Текст книги "Бастард Александра 3 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Емельянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Финикийцы с тревогой косятся на разглядывающую их публику; такого скопления народу они не ожидали и, явно, предпочли бы более кулуарную обстановку. Греко-македонская знать же, наоборот, пялится на них без стеснения, но и без особого интереса. Сегодня тяжелые расшитые одежды и напомаженные завитые бороды азиатов уже не впечатляют ни греков, ни македонян. За те два десятилетия почти непрекращающейся войны в Азии они уже сами стали на них похожи.

В пяти шагах от трона финикийцы опустились на колени и стояли так, уткнувшись лбами в ковер, до тех пор, пока я не разрешил им подняться. После этого я провел рукой в сторону председателя суда: мол, передаю вам бразды правления, можете начинать.

Верховный дикаст (судья) Феодорис в свою очередь перевел взгляд на секретаря, и тот немедля ударил в гонг.

Дзееень! Пронесся под сводами шатра звонкий звук, призывая всех к молчанию, а после этого раздался хорошо поставленный голос прокурора:

– Великий царь, – склонив голову, он повернулся в мою сторону, – многоуважаемый суд! Я, государственный прокурор, предъявляю обвинение банкирскому дому Гамилькара из Сидона во враждебных действиях против Великого царя Геракла и требую за это преступление для них смертной казни в соответствии со статьей тридцать первой Царского судебника.

Услышав обвинение, финикийский банкир побледнел и бросил быстрый взгляд на своих жрецов. Те начали тут же активно перешептываться, но, опередив их, слово взял прикрепленный к ним логограф (адвокат).

– Многоуважаемый суд, государственный прокурор, явно, торопится обвинить этих уважаемых людей, – тут он театрально обвел рукой финикийцев, – ибо обвинение его не соответствует действительности и никогда сии уважаемые граждане города Сидона не желали зла Великому царю Гераклу.

Магон, Абибаал Нильхамар и два других жреца дружно, поддакивающе закивали, а прокурор уже вызвал первого свидетеля.

Такую вот судебную систему – с обвинением прокурора, адвокатской защитой и судебным решением – я насаждаю уже больше трех лет, но пока она существует только в моих мечтах и при моем дворе. Я не витаю в эмпиреях и отлично знаю, что чем дальше от трона, тем менее суд похож на то, что сейчас здесь происходит.

Все эти годы дело всячески тормозилось как местными властителями, не желающими умаления своей власти, так и устойчивым менталитетом Азии, где все привыкли к тому, что суд – это прерогатива сатрапов, и относились с недоверием к любым новшествам.

Внедрение перемен пошло поживее лишь два года назад, после победы над Антигоном, когда под мой контроль попали греческие города Малой Азии. Там я смог найти куда большее количество грамотных людей и судебную систему, хотя бы отдаленно напоминающую ту, что я хочу укоренить в своем царстве. С занятием Фригии, Лидии и Карии я уже смог назначать на должность не просто лояльных мне чиновников, а выбирать более толковых и понимающих задачу, что я ставлю перед ними.

Сейчас в этом зале представлены лучшие кадры из тех, что я отобрал за последнее время. Не только прокурор и судьи, но и логограф (адвокат). Я хочу, чтобы этот процесс прошел безукоризненно и никто не мог упрекнуть меня в том, что здесь играют нечестно.

С интересом смотрю в зал, где по очереди дают показания мои воины, бравшие казну Асандра, писцы, что пересчитывали ее. Пока ничто не указывает, что найденное золото хоть как-то можно привязать к Магону, и логограф давит именно на это.

– Почему прокурор обвиняет моего подзащитного? Мало ли в Ойкумене других торговых домов! Любой из них мог дать Асандру золото! – взывает он к судьям и находит у них понимание.

Тут следует сказать, что я не оказывал ни малейшего давления на судей, адвоката и прокурора и даже, наоборот, требовал от них полной беспристрастности и тщательного соблюдения всех процедур. Почему? Да потому что я понимаю – любое заседание, а тем более такое крупное, как сегодняшнее, ложится в основу всей будущей судебной системы. С него в будущем будут брать пример, а еще я абсолютно уверен в успехе и хочу, чтобы все выглядело безупречно.

Далее свидетелями обвинения пошли мелкие чиновники Асандра, что слышали, будто золото их господину доставили финикийцы. Их показания логограф тут же разнес в пух и прах, отнеся все к косвенным уликам, не указывающим именно на Магона.

После этого банкир совсем воспрял духом и, наверное, впервые с того дня, как вступил на землю Гераклеи, поверил, что сможет выйти сухим из воды. Вот тогда прокурор и вызвал свидетелем переводчика Тириама, который не просто принимал золото и видел в лицо Магона, но и переводил его слова.

После его показаний зал угрожающе-возмущённо зашумел, а Магон отчаянно заозирался вокруг, понимая, что ставка на отрицание вины не сыграла и его голова уже почти лежит на плахе.

Судья призвал всех к молчанию и, сурово посмотрев на Магона, напомнил тому, что ложь под присягой – тяжкое преступление. Логограф тут же нагнулся к банкиру и что-то быстро-быстро зашептал ему на ухо.

У меня нет сомнений, в чём тот сейчас убеждает финикийца. Любой более-менее толковый адвокат в такой ситуации посоветует своему подзащитному признаться и попытаться свалить всю вину на заказчика сделки. Что, собственно, и происходит.

Буквально через минуту логограф запросил у судьи слова и объявил, что его подзащитный хочет сделать признание. Зал с интересом затих, а Магон вышел на шаг вперёд.

– Да простит меня Великий царь, ибо не со зла я сделал сие, а под давлением непреодолимой силы. На сей чудовищный проступок толкнул меня могущественный правитель Египта, Птолемей Сотер.

Он выдохнул, переводя дух, и в этот момент застывшую тишину в зале разорвал яростный крик:

– Врёшь, финикийский пёс! Как смеешь ты, ничтожество, возводить напраслину на моего отца!

Банкир тут же сложился в глубоком поклоне, а я перевожу осуждающий взгляд на Эйрену.

– Не подобает царице вести себя подобным образом, – шепчу ей на ухо, но она взрывается еще больше.

– Не подобает мне, дочери своего великого отца, выслушивать оскорбления в его адрес! – Она вскочила с трона и ожгла меня яростным взглядом. – Не подобает тебе, муж мой, позволять оскорблять жену свою, да еще в присутствии стольких людей!

«Не казни, а прощения заслуживают они, ибо не ведают, что творят!» – с ироничным настроем бормочу про себя, а вслух же бросаю Эйрене негромко, но предельно жестко:

– Сядь немедленно и не позорься! Иначе прикажу вывести из зала.

Вместо ответа в меня летит еще одна молния из яростных карих глаз, и, нагнувшись, Эйрена шипит мне в самое ухо:

– Не беспокойся, Великий царь! Я сама уйду!

Гордо вскинув голову и ни на кого не глядя, она бросилась к заднему выходу, ведущему к внутренним переходам.

На мгновение задерживаю взгляд на ее удаляющейся фигуре, а затем вновь поворачиваюсь к залу.

– Итак, Магон, сын Альбукера, что ты хотел поведать нам об участии в этом деле сатрапа Птолемея?

Тот начинает сбивчиво рассказывать о филиале банка в Александрии, которым руководит его брат Хирам. От него он и получил письмо, в котором брат рассказывал о своем визите во дворец Птолемея. Там ему недвусмысленно дали понять, что если торговый дом Гамилькара хочет продолжать свою деятельность в Египте, то он должен оказать Птолемею одну маленькую услугу – передать двенадцать талантов золота Асандру.

Не дожидаясь вопроса прокурора, спрашиваю сам:

– И что, ты передал сатрапу Карии свое золото?

– Да! – сознается банкир, но тут же поправляется. – Но взамен Птолемей положил такое же количество золота в банк Гамилькара в Александрии.

Я удовлетворённо киваю, а логограф тут же пытается выжать из ситуации максимум.

– Была ли у тебя, Магон, или у твоего брата возможность отказаться? – выкрикивает он вопрос, и бледный, как смерть, банкир отчаянно машет головой.

– Нееет! Птолемей грозился в случае отказа казнить моего брата!

Публика гневно зашумела в ответ, но дальнейшее мне уже неинтересно. Какой бы приговор ни вынес суд, финикийскому банкиру я всё равно помилую его своим царским указом. Подрывать финансовую систему Финикии в мои планы не входило, она еще пригодится мне для борьбы с Римом.

На сегодня всё, что хотел, я уже получил. Имя Птолемея произнесено, его участие в заговоре против меня установлено, так что теперь, в любое время, я могу использовать решение суда как казус белли. Единственное, что портит мне настроение, – это поведение Эйрены.

«У этой идиотки хватило ума устроить скандал прилюдно, – со злым раздражением вспоминаю выходку жены, – и теперь, хочу я того или нет, мне придется на неё как-то реагировать».

Глава 25

Сатрапия Кария, город Гераклея Великая, начало октября 313 года до н. э

Судебное заседание только что закончилось. Судьи признали Магона виновным со смягчающими обстоятельствами, но поскольку злоумышление против царя – преступление особой тяжести, то никакие обстоятельства банкиру не помогли. Его приговорили к смертной казни, а банк – к штрафу в пятьдесят талантов золотом.

Наказание суровое, но, как я уже говорил, претворять его в жизнь я не собираюсь.

«Пусть меня хорошенько попросят, – усмехаясь, падаю в кресло и вытягиваю ноги, – не зря же банкир целую команду поддержки с собой притащил».

Едва мне удается расслабиться, как в проеме шатра вновь появляется неугомонная Арета.

– Мой царь, царица-мать желает тебя видеть!

«Господи! Ну, за что⁈» – недовольно бурчу про себя, но все же поднимаюсь с кресла и одеваю на лицо радушную улыбку.

Ответить Арете не успеваю, потому как Барсина уже заходит, не дожидаясь разрешения.

«Сослать ее обратно в Пергам, что ли!» – мысленно позволяю себе позлословить, но вслух изливаю лишь сыновью любовь.

– Рад тебя видеть в добром здравии, мама!

Барсина же, не стесняя себя манерами, начинает сходу.

– Порадовал ты меня, сынок! – Она растянула губы в довольной улыбке. – Ох, порадовал! Как ты этого финикийского индюка уделал…! Любо-дорого! Ни на миг не пожалела, что пришла.

Она степенно прошествовала к креслам и по-хозяйски расположилась в одном из них. Затем ее взгляд задержался на все еще стоящей в проеме Арете.

– Исчезни! Нечего торчать тут и уши греть. – Пренебрежительно бросив моей главной телохранительнице, Барсина вновь повернулась ко мне.

– Во всем ты, сынок, на отца своего похож: и на поле боя лучший, и в политике никто с тобой не сравнится… – Она взяла паузу, а потом с довольным сарказмом добавила. – Вот только в одном не дотягиваешь – с бабами своими разобраться не можешь!

Укор, что называется, не в бровь, а в глаз. Я и сам это знаю, но на автомате пытаюсь оправдаться.

– Молодая еще, балованная! Ничего, вот забеременеет, даст бог, успокоится.

– Я не о шлюхином отродье сейчас, – Барсина презрительно скривила губы, – с ней-то все понятно. Я про другую…

– О чем ты? – Держу на лице невозмутимую маску, хотя, признаюсь, ей удалось застать меня врасплох.

Откинувшись в кресле, Барсина вальяжно закинула ногу на ногу и наградила меня снисходительной усмешкой.

– Геракл, мой дорогой, ну неужели ты думал, я не узнаю⁈

В воздухе повисла напряженная пауза. На моем лице все еще висит непонимающе-вопросительное выражение, а мысленно я пытаюсь разобраться в происходящем.

«Барсина – актриса неважная, и блеф не ее конек – это точно! Тогда что…? Она действительно знает про Далину? Но как?!.»

Смотрю ей прямо в глаза, и пляшущие в них насмешливые искры подсказывают мне, что моя тайна уже раскрыта.

«Не может быть! Кто же меня сдал?» – скачут в голове хаотичные мысли, никак мне не помогающие.

Еще пара мгновений нашего молчаливого противостояния, и я осознаю, что играть дальше в непонимание бессмысленно.

Все еще надеясь на прозрение, тяну время и медленно опускаюсь в стоящее рядом кресло. Так же, как и «мамочка», закидываю ногу на ногу и решаю, что пора «писать чистуху».

– Хорошо, и как же ты узнала? – Специально не произношу имя Далины, дабы иметь возможность отыграть назад в том случае, если меня все-таки берут на понт.

В ответ Барсина произносит только одно слово.

– Следы! – Накрашенные губы «мамочки» растянулись в самодовольной усмешке. – Павсаний – прекрасный охотник, и следы на песке для него – открытая книга.

«Я идиот! – с величайшим трудом сдерживаю вопль разочарования внутри себя. – Как можно было так облажаться!»

Подобную чудовищную оплошность я могу оправдать только стрессовой ситуацией. Перед глазами сразу же всплывает картина: две лошади на песчаном пляже и цепочка следов на песке.

«Там никого, кроме нас, не было, а глава ее охраны действительно охотник опытный. Он шел по следу Далины, а потом увидел следы еще одной лошади. Они пришли с верфи, а кто там был в это время, узнать не составляло труда. Тем более что в сторону пляжа я поехал один. – Прокрутив все это в голове, делаю однозначный вывод. – Барсина думает, что это я устроил Далине побег, а затем встретил ее в условленном месте. Во всяком случае, я подумал бы именно так!»

Словно читая мои мысли, «мамочка» тут же подтверждает мою догадку.

– Не понимаю только одного, Геракл! Зачем было все усложнять? Сказал бы мне прямо, что имеешь виды на эту девку, и я бы не стала тебе мешать.

На это я могу лишь тяжело вздохнуть.

«Если бы все было так просто, то я непременно тебе бы сказал!»

Раздумывая, продолжаю держать на лице невозмутимо-таинственное выражение, и оно заставляет Барсину прийти к совершенно неожиданному выводу.

Прищурившись, она держит на мне проницательный взгляд, а потом, вдруг захлопав длинными густо накрашенными ресницами, восклицает:

– Так вот оно что! Как же я могла не догадаться! Ты специально подсунул мне эту девицу, чтобы я сберегла ее для тебя. А я-то, дура…!

Она с ироничной улыбкой покачала головой.

– Ну, прости, милый! Старею, голова совсем не работает! Ты не хотел перед свадьбой светить связь на стороне, а я… Теперь понимаю!

Объяснять «мамочке» истинное положение дел у меня нет ни сил, ни желания. Барсина все равно не поймет моих метаний. Для нее все просто: хочешь девку – бери! Ты же царь, какие еще могут быть сомнения. Поэтому я с облегчением хватаюсь за ее версию.

– Ну что ты, мама, не кори себя! Это я во всем виноват! Ты права, надо было просто все тебе рассказать.

Держу на лице извинительную улыбку, а Барсина со свойственной ей меркантильностью уже выворачивает ситуацию в свою пользу.

– Раз уж ты понимаешь, что виноват, то, надеюсь, компенсируешь своему дяде убытки?

– Это какие же? – не могу сдержать ироничного любопытства, и Барсина досадливо взмахивает рукой.

– Да старый дурак уже успел набрать долгов в счет будущего приданого и теперь не знает, как отдавать.

Больше всего мне хочется ответить: «А мне какое дело? Как набрал, так пусть и выкручивается!» Только я знаю: Барсина не отстанет и будет канючить до тех пор, пока я все же не выполню ее просьбу.

«Лучше уж сразу согласиться и не мучиться!» – подавляю в себе вспыхнувшее раздражение и отвечаю с улыбкой.

– Хорошо, я подумаю, что можно сделать.

– Я надеялась, что ты не откажешь! – Поднявшись, Барсина степенно подошла и чмокнула меня в лоб. Потом, подумав еще, она иронично скривила губы. – А знаешь! Я даже рада, что ты увез эту девку, а то у меня голова уже начала пухнуть из-за нее.

Барсина многозначительно замолчала, и я вижу, что она ждет от меня вопросов. Мне же совершенно не хочется вдаваться в подробности ее головных болей, и потому я отвечаю не менее выразительным молчанием, мол: довольно – во всем разобрались, пора и честь знать!

Барсина же, не замечая моих намеков, вдруг назидательно подняла бровь.

– Ты за девкой этой следи, уж больно ушлая! С виду доходяга, кожа да кости, а где не пройдет – там кобели за ней сворой.

Вот теперь я не могу удержаться от вопроса.

– Ты о чем? Какие кобели?

– А ты думаешь, как я о наследстве ее узнала? За те пять месяцев, что она в моей свите, ее руки просили у меня четверо, не считая твоего единоутробного брата. Вот мне и стало интересно: откуда ж такая прыть?

Недоуменно пожимаю плечами.

– Так причем тут Далина? Сама же говоришь: деньги!

– Кабы только деньги… – На ее лице застыла маска озабоченности. – Фарнабаз, вон, до сих пор видеть меня не хочет, говорит, что, отказав, я счастья его лишила. А брат мой…! Этот старый дурак каждый день прибегает, справляется, не нашлась ли Далина, аж исхудал весь от нервов, бедняга! Молит: «Найди мне Далину, жить без нее не могу!» А ведь видел-то ее пару раз всего.

Не убирая с лица озабоченного выражения, она зыркнула на меня своими большущими глазами.

– Отвлечься бы ему! Может, ты его сатрапом Карии сделаешь? Чего ему в Сузиану-то возвращаться, там и Мирван отлично справляется. Пусть тут побудет, в кругу семьи успокоится, а я уж присмотрю за беднягой.

«Тьфу ты! – в сердцах чуть не вырываюсь вслух. – Купился-таки!»

Понимаю, что, почувствовав мой интерес к Далине, «мамочка» попросту решила воспользоваться ситуацией по полной. Придумала весь этот фарс с женихами, дабы надавить на мое чувство вины: мол, если уж отнял у родного дяди великую любовь, то надо бы компенсировать сторицей.

Все понимаю, но на душе все равно неприятный осадочек остался.

«То ли Барсина переиграла, то ли я становлюсь слишком чувствительным, когда дело доходит до Далины», – с какой-то грустной ноткой констатирую для себя сей факт.

Сама мысль о том, что Далина может быть совсем не такой, какой я себе ее придумал, мне неприятна, но я слишком много всяко-разного повидал в этой жизни, чтобы не понимать: если женщина захочет обмануть мужчину, то ей без особого труда это удастся.

В голове тут же непроизвольно всплыли строки великого поэта:

«Ах, обмануть меня нетрудно!.. Я сам обманываться рад!»

Из-за этих мыслей мой взгляд, по-видимому, помрачнел настолько, что Барсина даже всплеснула руками.

– Ну, ладно-ладно, я же просто так спросила! Не хочешь оставлять Шираза в Карии – не надо. Пусть едет к себе обратно, не развалится!

Она разволновалась, а я, наоборот, вдруг успокоился и подумал, что дядю-то как раз оставить в Гераклее можно. На роль управляющего столичной сатрапией мне нужен человек не шибко амбициозный, подконтрольный и исполнительный. Дядюшка Шираз подходит как никто.

Подумав так, я растягиваю рот в широкой улыбке.

– Да почему же! Дядю Шираза я уважаю, он всегда доказывал свою преданность, и, раз уж ты просишь, то пусть должность сатрапа Карии будет ему достойным утешением за потерянную невесту.

Посмотрев «мамочке» прямо в глаза, я добавляю с ноткой сарказма:

– Надеюсь, новое назначение поможет ему забыть свою неземную любовь.

* * *

Только что мой шатер покинули финикийские жрецы. Я думал, что они попросятся на аудиенцию еще вчера, сразу после вынесения вердикта, но многомудрые служители Ваала предпочли выждать денек и всё хорошенечко обдумать. За это я на них не в обиде – вчера мне и без них хватило напряга.

Хотя в сравнении с Барсиной эти трое жрецов – просто милейшие люди, и разговор с ними прошел без сюрпризов. Я стойко выслушал их заунывное приветствие, мольбы и взывания к милосердию, а они в ответ быстро уловили суть моего намека. В результате мы довольно быстро пришли к пониманию: я пообещал им через месяц помиловать Магона царским указом, а они от имени города Сидона поклялись к маю следующего года прислать в мой флот пятьдесят больших триер и к этому же сроку выплатить наложенный штраф в пятьдесят талантов золотом.

«Лучшего, как говорится, и желать нельзя!» – взяв со стола серебряный кубок, я делаю большой глоток и повторяю про себя отмеченный временной рубеж: «Май будущего года!»

Это тот срок, когда я планирую начать военные действия против Птолемея и в первую очередь против его сателлитов на Кипре.

– Заняться непосредственно Египтом можно будет только после завоевания полного господства на море, – улыбнувшись, делаю еще глоток. – Поэтому начнем с Кипра и вырвем с этой грядки все сорняки, что Птолемей взрастил там за последнее десятилетие!

Сегодня у меня вообще с самого утра приподнятое настроение, но совсем не из-за соглашения с финикийцами. Я ни за что не признаю этого вслух, но если кто-нибудь скажет, что причиной мечтательно-блаженного выражения на моем лице является вчерашняя поездка в Рималы, то, скорее всего, мысленно соглашусь с ним. Врать самому себе я не стану и сознаюсь: немалая доля правды в этом присутствует.

Вчера я действительно был в поместье Рималы и сообщил Далине, что отныне ей не о чем беспокоиться – никто больше не собирается выдавать ее замуж за кого бы то ни было. Она обрадовалась как дитя и восторженно порхала надо мной весь вечер. Хозяева поместья, не зная, как лучше услужить Великому царю, накормили нас вкусным ужином и угостили неплохим местным вином. Все было прекрасно и как-то по-семейному мило. А под вечер, когда мы уже сидели на веранде, Далина сказала:

– Знаешь, я все думаю о том, что ты бросился спасать меня, не умея плавать. – Она стрельнула в меня синим огнем своих глаз. – Ты готов был ради меня расстаться с жизнью.

Она замолчала, а я благоразумно не стал ей рассказывать всех перипетий того момента. Пробурчав что-то типа «так поступил бы на моем месте каждый», я глупо улыбнулся, а она встала и, нагнувшись ко мне, поцеловала в губы.

Продолжения, правда, не последовало, потому что после поцелуя она зарделась как маков цвет и убежала в дом. Я не стал торопить события и, покачав головой, усмехнулся.

– Детский сад какой-то!

Из дома Далина уже не вышла, а я, посидев еще немного и допив вино, по-джентльменски ушел.

Этот вчерашний эпизод заставляет меня сейчас добродушно улыбаться и настраивает на то, что сегодняшний вечер закончится не только поцелуем. Заниматься делами при таком настрое совершенно невозможно, и, найдя взглядом застывшего в ожидании Гуруша, распоряжаюсь коротко и без объяснений.

– Скажи, чтобы седлали Софоса. Я уезжаю.

Тот было бросился к выходу, но на миг остановился.

– Арету, конвой…? Как обычно?

Едва он упомянул имя моей главной телохранительницы, как в памяти всплыла та маска ненависти, что я заметил во время встречи посольства.

«Пожалуй, Арете такая поездка придется не по вкусу!» – усмехнувшись про себя, отрицательно машу головой.

– Нет, никого не надо! – Тут же, подумав, что поездки царя в одиночестве выглядят подозрительно, добавляю: – Ты поедешь со мной.

За Гуруша я спокоен. Он лишнего не сболтнет, если его, конечно, не пытать! Тут, признаюсь, мой верный слуга слабоват: ни боли, ни вида крови он не выносит.

«Надеюсь, никто царского слугу пытать не осмелится», – со смехом иронизирую про себя.

Гуруш тут же исчез за пологом шатра, а я, не дожидаясь доклада, тоже выхожу на воздух. Прищурившись, смотрю на заходящее солнце, на огромный кипящий жизнью военный лагерь, на раскинувшуюся за его пределами грандиозную стройку, и меня переполняет чувство уверенности.

За всем этим упорядоченным движением сотен тысяч людей чувствуется такая непреодолимая мощь, что хочется запеть гимн самому себе.

«Посмотрите! Это все создал и организовал я! Вся эта многотысячная человеческая машина подчиняется одному моему слову и работает над достижением поставленной мною цели. Кто сможет противостоять такой силе⁈»

Встряхиваю головой и жмурюсь что есть силы, дабы прогнать морок.

«Угомонись, – с усмешкой урезониваю собственные фантазии, – олимпийские боги не любят гордецов! Одиссей, вон, за гордыню свою десять лет возвращался домой!»

Гуруш уже ведет лошадей, и я принимаю у него повод Софоса. Теплые конские губы забирают с ладони положенное ему яблоко, и я запрыгиваю в седло. На миг мой взгляд задерживается на стражниках у шатра, и в голове появляется мысль: «Надо бы сказать Арете пару добрых слов, чтобы не дулась».

Почему-то не нахожу ее, но, не задерживаясь долее, тыкаю коня пятками – пошел!

* * *

Ворота во двор поместья открыты, и мы с Гурушем, не останавливаясь, въезжаем на двор поместья. Никто нас не встречает, но меня это не особо удивляет: дворни у хозяев немного, и все, наверняка, при деле.

Спрыгнув с коня, отдаю повод Гурушу и поднимаюсь по ступеням крыльца. Вот теперь отсутствие встречающих начинает настораживать.

«Чем бы ни занимались хозяева, но не заметить двух въехавших на двор всадников невозможно, – в задумчивости берусь за ручку входной двери. – Далина бы выбежала уже точно!»

В глубине души заворочалось дурное предчувствие – может, случилось чего?

«Да что тут может случиться! – сам же опровергаю собственные опасения. – Тут же Кария, а не Согдиана или Гандара какая-нибудь! На всех перевалах мои посты, да и вообще здесь моих воинов больше, чем местного населения».

Прежде чем открыть дверь, обвожу настороженным взглядом двор: теперь он не кажется мне таким уж мирным и обычным. Ворота в амбар открыты, и от темнеющего нутра веет угрозой. Шорох за углом дёргает мою голову в ту сторону, но из-за дома важно выходит курица, и я чертыхаюсь про себя.

– Дерьмо! – решительно тяну дверь на себя и захожу вовнутрь дома. В другом месте и в другое время я бы давно уже вытащил меч, но сейчас я не делаю этого, словно бы надеясь, что, пока меч в ножнах, ничего плохого не случится. Что все это – чей-то глупый розыгрыш, который вот-вот закончится моим конфузом и весёлым смехом.

Сразу за входной дверью – большой зал, который в старые времена я назвал бы холлом. Тут довольно темно, и после яркого солнца вообще ничего не видно.

Стоя у дверей, кричу на всякий случай:

– Эй, хозяева! Есть кто дома?

Никто не отвечает, и я с тревогой повышаю голос:

– Далина!

Эхо разносит мой голос по дому, и вот теперь мне становится реально не по себе. Ладонь сама ложится на рукоять меча, и лезвие с хищным шуршанием выходит из ножен. Взгляд уже более-менее привык к полумраку, и я вижу какую-то кучу у дальней стены.

Настороженно прислушиваясь и отслеживая каждый шорох, подхожу ближе и застываю пораженный. Там, у стены, лежат сваленные кучей мертвые тела, среди которых я узнаю хозяина дома.

Постоянно контролируя взглядом все входы в холл, медленно подхожу ближе и узнаю тела еще двух дворовых рабынь, а за ними, у самой стены, – труп хозяйки.

– Да что тут за бойня произошла? – Старясь не шуметь, делаю еще один шаг к проходу в спальню Далины, и тут мой взгляд цепляется за знакомый сандалий. Я помню такой же на ноге Далины – плетеные кожаные ремешки и цветок на застежке.

На миг застываю, парализованный страшной догадкой, но тут же бросаюсь к мертвым телам и лихорадочно начинаю растаскивать их в стороны, пока не утыкаюсь в мертвое лицо Далины.

– Неееет! – вырывается из меня с каким-то звериным рыком, и в безумной надежде я припадаю к ее груди, все еще надеясь услышать биение сердца.

Его нет, а рана под левой грудью говорит мне, что били наверняка. Несколько мгновений в состоянии полного ступора я смотрю на мертвую девушку, все еще не в силах поверить, что ее больше нет.

Оцепенение вновь сменяется надеждой – может быть, я ошибся! Я ищу пульс на запястье, на шее и снова припадаю к ее груди. Все бесполезно, Далина мертва. Осознание этого факта наполняет меня яростью.

– Ктоо⁈ Кто это сделал? – Мои пальцы до боли сжимают рукоять меча, и я впиваюсь взглядом в мертвые глаза Далины. – Кто бы это ни был! Я клянусь тебе, найду и убью! Найду и убью собственной рукой!