Текст книги "Бастард Александра 3 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Емельянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Становилось понятно, что если нельзя идти уже проторенным путем, то надо придумывать что-то свое и радикально новое. Ломал я голову долго, и в конце концов на помощь мне пришло мое спортивное детство. В школьные годы я занимался академической греблей, и как там все устроено, знал не понаслышке. Кто не знает, скажу: в академической байдарке сиденье гребца двигается на полозьях, что позволяет вложить в гребок не только силу рук и спины, но и пружину ног.

«А что, если применить такую же систему гребли на нынешних кораблях?» – спросил я самого себя и тут же набросал примерную схему.

Получилось, что движущаяся на роликах банка (сидение), увеличивающая мощь и размах гребка, в свою очередь уменьшает количество гребцов на одну и ту же длину судна примерно в полтора раза. Длина же судна ограничивалась прочностью материала; другими словами, при нынешних методах строительства длина более сорока пяти метров грозила тем, что судно попросту сломается посредине.

Тогда я взял максимально возможную длину корабля в сорок пять метров. Такая длина корабля применима даже не для нынешних, широко используемых, триер, а для будущих карфагенских и римских пентер с двадцатью пятью парами гребцов на нижнем ряду. Исходя из этого размера, я и посчитал, сколько поместится вдоль борта гребцов при моем варианте посадки и у нынешней триеры.

«Двум обычным гребцам, сидящим друг за другом, – прикинул я, – потребуется примерно два метра длины, а с подвижным сидением – уже минимум три».

Другими словами, получалось, что один мой гребец должен был перегрести полтора гребца на нынешнем судне в случае наличия на том одного ряда весел, трех гребцов – при двух рядах весел и четырех с половиной – если равняться в скорости с триерой.

Этот расчет несколько охладил мой энтузиазм, но уже после повторного осмотра стоящей в порту триеры я увидел, что в ней на втором и третьем ряду сидит на пять гребцов меньше по сравнению с нижним рядом. Это немного меняло мои расчеты. Пересчитав все по новой, я получил, что теперь на одного моего гребца приходилось уже чуть больше трех с половиной.

В академической байдарке гребец работает не только руками и корпусом, но и толчком ног, что делает его гребок в разы мощнее. Я не был уверен, во сколько раз, а выяснить это можно было только опытным путем. До опытов было еще далеко, а в теории соотношение один к трем с половиной показалось мне слишком большим. Пришлось задуматься об увеличении количества своих гребцов. Сделать это увеличением рядности в высоту, как это делали мои нынешние современники, не представлялось возможным. С увеличением высоты посадки гребца менялся угол вхождения весла в воду, что сводило все достижения академической гребли к нулю.

И тогда меня осенило. Зачем создавать второй уровень по высоте, когда можно посадить второй ряд на том же уровне, но чуть глубже вовнутрь корпуса. То есть гребец второго ряда будет сидеть, как бы, в промежутке между гребцами первого ряда.

«Уключины весел для гребцов, сидящих у самого борта, вынесем на специальной штанге за борт, – я радостно представил себе картинку, – а у второго ряда она будет крепиться прямо на борту. Тогда гребок у обоих рядов будет одинаковой силы».

Теперь мой расчет показал, что при максимально возможной посадке на триере с обоих бортов могло быть до ста тридцати весел, а у меня же получалось шестьдесят четыре. Это давало коэффициент в два гребца на одного моего. Такое соотношение с учетом того, что мое судно будет значительно легче из-за материалов и меньшего количества гребцов, показалось мне вполне приемлемым.

Споткнувшись, на миг теряю равновесие, и это возвращает меня из воспоминаний в реальность. Финикиец Барекбаал по-прежнему семенит впереди, показывая мне новые ангары для прибывающих с лесопилок досок и бруса.

– Вот, Великий царь, поставили здесь, – тараторит он, – подальше от моря и соленой воды, дабы лес не портился раньше времени.

Я молча киваю и, глядя на встревоженную физиономию финикийца, вспоминаю тот день, когда я впервые положил чертеж своего корабля перед этим человеком.

«Это сейчас он выглядит таким испуганным и угодливым, а тогда была битва почище, чем в долине Габиены!» – мысленно улыбаюсь сравнению, а в памяти всплывает день первой встречи с нанятыми корабелами: финикийцем Барекбаалом и афинянином Иренеоном.

Тогда они оба еще только приехали в Гераклею, и я сразу же вызвал обоих к себе. Положив перед ними чертеж корабля, я спросил, что они о нем думают.

Дабы выдержать независимость оценки, я не сказал им, что это мой набросок, и на лицах обоих корабелов сразу же появилась снисходительная ухмылка. Несколько секунд они рассматривали чертеж, а затем афинянин отреагировал довольно эмоционально:

– Пусть поразит меня своей молнией Зевс Громовержец, но я скажу – это рисовал какой-то невежда! Да простит мне Великий царь резкость суждений. Так корабли не строят!

Прозвучало довольно обидно, но я изначально настраивался на непростой разговор, а потому воспринял такую категоричность спокойно.

– Что не так? – спросил я, сохраняя полнейшую невозмутимость.

– Да все! – все также эмоционально замахал руками Иренеон. – Где киль? С таким плоским днищем корабль сразу же перевернется, а если нет, то им будет невозможно управлять!

– Да! – тут же добавил финикиец. – И гребцов слишком мало, таким количеством большой корабль не разогнать до…

Не дав своему коллеге договорить, опять вклинился афинянин:

– А это что⁈ Зачем двигать сиденья гребцов?

Финикиец неодобрительно посмотрел на него и снова взял слово:

– Корабль слишком узкий, осадка слишком мала, он перевернется сразу же, как сойдет на воду. – Он посмотрел на меня, как учитель на первоклассника, и добавил с поучительной мягкостью: – Великий царь, позволь мне построить тебе корабли, подобные тем, что я строю всю свою жизнь, и у тебя будет самый лучший и самый сильный флот во всей Ойкумене.

Все, что они говорят, могло бы иметь место, если бы я все не просчитал. Поэтому, выслушав их доводы, я ответил им развернуто и безапелляционно:

– Более плоское, чем вы привыкли, и широкое днище позволяет выдержать минимальную осадку в семьдесят дактилос (1.35 м), а чем меньше погружено судно в воду, тем быстрее его можно разогнать и легче поддерживать высокую скорость. Минимальная ширина в триста тридцать пять дактилос (6.5 м) служит тому же. Остойчивость же такому узкому кораблю обеспечит тяжелый дубовый киль с утяжелителем и сосредоточение груза и гребцов в нижней части корабля. Подвижные сиденья и управляемость…

В общем, сказать, что мне удалось их удивить, – это ничего не сказать. Оба были просто в шоке. Настолько, что после моей, навскидку, пятнадцатиминутной лекции у них не нашлось что возразить. Заказчиков они видали разных, но таких, чтобы могли их удивить чем-то новым на их же профессиональной ниве, – никогда.

Дав им еще пару мгновений и не услышав от них ни слова, я обвел своих корабелов жестким взглядом:

– Строим так, как здесь указано, – я ткнул пальцем в свой чертеж, – если появятся вопросы, обращайтесь лично ко мне в любое время дня и ночи.

Глава 22

Сатрапия Кария, город Гераклея Великая, 29 сентября 313 года до н. э

Иду вдоль стапелей, и мой взгляд непроизвольно отмечает, что сегодня верфь непривычно пустынна. Никто не работает, потому как я сам дал всем выходной по случаю царской свадьбы. Я, моя охрана и финикиец Барекбаал, мы единственные, кто в этот час бродит между остовами кораблей, и никто из нас, включая меня самого, не понимает, что мы тут делаем.

Главный судостроитель Барекбаал уже замаялся подобострастно скакать передо мной и просто плетется сзади вместе с Аретой и охраной. Они все держатся на пару шагов позади, словно бы чувствуя исходящую от меня раздраженно-агрессивную ауру. И это действительно так! Недовольство самим собой кипит во мне, словно в котле с закрытой крышкой. Давление в этом котле растет и требует выхода, но куда⁈

«Сейчас бы помесить боксерскую грушу или разбить пару ящиков пустых бутылок!» – мечтательно представляю эти моменты про себя, но понимаю, что и то и другое в нынешних обстоятельствах малореализуемо.

Если не выпустить пар, то крышку котла рано или поздно сорвет. Я это понимаю, и мне не хочется компенсировать неудовлетворенность самим собой за счет других людей. Спасительный рецепт в таких случаях только один – исцеляющая терапия одиночества.

«Надо сваливать отсюда! – мысленно пытаюсь разогнать собственный мрачный настрой. – Видно же, работа идет! Мастера грамотные, делают все правильно, так что не порти людям праздник!»

Пока я веду эти беседы с самим собой, мы идем в полной тишине, нарушаемой лишь шуршанием подошв на песке и натужным сопением финикийца. До конца верфи остается пройти совсем немного, и тут мой взгляд цепляется за неоднородность цвета одного из шпангоутов на последнем корабле.

Подхожу ближе и рассматриваю структуру дерева вплотную. Почти все шпангоуты и килевой брус имеют неравномерную цветность, а спиленные торцы темнее, чем плоскость изделий.

Это первый признак плохой просушки древесины, и я поднимаю вопросительный взгляд на финикийца.

– Это что за херня такая⁈

Барекбаал испуганно вздрагивает, но тут же ударяется в полное отрицалово.

– Не понимаю, что так разгневало Великого царя?

«Может, я дурак и путаю что⁈» – Не тороплюсь бросаться обвинениями и проверяю еще. Провожу руками по поверхности шпангоута: и более темные места на ощупь явно холодней. На всякий случай проверяю еще раз.

Вскинув взгляд на Арету, обращаюсь резко и коротко:

– Бумагу!

Та всегда возит с собой несколько листов – мало ли, когда царю может понадобиться. Вытащив из кожаного тубуса, моя телохранительница подает мне скрученный в рулон лист.

Отрываю от него небольшой кусочек и прикладываю к темному срезу. Плотно вдавив его в дерево, держу с полминуты, а затем поднимаю. Бумага довольно толстая и не пропиталась насквозь, но на обратной стороне явно следы влаги.

Тычу листок в нос финикийцу:

– Все еще не понимаешь⁈

Тот, выпучив от ужаса глаза, начинает пятиться от меня, но куда там – крышку котла уже сорвало. Жесткий удар в челюсть сшибает корабела на землю, и носок моего сапога впечатывается ему в ребра:

– Не понимаешь, сволочь! Не понимаешь…!

Несколько секунд я бью финикийца ногами, а тот изворачивается как червяк и орет:

– Помилуй, Великий царь! Помилуй! Его же последним будут обшивать, досохнет еще!

В оправдании финикийца есть определенный смысл – эта проскользнувшая мысль мгновенно охлаждает мою ярость.

«Ну-ка успокойся, немедленно! – рявкаю на самого себя. – Ты что, как зверь сорвался! Власть опьянила? Вседозволенность? Перестань вести себя как безумный самодур!»

Кроткий втык от своего второго я, на удивление, приводит меня в чувство. Отступив на шаг от лежащего Барекбаала, бросаю взгляд на Арету:

– Подними его!

Та рывком ставит финикийца на ноги, одновременно спрашивая:

– Куда его, в яму?

Отрицательно мотнув головой, вновь подхожу к корабельному мастеру. В мозгах уже все прояснилось, ярость после короткой вспышки отступила, и на смену ей вернулась обычная трезвость мышления.

«Если финикийца посадить, то афинянин останется один. Один не справится! Строительство если не встанет, то сильно замедлится. Хорошего кораблестроителя на замену найти нынче трудно, а Барекбаал, как бы там ни было, дело свое знает. Даже в том, что он сделал, большой вины нет. Тут в обычной практике использовать для строительства остова судна не просушенное до конца дерево, мол, главное, чтобы доски обшивки были сухие, а остов досохнет в процессе. Я эту порочную практику у себя на верфи запретил, но, видать, не до всех дошло».

Я уже совсем остыл и осознаю, что проступок финикийца требует наказания, но сажать его, а уж тем более казнить, не в моих интересах. Поэтому нахожу другой выход.

Мой палец тычет Барекбаала в грудь:

– Даю тебе две недели, чтобы всё исправить. Заменишь все недосушенные части корпуса на сухие!

Финикиец яростно кивает головой:

– Да, да, мой царь! Всё сделаю, Великий царь, не изволь беспокоиться!

Вижу, как ужас в глазах Барекбаала вновь сменяется привычной для него подобострастной поволокой, и довершаю свой приговор:

– Всё сделаешь за свой счёт!

Лицо Барекбаала искажается настоящей мукой, ибо для финикийца смириться с потерей денег потруднее, чем с потерей жизни.

Глядя на него в этот момент, не могу удержаться от ироничной усмешки.

«Ты глянь! Да он так не страдал, когда я его ногами месил! Вот же сквалыга!»

Дабы в прожжённой финикийской голове не завелись неправильные мысли, жёстко добавляю:

– Уложишься в срок, так уж и быть – прощу, а нет – пеняй на себя!

Сказав, подаю знак Арете, мол, отпусти его, и, развернувшись, быстро шагаю к коновязи. Арета догоняет меня, когда я уже вставляю ногу в стремя.

Запрыгиваю в седло и, обернувшись, бросаю ей коротко и безапелляционно:

– Возвращайтесь в лагерь. За мной не ездить! Один хочу побыть!

– Да как же…! – начинает было она, но мой ледяной взгляд останавливает её на полуслове.

Все знают, в такие минуты со мной лучше не спорить, и Арета – как никто. Она покорно склоняет голову, а я тыкаю Софоса пятками в бока.

Мой мудрый и не любящий резких движений конь, словно почувствовав моё настроение, тут же срывается с места в галоп. Взбивая морскую пену, он мчится по самой кромке воды, а впереди стелется длинная линия морского побережья, на которой простор песчаных пляжей изредка нарушается пологими, поросшими лесом нагорьями.

В ореоле фонтана искрящихся брызг я несусь по жёлтой полосе песка, и солнце ослепляюще бьёт прямо в глаза. Пляж резко обрывается каменным языком, уходящим в море, но Софос безукоризненно находит ведущую вверх тропу. И вот уже грохот лошадиных копыт дробится среди кривых средиземноморских сосен.

Пригнувшись к самой гриве, дабы случайная ветка не вышибла меня из седла, я наслаждаюсь рискованной скачкой. Стволы деревьев проносятся в каких-нибудь сантиметрах от моих колен, и я чувствую, как несущийся по венам адреналин выгоняет из меня нездоровую хандру.

Тропа уже пошла вниз, и мы вновь вылетаем на пляж. Солнце и сверкающее море встречают нас как добрых друзей, и я ору во всё горло:

– Эээээй!

Почти тут же, нарушая бьющую во мне эйфорию, я вижу стоящую вдали оседланную лошадь. Всадника не видно, и у меня сразу же тревожно забилось сердце – засада⁈ Пока ничего опасного не произошло, но внутри меня уже заработало выработанное ещё с капитанских времён правило – всегда считай себя ближе к опасности! Жизнь здесь лишь подтвердила его правильность, и я придерживаю коня, а рука автоматически ложится на рукоять меча.

Софос переходит на шаг, а мой взгляд, не найдя опасности на берегу, перемещается на морскую гладь. Вот теперь я вижу всадника, вернее всадницу. Она стоит по пояс в воде, и её длинные волосы развиваются на ветру.

– Что это она делает? – невольно задаюсь вопросом, поскольку в этом веке женщина в море – это нечто необычное.

Тут люди, прожившие всю жизнь у берега моря, спокойно могут не уметь плавать. Лезть в воду ради развлечения для них вещь непонятная, да и само море несёт в себе немалую угрозу. Это в двадцать первом веке человечество практически вытеснило акул из Средиземного моря, выловив или уничтожив в нём всю ту живность, которой они питаются. В конце же четвёртого века до нашей эры их тут ещё столько, что заходить в воду на побережье Восточного Средиземноморья крайне небезопасно.

Пока я раздумывал, женщина заметила меня и резко двинулась на глубину. То, что она собирается сделать, уже не вызывает сомнений. Может быть, по тому, как она идёт, а может, от исходящей от неё безысходности, но я абсолютно убеждён – незнакомка собирается покончить с жизнью.

Тыкаю пятками Софоса, и он вновь переходит в галоп.

– Эй! – кричу я во весь голос. – Подожди! Давай поговорим!

Наверное, несколько минут бешеной скачки духовно вернули меня в прошлое, или, точнее, в мою прошлую жизнь, где человеческая жизнь имела значение. На какой-то миг моя память просто вычеркнула тот факт, что я царь огромной страны, распоряжающийся тысячами жизней, и минутный порыв заставил меня броситься на помощь.

Не думая и не оценивая больше возможность ловушки, я вдруг поступил так, как сделал бы в прошлой жизни и никогда в этой – увидев постороннего человека в беде, я рванулся его спасать.

Слетев с седла, бросаю взгляд на то место, где только что скрылась голова женщины. На вскидку шагов десять-пятнадцать, не больше. Сходу бросаюсь в воду, на бегу отстегивая пояс с мечом, но не успевая стащить с ног сапоги.

Вода уже по пояс, и я ныряю. Вижу в прозрачной воде медленно уходящее на дно тело. Тут довольно глубоко, и надо бы ускорить своё движение вниз, но, к моему удивлению, вместо ожидаемых действий отличного пловца, каким я являюсь, мои движения напоминают судорожное барахтанье ребёнка, не умеющего плавать.

«Твою ж мать! – обжигает мгновенное понимание. – Это в прошлой жизни я был прекрасным пловцом, а в этой Геракл глубже колена в воду не заходил!»

Получается так, что плавать умеет только моё сознание, а вот тело не имеет даже малейших навыков. Наверное, в другой обстановке сознание довольно быстро исправило бы этот дисбаланс, но в этой экстремальной обстановке я попросту иду на дно. Вопрос уже не стоит о спасении кого-то другого – тут как бы самому выбраться на поверхность.

«Спокойно, главное спокойно! – всеми силами пытаюсь не позволить панике взять верх. – Просто расслабься! Позволь инстинктам действовать самим. Всем управляет мозг и нейронные связи, просто не мешай им!»

Это проще сказать, чем сделать. Кто никогда не тонул, тот не поймёт. Мои руки и ноги совершают тысячи бессмысленных и бесполезных движений, растрачивая силы и остатки воздуха, но ни йоту не поднимая меня к поверхности. Набравшие воды сапоги изрядно потяжелели и, как гири, тянут меня на дно.

Невероятным усилием воли мне удается подавить панику и перестать барахтаться, словно бестолковый щенок.

«Молодец! Теперь, давай вверх!» – мои движения уже осмысленны и напоминают меня прежнего, но им не хватает силы. В легких нет кислорода! Его отсутствие разрывает грудную клетку, а углекислый газ тушит мозг и наполняет движения ватой. Я еще борюсь, но чувствую, что медленно иду ко дну, и в этот момент я вижу протянутую руку. Чье-то лицо в ореоле распущенных волос, но это все не важно, – главное рука, и в последнем рывке я хватаюсь за нее.

Меня тянут наверх, я дрыгаю ногами и медленно-медленно, но все же поднимаюсь вверх, к светящему сквозь прозрачную толщу солнцу. В легких уже нет воздуха, сознание гаснет, но в этот миг пленка воды над моей головой разрывается, и живительный воздух обрушивается безумной, опьяняющей волной. Разинутый рот жадно хватает такой сладкий, дурманящий воздух и не может надышаться.

Еще несколько мгновений этого наркотического беспамятства, и я уже начинаю понимать, что спокойно держусь на воде. Сам! Мои движения ровные и почти уверенные.

В этот момент я слышу из-за спины:

– Давай к берегу, я помогу!

Этот голос мне смутно знаком, но сейчас мое сознание еще не способно заостряться на таких мелочах. Пока оно зациклено только на одном:

«Сначала надо почувствовать под ногами твердую землю, а потом уже будем разбираться, кто и зачем!»

Не отвечая неизвестному голосу, медленно гребу к берегу. Он, вон, совсем рядом, но и глубина начинается в шаге от желто-золотистой кромки. Еще пара гребков, и вот она – земля-матушка под ногами! Счастливый, выкарабкиваюсь на берег и обессиленно вытягиваюсь на песке.

«Выбрался-таки, сукин сын! – стучит в сознании вместе с пульсирующей в висках кровью. – Вот же я идиот! Ведь сколько раз слышал – не делай людям добра, и тебе не придется жалеть об этом!»

Переворачиваюсь на спину и с идиотски-счастливым выражением пялюсь на голубое небо.

«Вот оно, счастье! Не побывав на пороге смерти, никогда не поймешь, в чем оно. А оно вот, совсем рядом! – лежу в состоянии блаженной нирваны, пока в голове не щелкает. – Стоп! А где же моя спасительница?»

Приподнимаюсь и вижу сидящую в шаге от меня девушку, вернее, ее обтянутую мокрым платьем спину, длинные мокрые волосы и торчащие лопатки. По вздрагиванию плеч и доносящимся всхлипываниям я понимаю, что моя спасительница плачет.

– Эй! Ты чего⁈ Ведь всё же хорошо закончилось! – пытаюсь подбодрить её своей уверенной интонацией, но из воспалённого горла вырывается лишь какой-то хрипящий надрыв.

Девушка никак не реагирует на мои слова, и я решаюсь-таки встать. Первая же попытка говорит мне, что я сильно переоценил свои силы. Ватные ноги отказываются подчиняться, вновь опуская меня на четвереньки.

На вторую попытку у меня нет сил, и я просто ползу к рыдающей девушке на коленях.

– Эй, ты чего! Не плачь! – моя рука касается её плеча, и тут она резко оборачивается. – Да будь ты проклят, бастард поганый! Будь ты…! – в её тёмно-синих глазах полыхнула бешеная ярость. – Всю жизнь мне изломал, гадёныш, а теперь даже умереть спокойно не дал! Пропади ты…!

Вздрогнув от неожиданности, отшатываюсь от бьющей через край ненависти. Теперь я узнаю её. В этот миг дочь Антигона напомнила мне саму же себя в тот день, когда она хотела меня убить.

Девушка продолжает орать и крыть меня по-всякому, но я понимаю, что у неё просто постстрессовая истерика. Её сотрясают рыдания, а по лицу рекой льются слёзы.

– Чтоб ты сдох, персидский выродок! – кривя от ярости рот, она кричит мне прямо в лицо. – Зачем я тебя спасла⁈ Зачем⁈

Зарыдав навзрыд, Далина рухнула лицом в песок, и её тело задергалось в истерических конвульсиях.

«Да уж, ситуация! – остолбенев от неожиданности, растерянно сажусь на задницу. – И что ж теперь делать?»

Несколько секунд слушаю глухие рыдания и пробую успокоить девушку:

– Ну, не реви! Чего уж… – моя рука мягко легла на её плечо. – На всё воля Олимпийских богов. Значит…

Не успеваю закончить, как девчонка резко сбрасывает мою руку.

– Не смей меня трогать! – она вздёргивается, полоснув по мне яростным взглядом. – Чего ты вообще сюда припёрся⁈

Её крик непроизвольно отщёлкивает мою память на несколько кадров назад, к истокам всей этой идиотской истории.

– Так, погоди-ка… Точно! Ты же топиться собиралась!

– А тебе какое дело⁈ – вновь взъярилась Далина. – Ты чего лезешь не в своё дело⁈

Все мои мягкие попытки её успокоить оканчиваются ничем, но я уже окончательно пришёл в себя, и моё прошлое, богатое на общение с людьми в стрессовой ситуации, говорит: нельзя потакать и успокаивать истерику – от этого она только сильнее разгорается. Такой пожар можно тушить только встречным палом.

Поэтому отвечаю ей жёстко, но не грубо:

– А ну не ори! Я к тебе не лезу, но и сдохнуть зазря не дам! С какого перепугу ты топиться полезла?

– Не твоё дело! – вновь огрызнулась она, но уже не так уверенно, и я продолжаю давить.

– А если бы меня здесь не оказалось! Мне следить за тобой некогда, и спасать тебя я тоже не нанимался.

Тут её губы растягиваются в саркастической усмешке:

– Тоже мне спасатель! Плавать сначала научись.

Это верно. Тут я слегка не туда завернул, ведь это она меня вытащила, а не наоборот. Выходить из таких положений у меня тоже есть опыт, и потому быстро «перетасовываю колоду» и возвращаюсь к первоначальному вопросу:

– Умею я плавать или нет, сейчас не важно. Не об этом речь! Ты лучше скажи, зачем в воду полезла. Молодая, умная, красивая! Тебе ещё жить да жить, а ты – топиться. Зачем⁈

Я ещё не закончил, а ярость и злость на лице девушки уже сменились апатией и усталостью.

– Лучше уж сдохнуть, чем так жить! – выдохнула она с какой-то безысходностью и закатила глаза к небу.

Мне девицу немного жалко, но жаловаться ей, вроде бы, не на что. Если бы не стрессовая ситуация и не слёзы, то я бы ей ответил:

«Ты не сетовать на судьбу, а радоваться должна и небеса благодарить за мою доброту! Тебя не казнили, не отдали солдатне на забаву, даже не продали в рабство, а ведь ты, так-то, убить царя пыталась. Я же тебя не просто простил, а, вон, даже во „фрейлины“ к царице пристроил, а ведь для тысяч высокородных девиц твоё место – несбыточная мечта».

Во взгляде Далины в этот момент появилась какая-то фанатичная упёртость.

– Всё равно! Не утопилась, так повешусь, но замуж за него не пойду.

– За него – это за кого? – пытаюсь за внешним спокойствием скрыть мгновенно вспыхнувшее раздражение: кто это лезет не в своё дело!

Девушка тоже подуспокоилась, и истерика у неё перешла в фазу агрессивного сарказма:

– Не прикидывайся! А то, ты не знаешь⁈

«Пожалуй, тут она права. – нахожу, что её недоверие вполне обосновано. – Действительно, трудно поверить, что кто-то решил разыграть такую карту, как дочь Антигона, без моего ведома».

Теперь, кроме затаённого раздражения, появился ещё и интерес.

«Кто-то по недомыслию лезет мне поперёк, или это осмысленная игра с ещё не понятным мне интересом?»