Текст книги "Бастард Александра 3 (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Емельянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Бастард Александра 3

Часть 1 Великий раздел

Глава 1

Сатрапия Сирия, город Аузара, начало ноября 315 года до н.э.

Огромный прямоугольник военного лагеря вытянулся вдоль западного берега реки Евфрат, примерно в пятистах шагах от каменных стен города Аузара. Еще на подходах к нему хорошо видно, что одну из его сторон прикрывает русло великой реки, а три других отгорожены от потенциального неприятеля искусственным валом и рвом. По углам периметра возвышаются четыре боевые башни, и еще две на южном фасе сторожат главные ворота.

Прямо от этих ворот через весь лагерь тянется длинная широкая улица, а все пространство по обе стороны от нее занято квадратами светло-серых палаток с четким делением на синтагмы, хилиархии, таксисы и гиппархии.

Ровно посередине этот проспект переходит в центральную площадь с царским шатром и учебным ристалищем. Сегодня тут пусто: никто не бросает дротики и не гремит мечами, а вместо привычных лагерных звуков над площадью висит торжественная тишина. Эту грозную торжественность хорошо дополняют две тетрархии катафрактов, что выстроены в полном боевом облачении напротив царского шатра.

Кроме них, по обеим сторонам главной улицы почетным караулом стоят аргираспиды и тяжелые гоплиты. В полном вооружении они, словно великаны в начищенных шлемах, грозно провожают глазами небольшую группу людей, что следует от ворот к площади.

Я тоже слежу за этой группой, ведь это никто иные, как послы моего единокровного брата Александра, а точнее сказать, трех его самопровозглашенных покровителей. По моему предварительному указу их всех заставили покинуть повозки и спешиться еще у ворот, и теперь они идут пешком по пыльной дороге между двух шеренг лучших воинов нынешнего мира. Эдакий ненавязчивый психологический нажим: мол, смотрите получше, «дорогие гости», с кем вам придется иметь дело на поле боя.

«Пусть впечатлятся! – усмехаюсь про себя, глядя, с каким настороженным любопытством крутят головами послы. – Пусть посмотрят, авось спеси на переговорах у них поубавится».

Посланцы брата все ближе, и уже можно достаточно хорошо их рассмотреть, но толку от этого немного, поскольку из всех идущих я с полной уверенностью опознаю лишь уже знакомого мне афинянина Дионисия.

Конечно, у меня есть полный список посольства, но, так как я никого из них не знаю в лицо, то могу только догадываться, кто есть кто.

Словно подслушав мои мысли, Эвмен склонился к моему уху.

– Видишь вон того, самого крупного и плечистого, что идет рядом со знакомым тебе Дионисием? – Дождавшись моего подтверждающего кивка, он пояснил. – Это Селевк. Думаю, он вместе с афинянином представляет интересы Птолемея.

Мысленно соглашаюсь со своим премьером, но все же спрашиваю:

– Почему так думаешь?

– Был слух, что, оставив Вавилон, Селевк не присоединился к Антигону, – тут же пояснил Эвмен, – поопасался, что тот припомнит ему отсутствие в долине Габиены. Вместо Сард, он всплыл в Александрии, при дворе Птолемея.

Чуть усмехнувшись, он тут же добавил:

– У меня были сомнения в правдивости этих слухов, но теперь, видя Селевка рядом с Дионисием, я понимаю, что, как минимум, доля правды в них была.

Слова Эвмена, неожиданно, повели меня совсем в другом направлении.

«Странно, – задерживаю взгляд на фигуре Селевка, – несмотря на то, что История уже однозначно и необратимо сошла с прежнего курса, кое-что в ней по-прежнему остается неизменным».

Это слегка напрягает, потому что я хорошо помню, что в той Истории, которую я знаю, Селевк бежал к Птолемею в Египет, а затем, воспользовавшись поражением Деметрия в битве при Газе, захватил Вавилон и смог его удержать. Сейчас ситуация в корне иная, и Вавилоном владею я, а не Антигон, и проигрывать сражения я не собираюсь, но, как говорится, пути Господни неисповедимы! Тем более что налицо упертое желание Судьбы при каждом удобном случае скатываться обратно в прежнюю колею.

«А раз так, – мысленно делаю для себя пометку, – то за этим гигантом надо хорошенько присматривать, как бы он у меня за спиной вновь не прокрался в Вавилон».

Размышления не мешают мне слушать Эвмена, а тот все-также негромко продолжает перечислять:

– Вон тот седой, что выглядит старше остальных, – это Неарх. Верный пес Антигона! Здесь, без сомнений, представляет его интересы.

Такая жесткая категоричность в оценке настолько не присуща моему премьеру, что я, не удержавшись, бросаю на него удивленный взгляд. Эвмен же, сделав вид, что не заметил его, невозмутимо переходит к следующему послу:

– Видишь того, что помоложе, позади Неарха? Это Препилай, единокровный брат Кассандра. Думаю, чьи интересы он представляет, говорить не надо!

Понимаю, что на вопрос, чем бывший флотоводец Александра насолил главе моего правительства, я ответа не получу, и не упорствую. Если в этой неприязни кроется что-то личное и Эвмен не хочет рассказывать, то это его дело. Придет время, и я все равно узнаю.

В этот момент Эвмен прервался, тщательно разглядывая молодого человека, идущего последним.

– Этого, – все же начал он неуверенно, – я не знаю. Впрочем, была информация, что сатрап Фракии Лисимах вдруг решил включиться в борьбу и поддержать твоего брата. Говорили, что он отправил в Пеллу своего старшего сына Агафокла.

Эвмен бросил еще один оценивающий взгляд на посольство.

– По всему выходит, это он и есть, а та информация была верной.

Новость неприятная, но ожидаемая, поэтому я реагирую на нее спокойной иронией:

– Чем больше интересантов у противника, тем легче найти у них разногласия.

Моя реакция Эвмену понравилась, и он удовлетворенно улыбнулся. Я же продолжаю смотреть на идущее через весь лагерь посольство и вижу, что принудительный пеший променад принес именно тот результат, на который я и рассчитывал. Послы всю дорогу косились на бесконечную аллею из бронированной пехоты, а когда вышли на площадь, то с нескрываемым интересом уставились на замершие фигуры катафрактов.

Я знаю, что закованные в броню всадники на огромных лошадях в белых попонах производят сильное впечатление, и тот нескрываемый интерес, что читается в глазах моих «дорогих гостей», лишь еще раз подтверждает сей факт. И тут не надо обладать особой прозорливостью, чтобы разглядеть за этим озабоченным интересом плохо скрываемый вопрос: сколько же у Геракла такой конницы и пехоты?

Ответа на него они не получат, и, думаю, это добавит им неуверенности, а мне – козырей на предстоящих переговорах.

Посольство уже подошло достаточно близко и остановилось в трех шагах от трона. Все пятеро склонились в глубоком поклоне, а шестеро слуг, что несли дары, упали на колени. После моего разрешающего жеста все поднялись, и чуть вперед выступил Неарх.

– Великий царь Геракл, позволь мне донести до тебя слова, что наш повелитель и твой единокровный брат, царь Александр IV, хотел бы передать через нас своему возлюбленному брату. Позволь мне также вручить те богатые дары, что он шлет тебе.

Разрешающе киваю, и по сигналу Неарха слуги поочередно раскладывают передо мной: меч в позолоченных ножнах, кинжал с рукоятью, украшенной крупным рубином, несколько золотых украшений и три рулона дорогой шерстяной ткани.

Подарки меня мало интересуют, и я прохожусь по ним глазами лишь из вежливости, а затем возвращаю взгляд к Неарху: мол, продолжай, я слушаю.

Тот сразу же начинает с прежней торжественностью:

– Наш царь Александр IV и весь народ Македонии обращаются к тебе, Великий царь Геракл, с отчаянным призывом – хватит междоусобных войн, довольно зазря проливать кровь македонян и греков! Пришла пора братьям услышать друг друга и принести мир уставшему от бесконечных войн народу. Мы все наслышаны о твоей мудрости и великодушии…

Высокопарные слова сыпятся из Неарха, как из рога изобилия, и я не могу удержаться от иронии.

«И почему политики вспоминают о гуманизме и ценности человеческой жизни, только когда их хорошенечко припечет?»

Тем временем посол уже закончил с официальной частью и перешел, наконец, к сути:

– Царь Александр предлагает своему единокровному брату Гераклу честно разделить отцовское наследство! Без войны, без крови и насилия, руководствуясь лишь доброй волей, великодушием и преданностью заветам вашего Великого отца…

Слушая Неарха, представляю своего семилетнего братца, и в голове сразу же рисуется комичная картинка.

«Прям вижу, как семилетний ребенок сует свою пухлую ручонку в мешок и достает оттуда кубик с надписью „Македония“. „Это мне!“ – радостно вопит он и довольно кладет кубик рядом. Затем снова лезет в мешок и вытаскивает другой. „Фу, Персида! – он брезгливо кривит губки. – Это Гераклу!“ Потом еще раз и… „О, Греция – снова мне…!“»

Речь Неарха уже подходит к финалу, и я, наконец, слышу то предложение, о котором Эвмен говорил мне еще в Сузах.

– Наш царь Александр, – обведя взглядом стоящую за моей спиной свиту, зычно объявил Неарх, – вместе со всеми лучшими людьми Македонии предлагает тебе, царь Геракл, разделить земли и города Великого царства, исходя из уже сложившейся ситуации. Твой единокровный брат Александр моими устами сейчас говорит тебе: пусть владения наши разделит естественная граница по реке Евфрат. Все земли к востоку от великой реки, от ее впадения в Синус Персикус (Персидский залив) до самых истоков у Понта Евксинского (Черное море), отойдут под руку царя Геракла, а земли к западу примут власть царя Александра.

Изложенный Неархом план показывает мне, что предыдущий замысел моих «добрых друзей» разделить царство по реке Тигр явно скорректирован в мою пользу. Мне даже понятно почему. Это решение проистекает из тех реалий на земле, которые называются город Аузара. Именно поэтому и я, и Антигон так стремились занять его первым. Обладание этой крепостью определяло, кто будет контролировать среднее течение Евфрата, а значит, и то, по какой реке будет проходить возможная граница.

Всё потому, что оазис Аузара, как и сам город, находится на главной караванной дороге из Передней Азии в Вавилонию и Персиду. Он открывает переправу через Евфрат, и, по сути, тот, кто владеет этим местом, владеет воротами в Азию. Ещё Великий Александр, войдя в этот город, оценил все выгоды его географического положения и приказал укрепить его стены как форпоста на пути снабжения Великой армии.

Мои передовые отряды вышли к Аузару практически одновременно с конницей Деметрия. Дозорные разъезды Клита столкнулись с его передовой полусотней прямо под стенами этого города. Стычка получилась недолгой, но показательной. Десяток разведчиков из бактрийской агемы напоролся на тетрархию фессалийцев Деметрия и сразу же бросился наутек. Фессалийцы начали преследование и буквально за следующим же холмом напоролись на подготовленную засаду. Схватка была беспощадной, и разъезд Деметрия полег практически весь прямо на глазах жителей славного города Аузара. Этот маленький эпизод в большой войне лишил горожан последних сомнений, чью сторону им надо держать.

Город добровольно открыл ворота всадникам Клита, тем самым признав меня своим полноправным царем. После этого Антигону спешить стало уже некуда, и, по моим данным, он разбил лагерь под стенами города Халман, что когда-то в будущем получит название Алеппо.

Сей неприятный для союза диадохов момент, видать, и заставил их скорректировать свои аппетиты на более реалистичные. Мне, в общем-то, всё равно! Я не собираюсь идти с союзом диадохов ни на какие компромиссы, но хочу обставить это так, чтобы никто не мог обвинить меня в жадности и нежелании делиться с единокровным братом. Подобные обвинения плохо скажутся на моём имидже среди македонского воинства, а мне бы этого не хотелось.

Вижу, что Неарх уже закончил свою речь, и теперь всё посольство уставилось на меня, во все глаза ожидая ответа. Да что там посольство, я спинным мозгом чувствую напряжение, исходящее от замершей позади меня свиты. Кажется, в это мгновение весь лагерь замер в ожидании моего вердикта. Затих обычный лагерный гул, перестало греметь железо кузниц, и даже лошади катафрактов, и те перестали всхрапывать в ожидании царского слова. Ведь все понимают, что оно принесет им либо мир, либо новую войну.

Кажется, за десятилетия бесконечных сражений все эти люди, что находятся сейчас в лагере, должны были уже примириться с зыбкостью земного бытия, неизбежностью страданий и смертью, но, видимо, война для человеческой психики – такое противоестественное состояние, что привыкнуть к ней невозможно.

Это мимолетное ощущение всеобщего напряжения только усилило мою уверенность, что открыто отказывать посольству не годится. Такой поступок обязательно вызовет недовольство войска, пусть подспудное, пусть оно не пойдет дальше бурчания у костров, но, тем не менее, многие будут разочарованы.

Даже те, кто кроме войны не знают другого ремесла и не умеют ничего другого, кроме убийства других людей, даже они втайне осудят меня. Особенно македоняне! Гуруш постоянно трется у ночных костров, и я в курсе тех настроений, что царят в моем войске. В отличие от азиатской конницы, которой без разницы с кем сражаться и чьи города грабить, аргираспиды, другие македонские ветераны и даже греческие наемники не в восторге от возможной войны в Элладе. Они столько лет воевали на чужбине, видели столько чужих разоренных городов, что сама мысль принести своими руками войну на родную землю вызывает у них отторжение.

Мотнув головой, отгоняю ненужные сейчас мысли и обращаюсь к Неарху:

– Мне нравится миролюбие моего брата, но я не могу принять такое важное решение в одиночку. Дух моего погибшего отца, отвратившись изменой своих неверных друзей, отправил меня в этот поход. Он сказал мне: «Геракл, взойди на трон и верни величие царству моему!»

Вижу, как тяжелые морщины покрыли лоб легендарного флотоводца, и понимаю, что в каждом моем слове ему слышится отказ. Даю ему побыть в этом состоянии еще пару мгновений, а потом продолжаю:

– Вот только мой отец ничего не говорил мне о брате! Как быть с ним? Я должен спросить дух моего отца о том, как следует мне поступить.

Все пятеро послов, уже почти смирившиеся с отказом, теперь уставились на меня вопросительными взглядами: мол, и что дальше? Они не поверили ни одному моему слову о божественном вмешательстве Александра и восприняли мою предыдущую речь лишь как удобный повод для отказа. Теперь же ситуация вроде бы вновь изменилась, но они еще не совсем понимают, к чему я веду и что собираюсь предпринять.

Поднявшись с походного трона, я говорю настолько громко, чтобы меня услышали и катафракты, и шеренги почётного караула:

– Эту ночь я проведу в древнейшем храме города Аузара у алтаря Зевса Вседержателя, где дух моего отца обязательно явится и откроет мне свою волю. Тогда, завтра утром, я смогу ответить на предложение моего брата, царя Александра.

* * *

От тёмных стен веет холодом и пахнет сыростью. Если бы в другой жизни я собрался провести ночь в каменном мешке, то наверняка взял бы с собой спальный мешок, походный коврик и ещё много чего нужного и полезного в походных условиях.

К несчастью, в нынешней ситуации ничего подобного взять с собой я не мог. Согласитесь, человек, обвешанный матрацем и одеялами, мало похож на того, кто собирается бодрствовать всю ночь и общаться с богами. Поэтому с заходом солнца я уверенной поступью вошёл в храм древнего аккадского бога Ану, лишь в накинутом на плечи гиматии и с проникновенно-сосредоточенным выражением на лице.

Уже через час я понял, что погорячился. В тени толстых каменных стен храма даже днём не жарко, а ночью – так и реально холодно.

В который уже раз обвожу взглядом небольшое внутреннее помещение храма: десять шагов в одну сторону и столько же в другую. У дальней стены – алтарь, посвящённый когда-то аккадскому богу Ану, а ныне – олимпийскому владыке Зевсу. Говорят, Александр хотел поставить здесь мраморную статую своему настоящему, как он считал, родителю, но, видать, не успел или забыл. Впрочем, теперь это уже не имеет никакого значения.

В сотый раз меряю шагами пространство от стены до стены, с тоской поглядывая вокруг. В этом храме нет ничего, кроме возвышения жертвенного алтаря и монументальных каменных колонн из щербатого серо-бурого гранита. Даже сесть некуда, не говоря уж о том, чтобы лечь. Несмотря на усталость, у меня всё же хватает ума не ложиться на холодный камень пола. От такого отдыха запросто можно застудить почки или ещё что похуже, а болеть тут нельзя. Лечить-то некому!

Шагая из угла в угол, пытаюсь занять себя размышлениями.

«Ну, вот выйду я с рассветом к народу, – начинаю представлять завтрашнее утро, – и объявлю: „Этой ночью мой Великий отец сказал мне: как не может жить разрубленный пополам человек, так и единожды созданное царство не будет процветать, разделенное на части!“»

Тут я неожиданно задумываюсь, и впервые у меня появляются сомнения.

«И что я этим добьюсь? Допустим, я разобью армию Антигона, тем более что союзнички поддержали его больше на словах, а в Халмане, как докладывает разведка, пока собрано не больше сорока тысяч».

Развернувшись у стены и задумавшись, шагаю в обратную сторону.

«У меня всё равно останется два фронта: один на Балканах, другой в Египте, и начинать военную кампанию против любого из них без полного господства на море – глупость, ведущая к поражению. Значит, сначала надо будет построить флот. Сколько времени это займет?»

Остановившись, начинаю подсчитывать. В голове сразу же начинают всплывать исторические факты.

«Афиняне построили двести триер за год, римляне – чуть ли не тысячу за пару лет…»

Эти данные вызывают у меня большие сомнения. Трудно поверить, что без нормального инструмента, с литыми бронзовыми пилами, можно сотворить такое.

«Вон, одна петровская „Предестинация“ строилась два года, – тут же нахожу в памяти другие цифры, – а „Полтава“ так целых три. А ведь это уже начало восемнадцатого века, инструмент совсем другой, не бог весть что, конечно, но хотя бы железный и кованый!»

Я прекрасно помню, что размеры античной пентеры вполне сопоставимы с размерами этих двух кораблей, и это еще больше запутывает меня.

«Надо было раньше поинтересоваться местным кораблестроением, – с сожалением пеняю самому себе, – тоже мне капитан!»

Тут я согласен с самим собой, надо было проверить, насколько правдивы те данные, что хранятся в моей памяти, да и вообще посмотреть своими глазами на эти триеры и пентеры.

«Блин, вот же я оплошал-то! – неожиданно проникаюсь искренним сожалением. – Ведь никогда же не верил во все эти бредни с тремя и пятью рядами весел, а как представилась возможность посмотреть своими глазами, так даже не вспомнил!»

Сейчас, прожив уже больше восьми лет в этом времени, я понимаю, что никаких огромных кораблей, подобных тем, что рисуют в учебниках истории, построить тут невозможно, а значит, и приведённые древними историками цифры – полный вымысел.

Оставив эти ненужные сейчас размышления, я вдруг осознаю, что не продумал всё до конца.

«Отказ от соглашения, – неожиданно для себя проникаюсь пониманием, – не принесет мне успеха! Разгромив Антигона, я вынужден буду заняться флотом, тем самым дам противникам время на подготовку и поиск новых союзников. – Тут я вспоминаю про восточные провинции, и с досады не сдерживаю ругательства. – Чёрт! Пока я буду копаться в Малой Азии и готовиться к войне на море, у меня за спиной Чандрагупта оттяпает Гандару и прочие верхние сатрапии. Я же ничего не смогу ему противопоставить, поскольку буду связан по рукам и ногам грядущей войной на Балканах и в Египте».

Конечно, можно будет проделать тот же финт, что и Селевк в той Истории, что я знал, – продать Чандрагупте земли, которые не в состоянии удержать, и полностью сосредоточиться на конфликте с диадохами.

«Можно, – тяжело вздохнув, вновь делаю шаг, – но тогда на мечте о Великом царстве от Индии до Адриатики тоже можно будет поставить крест!»

Глава 2

Сатрапия Сирия, конец ноября 315 года до н.э.

Смотрю, как не снижая скорости, гонец промчался по лагерю и буквально слетел с седла прямо перед выставленными копьями охраны.

– Мой царь! – тяжело дыша, он вскинул на меня осунувшееся и посеревшее от пыли лицо. – Гиппарх Полисфен послал меня…!

Запнувшись, он просто сорвал с пояса тубус и протянул его в мою сторону. Арета тут же сорвалась с места и, буквально выхватив донесение у гонца, передала его мне.

Быстро вытаскиваю лист толстой, щербатой бумаги и, развернув, читаю:

«Великий царь, мои передовые дозоры вышли к городу Халман. Лагерь Антигона до сих пор стоит к югу от города, на правом берегу реки Кувайк. Какой-либо подготовки к движению не замечено. Как ты и приказывал, я встал лагерем в десяти парасангах к востоку, у западного берега Евфрата».

Сворачиваю свиток, одновременно думая о своем.

«Значит, Антигон еще в неведении, это хорошо!»

Дело в том, что парфянская гиппархия Полисфена пошла на сближение с армией Антигона самой прямой и очевидной дорогой: вверх по течению Евфрата прямо на Халман (Алеппо), тогда как вся остальная армия, во главе со мной, двинулась в обход – сначала на оазис Эс-Сухне, затем на Тадмор (Пальмира) и Эмесу (Хомс).

По моим подсчетам, армия прошла форсированным маршем не менее четырехсот километров и вышла к городу Эмеса, что лежит на двадцать-двадцать пять парасангов (примерно 150 км) южнее Халмана и лагеря Антигона. Этот маневр дался непросто, но любой человек, даже не сведущий в военном деле, только взглянув на карту, с полной уверенностью скажет, что этим маневром я отрезал Антигону всякую возможность отойти на юг, на соединение с армией Птолемея.

Тут, правда, лучше вернуться к началу – к той ночи в храме города Аузара, где у меня родилось новое видение будущих событий. Тогда, в полной темноте южной ночи, я вдруг осознал, что, готовя мне ловушку, мои противники слегка лопухнулись, и договор с братом для меня не западня, а спасение.

Уже с рассветом, выйдя к ожидавшим меня послам, я увидел, что на площади у храма собралось столько народу, что реально яблоку некуда упасть. Там жались в несусветной давке не только любопытные горожане, но и добрая часть моих воинов. Все, кто оказался свободным на тот момент, постарались попасть на площадь, дабы услышать, что сказал Великий Александр своим сыновьям. С затаенным дыханием толпа ждала моего слова, и в полной тишине я обратился к стоящим у ступеней храма послам.

– Передайте брату моему Александру, – начал я громко, чтобы меня слышала вся площадь, – что наш Великий отец одобрил раздел.

На этой фразе я прервался, потому что общий изумленный выдох прокатился над площадью. Никто не ждал от меня такого ответа; большинство, и сами послы в том числе, были уверены, что я откажусь от раздела, а обращение к духу великого Александра – лишь уловка для благовидного предлога.

Да уж, удивил я тогда всех, но следующая фраза удивила еще больше.

– Мой Великий отец одобрил раздел царства, – продолжил я раскатистым басом, – но указал мне, что советники Александра неверно определили границы наших владений. Передайте моему единокровному брату Александру, что отец наш разделил царство не рекой Евфрат, а Геллеспонтом, Пропонтидой и Боспором Фракийским. Все, что к западу от Срединного моря, отец отдает Александру, а все, что к востоку, – мне!

Честно скажу, в тот момент больше всего меня порадовали лица моих «добрых гостей». За исключением Агафокла, который, по-видимому, ничего не понял, все остальные излучали напряженную озабоченность. Было видно, что они сходу уловили скрытую в моих словах угрозу. Ведь предложенный мною раздел бил в первую очередь по самому существованию союза диадохов. Не надо было блистать особенным умом, чтобы понять, что даже озвучка такого раздела грозит союзу диадохов расколом.

По сути, я предлагал Кассандру и Лисимаху, владения которых – в Европе, спокойно жить под необременительным скипетром малолетнего Александра и не вмешиваться в дела Азии, тогда как Антигон и Птолемей отходили к моей юрисдикции со всеми вытекающими. Мое предложение сходу зарождало у первых двух крамольную мысль – а не послать союзников куда подальше. Пусть Птолемей с Антигоном сами разбираются со своими проблемами. У них свой царь, а у нас свой, и дороги у нас с ними разные! Пусть сами думают: воевать им или преклонить колени.

Эта идея – вбить кол в союз диадохов – пришла ко мне той ночью, во время моего хождения по темному помещению храма. Ее словно бы реально подсказали мне Олимпийские боги, так внезапно она вспыхнула у меня в голове.

Тогда, в рассветных лучах солнца, люди на площади поняли только одно: я согласен уступить брату полцарства, и Великий Александр это одобрил; а что-то там про границы народ даже не услышал. Все эти названия большинству из стоящих на площади ничего не сказали, и посыл получился очень складным. Геракл принял предложение брата, пошел навстречу воле покойного отца и Великих богов, а всякий, кто встанет против этого решения, автоматически становится изменником и предателем.

К тому же, во время ночного хождения, я неожиданно вспомнил еще одну страницу истории. Примерно лет через двадцать-двадцать пять начнется разрушительное нашествие галлов на Фракию, Македонию и Грецию. Орды варваров с севера пройдутся по Балканам огнем и мечом и дойдут чуть ли не до самого Дельфийского храма.

Это воспоминание еще раз подтвердило правильность моего решения.

«Зачем брать силой то, что очень скоро само упадет тебе в руки? – спросил я у самого себя. – Когда галлы ворвутся на просторы Македонии и Фракии, Эллада сама будет молить меня о помощи!»

Все эти мысли сразу же сложились в моей голове в генеральный план дальнейших действий.

«Предложив раздел по Босфору и Дарданеллам, – ярко представилось мне в ту ночь, – я заставлю Кассандра и Лисимаха задуматься: нужно ли им втягиваться в рискованную войну с весьма непредсказуемым результатом? В любом случае, мое встречное предложение потребует консультаций, и послы отправятся к своим хозяевам. Пока они будут ехать, пока будут думать, как из этой ситуации получше выпутаться, я стремительно двинусь на сближение с армией Антигона и заставлю его принять бой. Учитывая баланс сил, у меня отличные шансы на победу. Если мне удастся разгромить Антигона, то склонить Кассандра и Лисимаха к сепаратному миру станет куда проще. Удастся договориться с ними, и тогда западный фронт исчезнет сам собой. Из всех противников останется лишь Птолемей».

Печальный опыт Пердикки говорил мне, что лезть в Африку без господства на море чревато неожиданностями. Поэтому тогда, в храме, я не стал забегать слишком уж далеко, наметив для себя, что Птолемея можно будет просто загнать в нору, то бишь в его любимый Египет, и спокойно заняться флотом. Пока строятся корабли, часть армии развернуть на восток и поучить Чандрагупту уму-разуму – пусть запомнит, что чужое трогать нехорошо. Если кампания на Востоке закончится удачно, то сразу появятся и денежки на флот, а там, глядишь, придет и черед Птолемея.

Той ночью в храме вся цепочка выстроилась в моей голове так складно, что я аж забыл про холод и еле-еле дождался рассвета. Уже после моей яркой речи, как я и ожидал, послы заявили, что принять подобное решение самостоятельно они не могут и им надо передать мои условия царю Александру. Кому им надо передать мои слова, я прекрасно представлял, но, спокойно приняв правила игры, посоветовал им не терять время и не испытывать моего терпения.

Едва посланники диадохов покинули лагерь, как я собрал своих ближайших советников, и вот там, к моему удивлению, разгорелись нешуточные страсти. Едва я спросил, что они думают о моем предложении, как Экзарм с горячностью начал меня отговаривать.

– Ты царь, Геракл, – он уперся в меня своими раскосыми глазами, – твое слово для меня закон! Как скажешь, так и сделаю, но, коли уж спрашиваешь, то скажу. Не надо тебе отдавать никому и ничего! Ежели сомневаешься, то пусти меня вперед, и я с одной лишь конницей принесу тебе и Македонию, и Грецию!

Реакция массагета была ожидаема и вызвала у меня лишь доброжелательную улыбку, но его неожиданно поддержал и Патрокл.

– Я тоже скажу… – начал он, недовольно посверкивая единственным глазом. – Доверять Кассандру и Лисимаху нельзя! Они согласятся с тобой для вида, а потом ударят нам в спину в самый неподходящий момент.

– А ты не давай им такого момента, – вставил слово Эней, и этим завел македонянина с пол-оборота.

– Вот не пойму, как же ты такой рассудительный с одной-то рукой остался⁈ – Патрокл сразу ударил грека по больному. – Взял бы да не дал тому персу руку себе оттяпать! Или есть что-то в этом мире посильней твоих планов! Что-то, чего ты предусмотреть не можешь!

В тот момент я видел, что Энею очень хотелось ответить так же жестко, но он сдержался.

– Ты бы не горячился… – он осуждающе глянул на друга, но Патрокла это не успокоило.

– А я и не горячусь! Я просто говорю тем, кто не понимает, – тут македонянин зло зыркнул на грека, – как ты им помешаешь, если у них есть флот, а у нас нет. Кассандр может высадиться где угодно и когда угодно, и мы ничем не сможем ему помешать!

Я сидел молча, слушая их препирательства, лишь иногда поглядывая на еще не сказавшего своего слова Эвмена. Спор же становился все горячее и горячее. К Патроклу присоединился Экзарм, и они вдвоем накинулись на грека.

– Гадину надо давить сразу и до конца, – кричал массагет, – иначе она расплодится, и змееныши расползутся по всему дому!

– Все верно, – вторил ему Патрокл, – надо переправляться через Геллеспонт и придушить Кассандра, пока он вновь какую-нибудь мерзость не сотворил.

На этом он вскинул на меня вопросительный взгляд.

– Неужто ты забыл, Геракл, кто убийцу к тебе подослал?

Конечно же, я помнил и ничего не простил, но всему свое время. Об этом я им прямо так и сказал.

– Я ничего не забыл, просто месть – это то блюдо, которое подается холодным! – озвучил я известный афоризм, на миг позабыв, что Дюма его еще не написал.

Изящность фразы сразу же оценил Эвмен, и мне даже стало немножечко стыдно за невольный плагиат.

– Лучше не скажешь, мой царь! – Эвмен чуть склонил голову в мою сторону, но обратился уже к Патроклу и Экзарму. – О чем вы спорите, не пойму⁈ Что делать с Кассандром – это вопрос завтрашнего дня, а сегодня у нас по-прежнему совсем другая забота, и имя ей – Антигон.

На этом он вновь повернулся ко мне.

– Думаю, мой царь, тебе лучше сразу рассказать нам о своих планах, потому что я не верю, что в них входит дожидаться ответа от союза диадохов.

В проницательности моему премьеру не откажешь, в тот день я еще раз в этом убедился. Его слова вмиг навели тишину, и мои советники уставились на меня в ожидании ответа.