Текст книги "Песок Гарамантиды (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

– Полное убожество!

Как и свойственно людям будущего, Марк к достижениям аборигенов порой относился свысока. Впрочем, некой долей самокритики он обладал, а потому вынужден был признать, что этот Лимес устроил административный гений, каких выродившийся Рим не производил уже давненько. Император Септимий Север, здешний уроженец, таковым и был. Впрочем, он тоже по крови не римлянин. Отец – из пунийцев-карфагенян, провинциальный всадник. Даже латынь для него не была родным языком. Тем не менее, все вокруг двести лет назад построил именно он. И до сих пор созданная им система работает при минимальных вложениях.

– Толково, – отдал должное Марк, когда епископ Лев прочитал ему обширную лекцию. – Умен был император Септимий.

– Суров был этот государь, – поджал губы Лев. – Язычник жестокий, конечно. Но после его смерти в Риме хлеба на три года припасено было, а масла – на семь. Про него говорили, что ему не надо было вовсе на свет рождаться, ибо свиреп, как зверь. Но если уж родился, то не следовало умирать. Уж очень полезен был государству. При нем варвары ниже травы сидели.

Центенарий. Так называется военное поселение, где в свое время посадили на землю сотню отставных легионеров из III Августова легиона под командованием центуриона. К этому поселению приписано какое-то количество местных семей. Две тысячи таких вот укрепленных вилл охраняют римскую Африку уже не первое столетие. Жидкая цепочка опорных крепостей вроде Мизды и Гадамеса погоды не делают. Верблюжьей кавалерии берберов ничего не стоит их обойти. А такая линия из деревушек, где живут полуобученные лимитаны, со своей задачей справляется дешево и сердито, ибо пограничники кормятся с земли.

– Вылазки мелких шаек они отбивают сами, – пояснил ехавший рядом купец Мирон. – А когда большой набег, на помощь комит свое войско ведет.

– Долго еще до Мизды? – прохрипел Марк, прокаленный солнцем хлеще, чем хлебной печью.

– Шесть миль, – ответил Мирон. – Этот центенарий последний.

Мизда открылась не сразу. Сначала из знойного марева выглянул серый пояс стены с башнями. А немногим позже показалось зеленое пятно оазиса. Крепость стояла там, где пересохшие русла нескольких рек сходились к подножию высокого холма. Зимой по ним текла вода, а летом шли караваны. Вади, вспомнил Марк. Эти пересохшие реки называются вади. Они сейчас идут по дну, утоптанному в камень миллионами копыт. Дорога, пробитая караванами, вынуждена пройти у самых стен Мизды, ведь удобней пути просто нет.

Мизда давно пережила свой расцвет. Стены, некогда возведённые из тёсаного камня по всем правилам военного искусства, теперь чинили сырцовым кирпичом. Оттого-то и выглядела крепость убого, словно бедняк, чья одежда украшена заплатками. Четыре угловые башни держали периметр правильного, почти квадратного укрепления, а надвратная башня сложена небрежно, явно позже и второпях. Впрочем, и такое укрепление – немалая твердыня для этих мест. Нумидийцы брать крепости не умеют.

Гарнизон ничуть не походил на прежние легионы, покорившие когда-то эти пески. Лимитаны служили не столько войском, сколько заставой, таможней и оплотом римского порядка на диких землях. Они набирались здесь же. Потомки местных берберов и солдат, пришедших в III легион со всех концов света, жили здесь вместе с семьями. Тот же император Септимий разрешил воинам жениться. Неслыханное ранее дело. До него считали, что семья мешает сохранению воинского духа.

Здесь сажали финиковые пальмы, водили скот, сеяли ячмень и горох. Вокруг Мизды – лишь пески и каменистая пустыня с редкими очагами оазисов. Воины жили здесь поколениями, не видя ничего, кроме этого крошечного клочка земли. Разномастно одетые и вооруженные, говорящие на какой-то чудовищной смеси латыни и языков берберов и пунийцев, они называли себя римлянами. Это казалось тем более нелепым, что ко временам Септимия в армии не то что римлян, даже италиков было не встретить. Там служили провинциалы, этими самыми римлянами покоренные. Галлы, фракийцы, иллирийцы, германцы, бритты, сирийцы и даже арабы. Такая вот насмешка судьбы.

За стенами теснился викус – поселение при крепости, беспорядочное скопление невысоких глинобитных домов, убогих лавчонок, постоялых дворов и загонов для скота. Рядом – колодец, где всегда людно, а неподалеку – стоянка верблюдов, на которых тут ходят патрульные.

В общем, по мнению Марка, Мизда – лютая дыра на окраине Римского мира, всего в пяти днях пути от величественной Лептис Магна.

– Мы тут пару дней проведем, хозяин, – сказал Мирон. – Отдохнуть нужно, верблюдов напоить, воды набрать.

– А потом куда? – спросил Марк. – В Кастра Маденсия?

– Да, хозяин, – подтвердил Мирон. – Туда еще неделя пути. Это последняя крепость Лимеса. За ней уже начинаются земли, где правят демоны пустыни. Оттуда до самой Гарамы почти нет воды и еды. Если встретишь в дороге человека, то либо он тебя убьет, либо ты его. И так двадцать дней.

1 Аgentes in rebus были поздней римской императорской курьерской службой и генеральными агентами центрального правительства с IV по VII века. Исполняли функцию надзора, слежки и разведки. Фактически – спецслужба, но работавшая достаточно открыто. Их должность переводится как «занятые в делах», «агенты по делам», что обозначало их широчайшие полномочия. Подчинялись магистру оффиций, поэтому их называли магистрианами, «люди магистра».

2 Обращение vestra maiestas, ваше величество, утвердилось в начале четвертого века, в правление Диоклетиана.

3 Телохранителя Аэция, зарезавшего императора Валентиниана III, называют и гунном, и готом. Автор склоняется к тому, что Оптила был гунн. Аэция очень многое связывало с этим народом. В том числе и личная дружба.

4 Зависть Аэция к Бонифацию – вольное авторское допущение. Но в пользу этого предположения говорит то, что в реальной истории именно Аэций своими интригами спровоцировал мятеж в Африке. Бонифаций, понимая, что потерпит поражение, призвал вандалов. После этого он высадился в Италии, разбил войско Аэция, но в поединке с ним получил смертельную рану. После смерти Бонифация Аэций женился на Пелагее, вдове своего соперника. Она происходила из готского королевского рода Амалов.

Глава 8

Сабина с детским любопытством осматривала свое новое жилище. Дом пребывал в некотором запустении, но даже сейчас он куда роскошней их кампанской виллы. Престарелая вдова сенатора оставила завещание на епископа Рима, чем прелат Карфагена был страшно недоволен. Видимо, еще и поэтому виллу отдали так охотно. Здешний управляющий стонал от поборов.

После смерти хозяйки вилик тут же закрыл дом, потому-то росписи остались в целости. И даже мебель не успели растащить и продать. Уж очень быстро все получилось. Большая часть резных столиков и стульев сохранилась в целости, и лишь бегающий взгляд здешнего управляющего говорил о том, что он изрядно поживился. Ни тарелки, ни горшка, ни кубка… Хорошо, что свое привезли.

Сабина улыбнулась. Дом был выше всяких похвал. Толстые стены из тесаного известняка слепят сияющей белизной. Тут белят дома, так они нагреваются меньше. И окошки крошечные, в две ладошки. Когда ветер идет с юга, их плотно закрывают. Но даже это не спасает от мелкого, противного песка, который находит малейшую щель.

– Сабина! Сабина! Смотри!

Малютка Цезония потянула сестру за руку, показывая фрески таблинума. Они куда свежее, чем на старой вилле, и куда наряднее.

– Ой, смотри! – завизжала Цезония. – Тут у Нептуна оба глаза! Вот здорово, скажи?

– Здорово, – Сабина присела и обняла сестру. – Мы молились ему, и он был к нам благосклонен. Нептун успокоил волны, и мы доплыли быстро.

– Если бы плыли медленно, ты бы дольше держала за руку своего пекаря, – фыркнула Цезония и побежала смотреть другие комнаты, хохоча во все горло.

Сабина вышла во двор, обогнула сухой бассейн и заглянула в свою комнату. Небольшая, семь на семь шагов. Ложе, сундук с вещами и прялка. Все, что надлежит иметь благонравной девице.

Сабина осмотрела фрески на стенах. На одной стене – сбор винограда, на другой – любовная сценка, где красивый юноша берет девушку. Она изогнулась под ним, обвив его бедра своими ногами. На третьей стене – Приап преследует дриаду, грозно уставив на нее свое мужское орудие.

Такие картины обычно рисуют в спальнях, но Сабине они понравились. Красиво. Она потрогала кровать и тоже осталась довольна. Резные ножки не оббиты, а тюфяк и подушка наполнены свежей шерстью. Сабина легла на кровать и блаженно потянулась. Впрочем, поваляться ей не удалось. Смазливая рабыня заглянула к ней, зовя на ужин.

– Жена, дочери мои, – вольготно развалившийся на ложе сенатор хмуро щурился, попивая вино. – У меня для вас две новости. Первая. Эта вилла должна давать более трехсот солидов. И это была новость хорошая. Теперь о грустном. У нас есть земельные споры с соседями. Решить их в суде сложно. Все во власти комита Бонифация. А он прямо требует подношений. Вот, и письмо уже прислал. Меммий раскрыл лежавшую рядом табличку.

«Комит Африки Флавий Бонифаций, высокородный муж, шлёт приветствие Флавию Меммию Руфину, славнейшему мужу, недавно прибывшему в провинцию, и почитает за честь видеть его у себя на обеде в июньские иды, дабы обменяться дружеским словом и предложить своё покровительство новому соседу. Будь здрав».

– Но это же… – в лицо Валерии Евдоксии бросилась кровь. – Это же беспримерная наглость, Руфин… Он предлагает нам покровительство, словно мы нищие куриалы.

– Я это понял, дорогая, – раздраженно ответил сенатор. – Как выяснилось, благословенная Африка – это не безмятежные поля Элизиума (1). Тут есть свои беды, и с ними придется бороться. Бонифацию служит целая толпа варваров, и он распределяет их на прокорм по городам и виллам. А еще в Африке свирепствуют сборщики налогов. Они еще хуже, чем варвары. Если мы не попадем в милость к комиту, нас обложат податями и реквизициями. А сам Бонифаций определит к нам на постой конную алу, и она разорит нас вернее, чем преторские игры в Риме.

– Мы приехали сюда зря, отец? – спросила Сабина, не поднимая взгляда от тарелки. – Может, стоило остаться дома?

– Точно не стоило, душа моя, – решительно ответил сенатор. – У нас и выбора не было. В Италии нам точно пришел бы конец, а здесь я еще повоюю. Лучше в Африке отдавать часть дохода, чем в Риме попасть в кабалу к ростовщикам. Претура закончилась бы для нашей семьи distractio bonorum, распродажей имущества по частям. Это поблажка для сенаторов, чтобы «долг был выплачен кредиторам как можно более достойным образом». Так говорит закон. Сначала у нас забрали бы часть имения, после обязательных даров императору забрали бы еще, а потом еще. Выплата за сенаторское достоинство превысила бы наш доход. И тогда моя судьба – просить угол у более богатых родственников, а твоя – выйти замуж за сотника или трибуна.

– Покровительство, – с отвращением повторила Евдоксия. – Как это мерзко звучит. Потомкам консулов придется кланяться безродному вояке.

– И породниться с пекарем, – ангельским голоском пропела Сабина, спародировав при этом старшую сестру. – Все так меняется.

– Мама сказала, ты была непозволительно близка с ним, – нахмурился Руфин. – Ты приняла кольцо, взяла его за руку. Почему, дочь?

– Почему бы не взять за руку того, с кем предстоит делить ложе? – ответила Сабина. – Ты сам сговорил меня за него. Так почему теперь гневаешься?

– Он еще не выполнил условий договора, – растерялся сенатор. – И неизвестно, выполнит ли. Надеюсь, нет.

– А я надеюсь, что да, – отрезала Сабина. – Ты нашел мне хорошего мужа, отец. Я благодарна тебе за это. Мы живем, бегая от одной беды к другой. Пурпурная полоса на твоей тоге уже не может нас защитить. Мне страшно. Понимаешь, страшно! Нас несет по волнам там, где этот человек гребет. Нашу лодку переворачивает ураган, а он ловит парусом его ветер. Мне было спокойно с ним, как никогда раньше.

– Да что ты такое говоришь? – возмутилась Евдоксия. – Он мужлан! Низший!

– Вы сами продали меня, – Сабина скривила губы. – Нашли мне неподобающего мужа. Я всего лишь покорна воле родителей. Так что не так, мама? Я должна страдать напоказ, как христианская мученица? Тебе самой не противно твое лицемерие? Мне надоело бояться и прятаться. Надоели усмешки родни. Если я и хочу родить детей, то не от трусливого бездельника, живущего на вилле предков. Я выйду за того, кто назовет моим именем корабль и пересечет великую пустыню.

– Ты читаешь слишком много стихов, доченька, – укоризненно покачал головой Руфин. – Они не пошли тебе на пользу, раз бойкий лавочник смог вскружить тебе голову.

– Пойди к себе, Меммия Сабина, – ледяным тоном произнесла Евдоксия. – Ты непочтительна. Видно, мы плохо воспитали тебя.

– Я буду молиться Фортуне, матушка, – Сабина встала с ложа. – Пусть она дарует ему удачу.

– Да что могло произойти за два дня пути? – не выдержал Меммий. – Мою дочь как подменили.

– Она влюбилась, Руфин, – горько вздохнула Евдоксия. – Если и есть большее несчастье в браке, то я его не знаю. Ты вот полгода жил с рабыней, и мне на это плевать. Я даже по щекам этой девке не надавала. Побить ее – все равно что ревновать, признать равной. Жену сенатора не может оскорбить связь с собственным имуществом. А как будет жить она? Моей девочке предстоит страдать.

– Может, у него и не выйдет ничего, – буркнул сенатор. – Я возьму с него неустойку и выдам Сабину за подходящего человека. Пересечь Великую пустыню? Да я просто не знаю затею безумней.

– Я не была бы так уверена, – вздохнула Евдоксия. – Этот пекарь и впрямь очень боек. Я даже опасаюсь, что у него все получится. Кассиодоры не простят нам такого родства.

– Сколько отвезем комиту? – Руфин перевел разговор на другую тему. – Мне скоро в путь.

– Тридцать? – предположила Евдоксия, но увидев, как муж покачал головой, горестно вздохнула. – Тогда пятьдесят. В конце концов, это просто знакомство.

– Да, пожалуй, пятьдесят, – неохотно поддержал ее Меммий. – Не слишком мало, но и не слишком много. Надо подружиться с этим человеком. Сам проконсул боится его как огня.

– Я пересмотрю твою одежду, – Евдоксия встала с ложа. – У тебя была тога, где пурпурная полоса еще очень ярка. Ты наденешь ее.

* * *

Лютая жара, вонь верблюда и противная вода из бурдюка – таковы реалии путешествия через пустыню. Никакой романтики здесь нет и близко. А еще скука. Из развлечений – только созерцание пустоши, дрожащей от невыносимого зноя. Сахара – вовсе не ровный стол, как Марк думал раньше. Здесь вокруг холмы и горы, покрытые клочками жесткой, как проволока травы. Множество вади, русел пересохших рек, и редкие урочища, где, найдя корнями воду, цеплялась за жизнь неубиваемая акация.

Зимние дожди прошли, их влага пробежала по низинам и растворилась в великих песках, дав им жизнь. Корни деревьев выпили ее вмиг, а семена трав, почуяв воду, немедленно пускались в рост. К этому времени зелень уже увяла, бросив семя в каменистую землю. Семена будут спать до следующей зимы, после которой пустыня вновь покроется зеленым ковром.

Семидневный путь от Мизды до Кастра Маденсия – это дорога от одного пустынного поселка к другому. Укрепленные деревушки, где жили лимитаны, растившие ячмень и финики. Небольшая лужица, облепленная десятком домов – это и есть триполитанский оазис. Praepositus limitis, начальник участка, держал свой кусок границы. Оттого-то на вооруженный до зубов караван смотрели с нескрываемым удивлением. Ничего подобного здесь не видели. Римляне охраняли свой кусок дороги, гараманты – свой.

Увидеть караванный путь легко. Кости вдоль него работают лучше всякого знака. Тысячи людей и животных нашли здесь могилу. Люди лежат под кучками камней, а скот съедали, оставляя объедки хищникам пустыни. Вот они, кружат над головой, высматривая добычу. Грифы и шакалы доедят то, что не доели люди.

– Лошадь?

Марк ткнул в белоснежный, отполированный ветром и песком череп. Уже не первый на его пути. Он только сейчас понял, чем его зацепил обычный скелет.

– Какой дурак сунулся сюда на лошади?

– Раньше на лошадях и ходили, хозяин, – пожал плечами Мирон. – Верблюда здесь водят не так уж и давно. Дорогая скотина, хоть и полезная. Прадед мой еще на лошадях и мулах в Гараму ходил. Триста миль по безводной пустыне – тяжелый путь для коня. Сейчас куда легче.

– А воюют здесь на чем? – озарило вдруг Марка.

– Так на лошадях и воюют, хозяин, – уверил его Мирон. – Богатые воины бьются верхом, бедные – пешими. В оазисах есть кони. Немного, но есть. На верблюде особо не повоюешь. На них только ездят и как защиту используют. Укладывают в круг, а если караван большой, то двойное и тройное кольцо делают. Не пробиться через него. Да ты это еще увидишь, хозяин.

– Точно? – повернул к нему голову Марк.

– Точнее не бывает, – невесело усмехнулся Мирон. – До самой Гарамы мы дойдем спокойно. Препозит Кастра Маденсия свою часть пути стережет, а царь Бакур – свою. Его люди тоже ведь свои товары возят. Никому не выгодна резня на торговом пути. Хотя, всякое бывает…

– А южнее Гарамы порядок есть? – спросил Марк.

– Южнее Гарамы порядка нет, – в тон ему ответил Мирон. – Да его и севернее Гарамы все меньше становится, хозяин. Спокойные времена миновали. Цари Гарамантиды слабеют. Когда-то их голос в Фазании (1) был подобен рыканью льва, а теперь он сродни тявканью шакала. Царь Бакур не может смирить австурианов и лагуатанов. Сам едва отбивает их набеги.

Марк оглянулся. Начальник стражи, отставной сотник, гнал своего верблюда и что-то говорил людям. К Марку присоединился десяток торговцев из Лептис Магна. У кого один верблюд, у кого два, у кого три. Они заплатили, чтобы идти с сильным караваном. Купцы – народ тертый. И с мечом, и с копьем, и с луком знакомы. Иначе на здешних дорогах не выжить.

– Что-то мне это не нравится, – буркнул Марк, видя, что караван останавливается и начинается сбиваться в кучу.

Из седельных сумок достают плотные куртки – субармалисы, готовят оружие и стрелы. Гунн вытащил из груза связку дротиков, круглый щит и легкую фракийскую сику, откованную по его руке. Гектор достал трезубец гладиатора и любовно погладил древко. Марк мученически застонал и крикнул:

– Гектор, демоны тебя раздери! Да ты спятил? На кой ты это дерьмо сюда притащил? Мы что, в цирке?

– Да я фусциной привычен биться, старший, – застенчиво улыбнулся гладиатор. – Ты за меня не волнуйся, в свалке не подведу. И дротики хорошо бросаю.

К ним подъехал начальник стражи. Смуглое, почти черное лицо, прикрытое платком. На голове – металлическая шапка, обмотанная тюрбаном. Горбатый нос и едва понятная латынь. Чистокровный римлянин, ни дать ни взять.

– Что там, Урсик?

– Хозяин! – каркнул начальник стражи. – Дальше в доспехе и с оружием идем. Всадника на холме видел. Разведчик это. У нас караван сильный, он за подмогой поскакал.

– А говоришь, охраняют пути? – Марк укоризненно посмотрел на Мирона, но тот лишь развел руками.

– Да, может, и не нападут, хозяин, – успокоил стражник. – Но до самой Маденсии бережемся.

– А после нее? – Марк улыбнулся обветренными губами.

– Еще сильнее бережемся, – уверил его бывший сотник. – Пустыня большая. У каждого куста пост не поставишь.

– Ясно, – вздохнул Марк и слез с верблюда.

Раскрыл седельную суму, напялил на себя кольчугу и достал аркбаллисту, в которой от римского изделия осталось чуть меньше, чем одно название. Стальные дуги из дорогущего железа Норика, усиленное под новую нагрузку ложе и упорная скоба для ноги. А поскольку натянуть руками этот лук нельзя, Марк заказал поясной крюк и соответствующий ремень. Широкий, с мощной застежкой, из двойной воловьей кожи. Остальное менять не стал. Спусковой механизм под названием «орех» придумали отнюдь не в Средневековье.

– Как они нападают? – спросил Марк. Он уже не раз задавал этот вопрос разным людям, понемногу собирая общую картину.

– Варвары знают хорошие места, господин, – уверил его Урсик. – Они налетают быстро. Конные воюют с круглыми щитами и дротиками. В ближнем бою – длинные копья и мечи. Налетят, отойдут. Налетят, отойдут. Так целый день могут. Когда выбьют охрану, идут пешие. Они воюют с пращами и копьями. Мечей у них почти нет, и доспехов нет. Это только у знатных воинов, а те пешком биться не станут. Унижение.

– А лук? – удивился Марк.

– В этих местах лучников мало, господин, – пояснил начальник стражи. – Люди к копью привычны. А вот чем южнее пойдем, тем луков больше. Они его из акации и дерева кинбы делают. У гарамантов лучников много.

– Ты наше оружие видел? – спросил Марк. – Сможем с ними биться?

– Да, господин, – у глаз стражника появились веселые морщинки. Он улыбался под своим платком. – Если нападение не прозеваем, лучше и не придумать. Надеюсь, справимся. Я в Лептис Магна погонял твоих парней. Стреляют неплохо, но крови не видели. На куртки и железные шапки вся надежда. Та половина, что с длинными ножами и копьями, еще сойдет. Но стрелков твоих в ближнем бою как цыплят перебьют.

– Вот и не допускай ближнего боя, – почему-то обиделся Марк. – Я тебе за это немалые деньги плачу.

– Вопрос у меня, хозяин, – Урсик показал на арбалет. – Ты где такую аркбалисту взял? Я двадцать лет служил, но про подобное даже не слышал. Ты из нее кольчугу сможешь пробить?

– Должен, – успокоил его Марк. – Я пробовал.

– Сделай милость, – серьезно посмотрел на него Урсик. – В бою около меня держись. И стреляй, когда я скажу. Не трать стрелы попусту.

– Слушаюсь, командир, – склонил голову Марк.

Тот даже не улыбнулся. Это ведь правда. В бою старшим будет именно этот обожженный солнцем бербер, совершенно искренне считающий себя римлянином.

1 Элизиум – в античной мифологии часть загробного мира, где царит вечная весна и где избранные герои и особо праведные люди проводят дни без печали и забот.

2 Фазания – так в античное время называли современный Феццан.