставления о рискованности моих действий.

Очередная проверка Антигона на крепость не привела к прорыву, но зато выявила тот факт, что конницы у Одноглазого уже не осталось. Будь у него в резерве хотя бы одна кавалерийская тетрархия, он обязательно бросил бы ее против агемы Феспия, потерявшей ход на переправе.

«Раз не бросил, значит, некого бросать! Всю конницу он отправил против Экзарма».

Сделав такой ободряющий вывод и старательно излучая уверенность, поднимаю взгляд на солнце. Оно уже в зените, и это значит, что прошло не меньше трех часов с того момента, как Экзарм покинул лагерь.

«Пора бы уж ему! – Вглядываюсь в далекое пыльное облако на горизонте, но, кроме серой мути, там ничего не вижу и бурчу в сердцах. – Что-то слишком долго он возится!»

В этот момент мой взгляд цепляется за всадника, что, нахлестывая коня, мчится от реки к ставке. Торопиться ему особой нужды нет, потому что причина сей спешки очевидна: воинам Антигона удалось промять порядки Фратаферна и оттеснить их к реке. Нужно либо срочно затыкать очередную дыру, либо…

Еще раз взглянув на далекое пыльное облако, я решаюсь на более кардинальные действия. Найдя взглядом Арету, бросаю короткую команду:

– Коня и оружие царю!

Та, как всегда, на высоте! Словно предвидя этот момент, она уже заседлала Атиллу и одела на него боевую попону. Жеребец, предчувствуя скорую битву, зло храпит и сверкает глазами. На поводьях у него висит Гуруш, и, кажется, это не он ведет скакуна, а тот тащит за собой хилого человечка. Кто не знает, может так подумать, но это неправда. Нет такого силача, что смог бы удержать сейчас Атиллу. В такие минуты перед боем он даже Арету не слушает, и только Гуруш может его хоть немного успокоить и подвести ко мне.

За это время два оруженосца спешно готовят меня к бою. Поверх кольчуги надевают пластинчатый доспех, пристёгивают наплечники и налокотники. Натягивают мне на ноги кольчужные чулки, поверх – наколенники и поножи. Я сам надеваю на голову койф, а на него уже – кованый шлем.

В таком обмундировании даже ходить тяжеловато, но я уже привык и сам, без помощи слуг, запрыгиваю в седло. Поправляю ножны с махайрой, а оруженосцы подают мне треугольный щит и длинное копьё. Привычную булаву сегодня не беру: гетайров в противниках не ожидается, а против пехоты лучше меч и копьё.

Подняв голову, окидываю взглядом готовых к атаке катафрактов. Двести бронированных всадников блестят начищенным железом; за ними выстроились ещё три сотни оруженосцев. Зенон – впереди своих бойцов, а рядом с ним знаменосец и трубач.

Два моих оруженосца тоже уже в седле. У одного из них в руках штандарт с золотым двуглавым орлом, а у другого – алое знамя с таким же, вышитым золотом, символом.

Краем глаза вижу, что Эвмен тоже садится на коня, и слуга подаёт ему копьё.

Непроизвольно морщусь: я предпочёл бы, чтобы он остался в лагере. Желающих помахать мечом у меня и без него хватает, а вот такого премьера и полководца, как Эвмен, я вряд ли где найду. Только вот поди скажи ему об этом – ведь и слушать не станет!

«Приказать, конечно, можно, – на миг задумываюсь, как поступить, – только не поймёт никто. У этих ребят прятаться за спинами не принято, сам же ведь только что восторгался!»

Мысленно махнув рукой – авось все будет хорошо, – резко оборачиваюсь к реке. Там часть мидийцев уже вытеснили с берега, и отчаянная резня идёт по пояс в воде.

Опускаю копьё и, разинув рот, ору во всю силу своих лёгких:

– За мнооой!

Атилла сходу берёт в карьер, а сзади уже накрывает рёв сотен лужёных глоток:

– Алалалала! За царя! За Геракла! Алалалала!

В одно мгновение мир сужается до узкой прорези в шлеме. Летит под копыта песок, линия серо-голубой воды с толпящейся на ней схваткой застилает горизонт.

Фуух! Атилла на всём скаку влетает в воду, и фонтан брызг на миг встаёт передо мной сплошной стеной. Мощный жеребец прет как ледокол, толкая перед собой пенный бурун, и спины мидийцев расступаются перед ним. Мы летим вперёд, пока прямо передо мной не вырастает оскаленная морда и гребень шлема за верхним краем щита.

Воин закрылся, принимая удар на щит, но он уже устал и держит его чуть ниже, чем надо. Мое решение принимается на уровне рефлексов, и острие копья бьет точно под верхнюю кромку щита. Чуть качнувшись, щит пропускает скользящий удар, и прорвавшийся наконечник бьет точно в шлем. Блямс! Башка откидывается назад, как футбольный мяч, а я бросаю копьё и выдёргиваю махайру. Контуженный бедолага ещё не пришёл в себя, а мой меч уже рушится ему на голову.

Гулко звякнул метал о металл, и литая бронза прогнулась под натиском железа. Воин мгновенно пропал под водой, и Атилла ворвался в разорванное звено вражеской шеренги.

– Эх, поберегись! – Азартно ору во весь голос по-русски и крушу ближайшие головы направо и налево.

Звяк! Ударило копьё в правый бок, но панцирь держит скользящий удар. Звяк! Чей-то меч саданул меня по ноге, но, не чувствуя боли, я бросаю Атиллу вперёд. Рядом уже ворвавшиеся внутрь строя телохранители, и прорыв растёт на глазах.

Будь это на земле, то фаланга, наверняка, сдержала бы удар, но по колено в воде уже уставшая пехота двигается слишком медленно, и стальной клин катафрактов сминает её, как каток. Буквально несколько секунд – и, прорвав строй насквозь, я вылетаю на берег. Вижу впереди бегущие спины, и Атилла настигает их в несколько скачков. Удары моего меча без всякого сопротивления укладывают их на песок, и тогда я позволяю себе на миг обернуться.

Стальной клин катафрактов пробил брешь в фаланге, и вслед за ними туда уже ворвались отряды оставшихся сатрапов. С каждым мгновением прорыв всё увеличивается, и задним шеренгам фалангитов нечем противостоять ворвавшейся коннице. Их длинные, смертоносные сарисы абсолютно бесполезны в ближнем бою, и панический ужас всё больше и больше охватывает войско Антигона.

«Это победа!» – радостно мелькает у меня в голове, и, словно в подтверждение этого, я вижу, как из облака пыли на горизонте начинает проявляться линия несущихся всадников.

– А вот и Экзарм! – С довольной иронией выдыхаю я. – Как раз вовремя, прямо к шапочному разбору поспел!

Глава 5

Сатрапия Сирия, город Халман (Алеппо), 18 декабря 315 года до н.э.

Прямо перед городскими воротами города Халман, чуть в стороне от Вавилонского тракта, сложен погребальный костер. На верхнем венце этой траурной поленницы лежат два тела, полностью завернутые в саван. Их лиц сейчас разглядеть невозможно, но я точно знаю, что это Антигон и его младший сын Филипп.

Я сам приказал похоронить их со всеми подобающими их рангу почестями, хотя Эней не советовал мне этого делать.

– Антигон ведь не просто воевал против тебя, Геракл, – убедительно внушал мне грек, – он пошел против своего законного царя! Значит, он изменник, а тела изменников скармливают свиньям, а не хоронят как героев.

Мой друг был абсолютно прав, но после тяжелейшей битвы мне хотелось быть великодушным. Тем более что как человек и полководец Антигон повел себя очень достойно. Он лично возглавил последнюю атаку, надеясь остановить прорыв катафрактов, и погиб в бою вместе со своим младшим сыном. Кто, конкретно, их убил, выяснить так и не удалось, потому как последние минуты боя проходили в круговерти и сутолоке просто безумной сечи.

Когда клин бронированной конницы ворвался в лагерь противника, то там такое месилово началось, что даже вспоминать не хочется. Рубили, топтали конями всех, кто стоял на ногах и держал оружие, так что не до разбора было, кто там есть кто. Антигона вместе с сыном уже позже вытащили из-под груды мертвых тел, и никто из моих бойцов не взял на себя ответственность за их смерть.

Да я особо и не разбирался. Раз судьба выбрала такой исход, то для меня даже проще. Ведь попади Антигон в плен, пришлось бы его судить и приговаривать к смертной казни, а мне еще отрубленные головы аргираспидов до сих пор снятся.

В общем, не буду скрывать, я рад, что так обернулось. Антигона больше нет, и слава богу! Одной проблемой меньше, а руки мои чисты! Погиб Антигон не безоружным, не убитым исподтишка, а в честном бою, значит, ко мне претензий никаких! Филипп тоже был не дитем малым, всего на год младше меня. Сражались честно и погибли с оружием в руках, как и подобает воинам. Если бы и старший сын Деметрий тоже лежал с ними, то совсем было бы складно, но, к несчастью, тому удалось уйти.

Я с Экзарма, конечно, спросил:

– Как так вышло, что ты Деметрия упустил?

– Ты понимаешь, – чувствуя вину, тот сразу занервничал, – кричу, значит, Полисфену: «Давай обходи их с севера и к реке прижимай, чтоб не ушел никто!» А ентот, ну Деметрий твой, словно почуял, что капкан захлопнется счас. Бросил против Полисфеновских парфян своих гетайров, а сам, гад, с двумя десятками – наутек. Пока евоных гетайров порубили всех, его уж и след простыл! Моя вина, признаю! Наказывай, царь, оплошал!

Наказывать Экзарма я не стал. А за что⁈ Война есть война, тут всяко бывает, всего не предусмотришь. Враг тоже с головой дружит. Тем более что победили же, а победителей, как говорится, не судят. Я даже Клита с Бореем и тетрарха Фасия простил. Хотя их-то за разгильдяйство в дозоре и несвоевременное донесение о случившемся как минимум разжаловать следовало, но, как я уже сказал, победа все грехи списывает. Так, лишь на словах, им выволочку устроил да пристрожил, что ежели еще хоть раз…!

Да и как своих наказывать, когда я врагу полную амнистию выписал. Всех, кто сложил оружие на поле битвы или в лагере Антигона, всех пощадили, ну а тех, кто предпочел биться до конца, – их вон в одну братскую могилу кидают. Сеча была злая, особенно в лагере. Там, скорее всего, всех порубили бы, уж больно озлобились мои, но я не позволил. Незачем людским ресурсом разбрасываться. Всем, кто сдался, в скором времени будет предложено присягнуть мне на верность, и они будут включены в состав моего войска.

Кто-то может спросить, зачем мне такая огромная армия, ведь и ту, что уже есть, прокормить нелегко? Им я отвечу, что слишком больших армий не бывает – это раз, и дело профессиональному воину всегда найдется – это два. Тем более что в эти непростые времена надо постоянно держать в уме непреложную истину – если какие-то воины не сражаются за тебя, то в скором времени они обязательно будут сражаться против! Уж больно много нынче желающих повоевать, опытные бойцы нарасхват.

Возвращаясь к словам Энея о похоронах Антигона, честно скажу, зародили они у меня зерно сомнения.

«Скормить свиньям – конечно, перебор, но может, и правда, закопать Антигона с сынком где-нибудь по-тихому, без помпы!» – все чаще стал приходить в голову подобный вариант, но неожиданно совершенно противоположную точку зрения высказали Патрокл с Эвменом.

– Антигона армия уважала, – задумчиво протянул Патрокл, а Эвмен поддержал:

– Одноглазый хоть и склочным был человеком, но честным, в царскую казну никогда лапу не запускал, а ведь во времена Восточного похода через него все снабжение Великой армии шло.

Подумав с минуту, он добавил еще:

– Да и вообще, войску нравятся пышные похороны. Такие торжества придают воинам уверенности, что их тоже когда-нибудь похоронят достойно, а не бросят на поживу зверью.

И те и другие доводы были убедительны, но слова Эвмена про уверенность оказались решающими. Я ведь тоже смертен и, если что, хочу, чтобы и меня похоронили с достоинством. Так что я решил придерживаться краеугольного принципа – как ты к людям, так и они к тебе!

Сейчас, стоя примерно в тридцати шагах от погребальной поленницы, я вижу, что приготовления закончены, и воин с факелом в руках замер в ожидании команды. Даю отмашку, и тот запаливает костер с разных сторон. Пропитанные смолой дрова вспыхивают мгновенно, и почти сразу в воздухе повисает тошнотворный запах горелой плоти.

Несколько секунд щурюсь на яркое пламя, а затем отвожу взгляд в сторону. Там, чуть левее, рабы уже заканчивают насыпать курган над братской могилой моих воинов. На этом кургане я приказал поставить стелу с высеченными именами всех ста восьмидесяти семи человек, что лежат в этой земле.

Почему я не устроил своим воинам такую же кремацию, как и Антигону? Тут причина вполне объективная. Полностью сжечь человеческое тело непросто: только для двух тел понадобилась поленница аж кубов на шесть, а чтобы сжечь сто восемьдесят семь тел, нужен целый лес дров. Тут, банально, столько нет. Пройдет не один месяц, прежде чем удастся завести необходимое количество; к этому времени тела уже, попросту, сгниют.

Так что пришлось обходиться без костров, но и без кремации я сумел устроить так, чтобы павшие герои получили все заслуженные ими почести. Их начали хоронить сегодня с рассветом. В центре большого поля уже с ночи была выкопана большая могила, а с первыми лучами солнца вокруг нее, огромным прямоугольником, выстроились все подразделения моей армии.

Квадрат за квадратом, подняв к небу длинные сарисы, стояли синтагмы фалангитов и тяжелой пехоты. Конница в полном боевом снаряжении замерла плотными шеренгами с другой стороны, а багрово-красный рассвет лишь придавал этой минуте еще большей торжественности. Затем, разрывая утренний воздух с отчаянным надрывом, завыли трубы, и под их траурный плач начали выносить тела.

Прежде чем опускать их в могилу, жрецы положили на веки каждому воину по оболу, чтобы было чем расплатиться с Хароном за переправу.

Когда жрецы закончили погребальный ритуал, я произнес речь. Коротко и без пафоса поблагодарил погибших за ратный подвиг, пожелал их душам безмятежного спокойствия в царстве Аида. Пообещал позаботиться об их семьях, а затем, уже обращаясь к живым, поклялся, что ни один из моих воинов никогда не останется на поле боя без должного погребения.

Войско встретило мои слова дружным ревом «слава царю Гераклу», и лишь после этого я дал сигнал закапывать. Почти две сотни рабов быстро взялись за дело и, засыпав могилу, принялись насыпать курган сверху. Землю брали здесь же, недалеко, поэтому работа шла споро, но ждать все равно не стали, и уже Эвмен обратился к войску с призывом отдать должное врагам, что храбро сражались на поле боя.

Костер для Антигона с сыном и могилу для их воинов приготовили на этом же поле, но чуть в стороне, и теперь вот я вместе со всем войском стою и жду, пока прогорит костер. В это же время рабы опускают в соседнюю могилу две тысячи пятьдесят три мертвых тела, что еще вчера стояли во вражеском строю.

Жар большого костра ощущается даже на расстоянии, и вскоре под громкий треск развалилась поленница, смешав пепел сгоревших тел с золой костра. Еще примерно через полчаса от костра остались только раскаленные угли.

В полной тишине останки Антигона и его сына перенесли в братскую могилу к их мертвым воинам.

– Пусть покоятся с миром! – объявляю громко, так чтобы меня слышало все войско. – Я прощаю их и надеюсь, что Аид также примет их мятущиеся души!

Я замолчал, и по сигналу Эвмена рабы начали шустро работать лопатами. Всего несколько минут, и могила уже закопана. Никакого надгробия и тем более кургана: ровное поле, отличающееся от прочей равнины лишь свежевскопанной землей.

Едва рабы закончили утаптывать землю, я вновь обращаюсь к войску.

– Это, – взмахом руки показываю на курган и стелу на его вершине, – удел тех, кто погиб за своего царя! Поименная и беспримерная слава в веках! Благодарная память потомков на тысячи лет! А это, – моя рука указала на ровную утоптанную землю на другой могиле, – участь наших врагов! Безвестная и безымянная гибель. Имена, которые никто и никогда не вспомнит! Пусть все, кто решится поднять оружие против нас, знают об этом! Мы не держим зла на мертвых, но беспощадны к живым врагам!

Прокричав это в тысячи нацеленных на меня глаз и получив в ответ очередной рев – «слава царю Гераклу!», я разворачиваюсь и иду прямо сквозь стоящую за мной свиту. Люди расступаются передо мной, а я шагаю, сохраняя степенную торжественность. Взгляд невольно отмечает проплывающие мимо лица: Эвмен, Эней, Патрокл, Экзарм; за ними пошли таксиархи и гиппархи. В глазах умудренных жизнью ветеранов я читаю полное согласие и глубокое уважение, а у молодых командиров конницы – откровенный восторг и фанатичное почитание.

За моими полководцами стоят те, кто еще недавно командовали вражеским войском, а сейчас покаялись и присягнули мне. У этих за маской смирения я вижу скрытую настороженность и затаившийся страх.

«Ничего, перемелется – мука будет!» – усмехнувшись про себя, иду дальше и вижу среди толпящейся городской верхушки лица Неарха и Дионисия.

Их обоих взяли в плен во время штурма лагеря и привели ко мне. Я приказал их отпустить, сказав, что не держу на них зла, и они вольны в своем решении – присоединиться ко мне или покинуть лагерь в любое время. То, что они оба еще здесь, немного удивительно, но радует, поскольку у меня появилась мысль, как можно их использовать.

Остановившись перед Неархом, я задерживаю свой взгляд на его лице. Старый наварх не отводит глаз, но старается, чтобы в них не читался вызов. Пару мгновений я держу его под прицелом, а потом говорю:

– К полудню зайди ко мне, поговорим. – Сделав шаг и словно бы неожиданно вспомнив, оборачиваюсь к афинянину. – А тебя, Дионисий, я жду к вечеру.

* * *

Лёгкий ветерок колеблет полог шатра, но внутри всё равно душно. Откинувшись на спинку кресла, я смотрю на сидящего напротив Неарха. Ему всего сорок семь лет, но выглядит он намного старше. Полностью седые волосы, глубокие морщины – видно, что жизнь сильно потрепала его. Как бывший капитан, могу добавить, что жизнь на корабле вообще не способствует здоровью и долголетию.

Неарх явно чувствует себя не в своей тарелке. Во-первых, как и всем греко-македонянам, сидячая поза ему некомфортна. В его понимании, на приёме у царя надо стоять, а на званом обеде у друга – возлежать. А здесь он кто? Непонимание ситуации для него ещё хуже, чем неудобное кресло, поэтому он и выглядит так, словно метафора «кол проглотил» писалась именно с него. Спина прямая, подбородок вскинут, и в каждой мышце чувствуется нервное напряжение.

Его взвинченное состояние мне понятно, и кресло, пожалуй, тут ни при чём. Главная причина кроется в том, что сейчас он сидит напротив того, в ком упорно не желал признавать своего законного царя. И хотя я, вроде бы, уже простил и даже отпустил его, он всё равно до конца не уверен. А вдруг это игра? Вдруг я решил поиздеваться над жертвой – дать ей сначала иллюзию свободы, а потом безжалостно прикончить.