Текст книги "Песок Гарамантиды (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

– Мы привезли кодексы, брат Дамиан, – сказал Лев и положил на стол Евангелие и Псалтырь. – Их изготовили в мастерских римской епархии.

– Красота какая! – ахнул епископ, пролистывая книги. – И буковки все одинаковые!

– Я отвез целый корабль таких в Карфаген, – невольно выпятил грудь Лев. – Епископы Мавретании, Бизацены и Проконсульской Африки расхватали их вмиг. Тебя не было там. Я слышал, ты хворал.

– Да, меня там не было, – кивнул Дамиан. – Все тяжелее участвовать в соборах, где сотни людей дерут глотку, не давая сказать ни слова. Я раздам эти книги праведным пресвитерам. Пусть благословение господне снизойдет на папу Бонифация. Великий труд совершил!

– А почему в Лептис Магна еще есть неправедные отцы? – как бы невзначай спросил Марк. – Да и епархия небогата, как я погляжу. Мало жертвуют?

– В Африке нет порядка, – вздохнул епископ. – Не то что в Италии. Там никто не смеет поднять голос против папы.

Это было не совсем так, но ни Лев, ни Марк разубеждать епископа не стали. Зачем?

– Голос папы мог бы звучать и здесь, – бросил Марк, отдав должное вину.

– После дела Апиария? – захохотал Дамиан. – Простите мне мой грех, юноши, но римский епископ Зосима выставил себя на посмешище. Его качало, словно иву на ветру. То никак не мог определиться, что делать с пелагианами, то принял апелляцию негодного пастыря, словно имел на это право. Да еще и на Никейские установления при этом сослался. Как будто вокруг одни слепцы, не умеющие читать. Он правила Сардикийского собора назвал Никейскими! Епископы затребовали списки из Александрии и Антиохии, сверили их и ничего не нашли. Не было такого в Никее! А Сардикийский собор нам не указ. Мало ли кто и что там сказал.

– Ну что же, святой отец, – с сожалением посмотрел на него Марк. – Жаль, что вы не хотите принять помощь апостольского престола. Я думал, она была бы кстати. Значит, ошибся.

– Помощь? – насторожился епископ. – Ты о чем это говоришь, Марк?

– Блаженнейший папа думал передать вам церкви раскольников, но я смотрю, тут его не уважают.

– Я безмерно уважаю папу Бонифация, – уверенно и четко произнес Дамиан. – Но это Африка, легат. Триполитания подчиняется Карфагенскому епископу. Он высший судья в наших спорах.

– Да? И где это написано? Какой Собор это постановил? Можно затребовать список установлений? – поинтересовался Марк, и почтенный прелат начал наливаться гневом.

– Так повелось еще от отцов наших, – зычным басом рявкнул епископ. – Не тебе и не мне обсуждать волю тех, кто умер за веру.

– Блаженнейший епископ Рима Бонифаций хочет сделать подарок своему брату во Христе, – спокойно заявил Марк. – Подарок такой: примас Триполитании получит все титулы города Лептис Магна. Скажем… в течение года. И блаженнейший ничего не попросит за помощь. Это дружеская рука, протянутая через море своему брату.

– Но комит Ортигий не позволит…– растерялся епископ.

– Позволит, – припечатал Марк. – Он добрый христианин, а в Лептис Магна есть люди, горящие верой. Они все сделают.

– Флавий Ортигий – добрый христианин? – в испуге перекрестился епископ Дамиан. – И давно? С того момента, как ты спустился с корабля? Что делается на этом свете, господь милосердный!

– Я предлагаю, господин, – сказал Марк, – вернуться к этому разговору через год. К вам придет человек и попросит благословить. Его зовут Север. Склоните свое ухо к нему, и он постепенно сделает все, как надо.

Они шли на постоялый двор, и Лев только сердито сопел. Наконец, он не выдержал:

– Ты ведь уже договорился с Ортигием? Получается, пантомиму исполнил перед отцом Дамианом? Грех тебе, Марк. Недостойно это.

– Да, договорился, – Марк резко повернулся к нему. – Я легат апостольского престола. Это моя работа – договариваться. Где убеждением, где кулаками, где деньгами. Тут, в Африке, свой епископ в каждом коровнике. Если сможешь Гараму крестить, самым сильным здесь станешь. Кроме Карфагена, пожалуй… Или ты хочешь дарованную папой епархию с донатистами разделить?

– Ну уж нет, – сжал кулаки Лев, а потом спросил: – Те, рабы, что ехали в трюме… Куда ты их дел? Я вижу другие лица. У них клейма на плечах. Что все это значит?

– Совсем забыл! – хлопнул себя по лбу Марк. – Ты хотел привести грешников к истинному свету? Вот бери и приводи! Даже если захочешь больших негодяев найти, то не сможешь. Это испытание, ниспосланное тебе свыше. Их надо крестить, святой отец.

Оставшийся путь они проделали в неприязненном молчании, а в голове Марка билась одна-единственная мысль: экую занозу я сплавил из Рима. Пусть сидит на окраине мира и не отсвечивает. Молодец я все-таки…

Глава 6

– Ой!

Фауста обхватила тугой, как никогда живот и растерянно посмотрела на лужу на полу. Обмочилась, что ли? Вот ведь стыд. Пошла за тряпкой, чтобы вытереть. Квартира у них с Примом огромная, две семьи целый этаж делят. Правда, в ней пока пустовато. Марк приказал несколько комнат нарезать, непривычно это для дочери пекаря. Одна огромная, остальные поменьше. Спальня с большой кроватью, в ней шкаф с одеждой. Новомодная штуковина, которую делают в их же мастерской.

– Ой!

Фауста остановилась и снова потрогала живот. Камень просто. И тянет как, что мочи нет. Прим с рассвета в церкви служит. К сестре зайти? Фауста вышла в коридор и постучала в соседнюю квартиру. За дверью голоса.

– Да, хозяйка, – выглянула служанка Фрина, ходившая за маленьким Титом.

– А где сестра? – слабым голосом спросила Фауста. – Может, матушка здесь? Ой! Живот!

– Да ты что, хозяйка! – заверещала рабыня. – А ну, быстро в постель! Рожаешь ты!

– Как? Уже, – удивилась Фауста. – А я думала, съела чего. А еще обмочилась. Лужа на полу.

– Уже и воды отошли! – всплеснула руками Фрина. – Пойдем, госпожа, помогу тебе. Ты только не вставай. Не приведи бог, упадешь. А я за госпожой Марцеллой побегу и за повитухой потом.

– Боюсь! – по лицу Фаусты покатилась слезинка. Она всхлипнула. – Фрина, я боюсь. Матушку приведи поскорее. Пусть со мной побудет.

Марцелла и Лета прибежали тут же, а следом прибежала повитуха. Лета вскрыла бутылку с притертой пробкой и приказала крепкой тетке.

– Руки протяни, я полью.

– Что за гадость вонючая? – скривилась повитуха. – Не буду я этим руки мыть.

– Приказ рекса, – заявила Лета. – Какая повитуха этим моется, у той роженицы от горячки не погибают.

– Я двадцать лет роды принимаю, – нахмурилась тетка, но руки послушно подставила. – А горячку нам бог посылает. Все по воле его.

– Долго еще? – жалобно спросила Фауста, и повитуха кивнула.

– Долго, моя хорошая. Только-только ведь началось.

Прим сидел в термополии и наливался вином. Тесть сидел рядом и тоже пил. Руки у парня тряслись. Он несколько раз подходил к окнам своей квартиры, но бежал оттуда сломя голову. Фауста страшно кричала, плакала, звала мать. Тяжело дитя шло.

– Господи! Господи! – шептал он. – Позволь ей жить. Умоляю! Позволь ей жить! Любой обет дам за нее.

– Чего глаза заливаете? – заорала на весь термополий вбежавшая Лета. – Отец! Да ты чего опять? Прим! Сын у тебя. Беги за льдом.

– А? – перевел на нее мутные глаза тот. – Сын? Лед? Бегу!

Он встал, покачиваясь, и пошел, падая на посетителей, которые одобрительно хлопали его по плечам и говорили что-то. Но Прим их не слышал. Перед глазами все плыло.

– Крисп! – голосила Лета. – Ты куда им наливаешь? Не видишь, они пьют, как скифы?

– Так переживают, хозяйка, – пожал плечами кабатчик и крикнул. – Да, отведите домой отца-экзорциста. Не видите, ходить не может от радости.

– Как Фауста? – спросил Прим, когда осилил три шага.

– Тяжела, – выдохнула Лета. – Крови много вышло, порвалась вся. Вот ты дурень! Сиди, я мужа за льдом пошлю.

– Я к ней, – упрямо выдавил из себя Прим и пошел по стеночке к собственному дому. Его подхватили под локти и повели. Он и не знал кто.

Фауста по цвету напоминала полотно. Мать с повитухой уже бросили в угол окровавленные тряпки и поили ее разбавленным вином с медом. Прим подтащил стул и сел рядом.

– Жива! – он начал целовать покрытый испариной лоб жены. – Я бога за тебя молил. Хотел обет дать.

– Какой? – прошептала искусанными губами Фауста.

– Безбрачия, – икнул Прим. – Хотел в чистоте супружеское ложе хранить, если господь попустит тебе жить. Да тут Лета пришла.

– Даже не думай, – Фауста подняла слабый кулачок. – Пока трех детей не рожу, никакой чистоты тебе. Марк сказал, нам месяц после родов миловаться нельзя. А я прямо рада… Думала, сдохну…

– Не мешайся тут, муженек, – подвинула его повитуха могучим бедром. – И вообще, шел бы ты отсюда. Тут бабские дела еще. Тебе не след жену такой видеть. А то не захочешь ее потом.

– Сын у меня! Сын, – бормотал Прим, глядя на некрасивый багровый комок, лежащий рядом с Фаустой. Повитуха как раз отрезала пуповину. – А у моего сына есть отец. Не как у меня. Марком назовем.

– Как прикажешь, мой господин, – закрыла глаза Фауста. – Правда, Прим, иди уже отсюда. Напейся, я не стану ругаться. Греческий учи…– слабым, угасающим голосом велела она. – Тебе что Марк сказал? Пусть мать говорит с тобой… Греческий священнику нужен… Мне бы поспать…

* * *

Секунд закрыл книгу учета и вздохнул. Марк предупреждал, что так будет. Люди начали хитрить уже через пару недель после отъезда хозяина. Понемногу просела выручка в «Женских радостях», и Секунд обошел несколько мастерских, где делали для них товар. Там люди не так быстры разумом, и спрятать концы не додумались. Встречная проверка показала, что товара в лавку на форуме Траяна ушло немного больше, чем записал беглый купец из галльского Аргентората. Секунд доложился:

– Я к Модесту, хозяйка, – сказал он Лете. – Ворует, сволочь. Немного, но ворует. Если сейчас упустить, концов не соберем. Свою лавку откроет. Ему три десятка мастеров товар несут, а я только малую часть увидел. Столяр наш и кринарий, который заколки и гребни делает, больше объем показали. А вот ткачи жалуются, что у них теперь вдвое меньше берут. На стороне ткани покупает.

– Крыса, – уверенно сказала Лета. – Притащи-ка его сюда вечером. Поговорим.

– Приведу, хозяйка, – Секунд склонил голову перед той, кого видел босоногой, с раннего детства замученной непосильной работой.

* * *

Лавочник Модест уже ничуть не напоминал голодного, испуганного беженца. Он обрел степенную важность человека, крепко стоящего на ногах. Отрастил уютное пузико, а круглое лицо его сияло довольством. Вызов в таберну хозяина неожиданностью не стал. Тот своих управляющих-инститоров вызывал частенько. При таких встречах всегда присутствовала одна из сестер и Секунд, мальчик на побегушках. Неожиданностью стал только известный всей Субуре Галл, сидевший в углу с отсутствующим видом. Гладиатор обрезал ногти маленьким острым ножичком, внимательно осматривая каждый палец, словно не видел никогда.

– Хозяйка Лета, – Модест с достоинством поклонился и хотел было сесть, как голос хлестнул его.

– Я не разрешала садиться, инститор!

– А?

Модест с недоумением смотрел на юную еще женщину и не узнавал ее. Вроде бы она. Простецкое, миловидное лицо с крупноватым носом. Уложенные в корону волосы прикрыты тончайшим платком. Пальцы, украшенные золотыми кольцами, сцеплены в замок добела. Она смотрит на него с ледяным презрением.

– Тебе доверена лавка, инститор, – заявила Лета. – Хозяин Марк рассказывал тебе, как нужно вести дела в его отсутствие. Почему ты так быстро забыл его слова?

– О чем ты, хозяйка? – Модест проглотил тугую слюну. Он чувствовал затылком свинцовый взгляд убийцы.

– Секунд! – бросила Лета.

Юноша подошел к застывшему столбом лавочнику и вытащил у него из подмышки толстую книгу. Раскрыл ее, а потом раскрыл свои записи и начал показывать цифры. С каждым мгновением Модесту становилось все хуже. В глазах потемнело, а сердце заколотилось так, будто грозило выскочить из груди. Он ведь этих сопляков в медный нуммий не ставил, а они вытащили на свет все его мелкие шалости. Модест не считал это чем-то серьезным. Так, мелочь, недостойная упоминания. Лавка ведь дает хорошую прибыль. Разве он не может немного вознаградить себя? Старшую дочь давно пора выдавать замуж…

– Ты заплатишь штраф, – жестко припечатала хозяйка. – Три солида. И каждую неделю в твою лавку будет заглядывать помощник нумерария. Он пересчитает товар, сверит с приходом. И не приведи бог, Модест, если он найдет излишки.

– Три солида? – завопил лавочник. – Да за что? Права не имеете! Нет такого закона! Это вообще моя лавка!

– Ты желаешь выплатить долг за нее? – мило улыбнулась Лета. – Он большой. И лихва набежала. Ты уверен, что этого хочешь? За то, что начал спорить, заплатишь не три солида, а пять. А если сейчас откроешь рот, я возьму солид за каждое твое слово.

– Мм-м, – Модест быстро-быстро закивал головой, затылком чуя стоящего в шаге от него Галла. Тот мрачно сопел, нависая своей тушей над невысоким, кругленьким купцом.

– Это не все, – ледяным тоном сказала Лета. – Я делаю тебе предупреждение, Модест. Первое, оно же последнее. Еще раз устроишь что-то подобное, я предъявлю к оплате долг и лихву. В один день заберу твою лавку и все, что в ней. Ты сам открыть свое дело не сможешь. Тебе больше ничего не продадут. Ни один мастер не захочет работать с тем, кто попытался обмануть рекса Субуры. Тебе придется уйти за стену. В Риме тебе жизни не будет. Я лично об этом позабочусь.

– Может, башкой в дерьмо его? – раздался гулкий голос сзади.

– Простите, хозяйка! – взмолился Модест, с ужасом чувствуя, как Галл положил руку ему на плечо. – Демоны попутали. Не буду больше! И штраф выплачу! Только не сразу! Нет таких денег! Откуда⁈

– Проваливай, – милостиво махнула рукой Лета. – По солиду в месяц приноси. Жди, когда Дион придет. И не приведи тебе бог…

Модест вышел, а через минуту Лета прыснула в кулак как девчонка, а Секунд захохотал вслед за ней. Галл только понимающе ухмылялся. Он-то знал, что каждое слово было записано Летой под диктовку брата. А ее поведение и жесты поставлены мимами. Ему ночью актриса Клодия рассказала.

– Ваша доля, – Лета выложила на стол два мешочка меди. – По полсолида. Пятая часть, как брат велел.

– Самые легкие деньги в моей жизни, – хмыкнул Галл, взвешивая на руке увесистый кошель. – Но тяжелые, просто страсть. А серебра нет?

– Нет, – отрезала девушка. – С серебром и золотом совсем плохо. Тут не все. Солид – целое ведро меди. Остальное потом заберете.

* * *

Галл почтительно стоял перед архидьяконом, переминаясь с ноги на ногу. Он сверлил макушку его преосвященства, прикрытую пегим от седины волосом, и то и дело крестился. На носу святого отца сидели две хрустальные линзы в золотой оправе. Галл слышал, что старший от глазной немощи высокое начальство исцелил, но видел это впервые. Гладиатор такого боялся, почитая сильным колдовством. Целестин вздохнул и отложил в сторону какое-то письмо.

– У нас неприятности, Галл, – сказал он. – Пелагиане голову начинают поднимать. Раньше их Север смирял, но он уехал. И не думал я, что стану по этому буяну горевать. Драки у церквей начались. Жалуются пресвитеры.

– Какой титул, господин? – деловито спросил Галл.

– Святого Климента, – хмуро ответил Целестин. – Возьми в воскресенье своих людей. Пусть охраняют храм от толпы схизматиков.

– Нет нужды, господин, – уверил его Галл. – Если прикажете, они туда не придут.

– Как не придут? – растерялся Целестин.

– Марк велел всех вожаков пелагиан выследить, – пояснил Галл. – Так мы и выследили. Мальчишек за ними пустили. Кто такие, где живут, чем на жизнь зарабатывают, жены, дети – все про них знаем. Одно ваше слово, и я лично зайду в гости к каждому. Они день воскресный дома проведут, с семьей.

– Вот как? – прошептал архидьякон крестясь.

– Настоящих буянов мало, господин, – со знанием дела уверил его Галл. – А таких, как Север, на башку скорбных, и вовсе почти нет. Отчаянных бойцов у пелагиан всего трое. С ними придется жестко поговорить, остальные внемлют словам. Их даже бить не придется.

– Да что же это такое? – расстроился Целестин. – Почему божье слово приходится насилием нести? Грех ведь великий.

– Я его отнесу куда надо, – пожал плечами Галл. – Только прикажите. Я свои старые грехи крещением смыл. А за новые покаюсь.

– Замолчи, недостойный! – стукнул кулаком по столу Целестин. – Покаяние от сердца должно идти. Его не купить, как товар в лавке. Иначе обман это, низость!

– Прощения прошу, господин, – смутился Галл. – Я недавно крещен. Не привык еще. У старых богов с этим просто было. Ты ему жертву, он тебе свою милость. Больше жертва, больше милостей. Не помогает бог, имеешь право нового себе найти. А тут сложно все. Но мы с парнями стараемся, господин. Простите, если что не так ляпнул. Я не книжник. Марк сказал, что мы выжили на арене только благодаря Божьему провидению. Господь предназначил нам стать его орудием. А еще он нас словам Писания научил: Мне отмщение и Аз воздам! Мы такого бога очень уважаем. Это по-нашему, господин.

– Орудием… Господь милосердный, помоги мне…– прошептал Целестин. – Неужели всё так просто.

– А чего усложнять? – нарушил его озарение Галл. – Если дрянь человек, надо, как у нас в Субуре заведено. Башкой в…

– Да замолчи ты уже, грешник! – Целестин стукнул кулаком по столу. – Делай свое дело, примикирий, раз уж орудием господа стал. Но кровь лить не смей. И топить никого не смей. И кости не ломай. Кротким увещеванием действуй.

– Увещеванием, угу.

Галл хмуро поклонился, размышляя, как бы ему теперь изловчиться. Получается, можно бить, но кротко, вполсилы. И увещевать при этом. Задачка…

Бывший гладиатор вышел, а Целестин передернул плечами. Какой, однако, неприятный человек этот Галл. Взгляд тяжелый, словно каменная плита. И где Марк таких людей находит? И, главное, когда он их находит, как заставляет служить себе? Чем он их покупает? Ведь точно не деньгами. Архидьякон был слишком опытен, чтобы поверить в подобную глупость. Такого, как Север, одними деньгами не пронять.

– А меня он чем купил? – хмыкнул вдруг Целестин, снимая с носа очки. – Чудо ведь сотворил. И не первое уже.

Африканские епископы за кодексы Евангелий едва не передрались. Воровских свитков, переписанных пьяными неучами, на руках бесчисленное количество. Оттого-то и множатся ереси, когда какой-нибудь дерзкий, горластый дьякон смутит толпу и становится епископом. Его просто выбирают.

– Надо с этим заканчивать, – вздохнул Целестин. – Да только как?

Он этого не знал. Единственный, по его разумению человек, который мог решить неразрешимое, пошел в бессмысленный поход, чтобы охмурить симпатичную деву. А блаженнейший папа потворствует ему. Хочет клин в Африку вбить, между Александрией и Карфагеном. Нет, чтобы делами в Галлии заняться. Вот где настоящая беда. Ее прелаты буйны и непослушны никому. Один епископ Арля Патрокл чего стоит. Епископов Рима не ставит ни во что, а себя мнит императором. В голову архидьякона заползла подлая мыслишка, связанная с отхожей ямой, но он ее от себя прогнал. Встал из-за стола и опустился на колени перед священным образом, висящим на стене.

– Помилуй меня, господи, – прошептал Целестин. – Чуть не согрешил смертно. В одном шаге стоял от того, чтобы душу свою погубить.

– Досточтимый брат, – в кабинет вошел секретарь и поклонился. – Его святость велит тебе делегацию епископов Сицилии принять. Он сегодня совсем хвор.

– Да, приму, – кивнул Целестин, не вставая с колен. – В трапезную их пока отведи.

Секретарь ушел, а архидьякон поморщился, словно от зубной боли. Он, человек, обладающий огромным могуществом, с точки зрения церковных правил стоял ниже, чем деревенский пастырь, служащий в разрушенном сарае. Как бы ни были велики возможности архидьякона, он все равно дьякон. А потому епископы, пришедшие, чтобы что-то просить, будут называть его своим возлюбленным сыном. А он их – отцами.

– В искушение гордыни впадаю, – вздохнул Целестин. – Но с этим надо что-то делать. Все с ног на голову поставлено. А ведь Марк предлагал новый титул ввести. Сardinalis – главный. И коллегию учредить, как у пекарей. Небольшую, человек на семь-десять. И чтобы только они епископа Рима выбирали. До чего хорошая мысль. Боже, милостивый! Дай здоровья отцу нашему Бонифацию. Ведь это его забота клириков смирять, не моя. Мое дело – хлеб запасать, подношения считать да имущество сторожить. А ведь если бы я кардиналом назывался, то епископы величали бы отцом. И руку целовали смиренно. Да-а…

Глава 7

Примикирий нотариев Иоанн стоял перед дверью императорских покоев, вытирая пот со лба. Неподалеку клубилась толпа евнухов, неодобрительно поглядывающих на вельмож, сохранивших свое естество. Это свита императрицы. Иоанн бросил на них взгляд и отвернулся. Стоявший рядом Аэций, недавно назначенный комитом доместиков, приложил палец к губам и легонько покачал головой. Заходить нельзя.

– Августа Плацидия у него.

– Проклятие, – выдохнул Иоанн. – Не пойду туда. От греха.

После смерти Констанция отношения брата и сестры стали принимать все более скандальный характер. Гонорий прилюдно хватал Плацидию за мягкие места и целовал в губы. Она играла им, не отталкивая, и это привело к тому, что ее власть неуклонно росла. Гонорий сестре не отказывал ни в чем. Партия императрицы усилилась при дворе невероятно. Любимец Плацидии комит Бонифаций и готы из ее свиты вели себя нагло, не обращая внимания ни на кого. Они делали, что хотели.

Из-за двери раздавались смешки и игривые женские вскрики. Иоанн тоскливо посмотрел на гору таблиц в руках и горестно вздохнул.

– Бонифаций дал воинов? – шепнул Аэций, и примикирий только покачал головой.

– Все плохо, высокородный, – так же тихо ответил Иоанн. – Магистриан (1) из Африки чудовищные вещи пишет. Как бы нам Испанию не потерять. И Африку заодно.

– Да что ты такое говоришь? – побледнел Аэций. – Бонифаций мятеж поднял?

– Нет, не поднял, – покачал головой Иоанн. – Просто не исполняет ни одного распоряжения из Равенны.

– Кастин в Испанию больше десяти тысяч повел, – задумался Аэций. – Да еще и готы к нему подойдут. Должен добить вандалов. Силингов извели в прошлом походе, теперь и асдингов с аланами изведем.

– Дай-то господь, – уныло произнес глава канцелярии. – У меня на редкость плохие предчувствия. Магистр армии перессорился, с кем только мог.

– Да, он не самый приятный человек, – понимающе оскалился Аэций.

Смешки за дверью затихли, и придворные приложили ухо прислушиваясь. Не зайти бы в самый неподходящий момент. Но нет. Голоса забормотали что-то неразборчиво-деловитое.

– Идите, господин, – кивком показал Аэций и решительно постучал.

Иоанн вошел и поклонился детям великого Феодосия. Гонорий сидел с кубком вина, а напротив него расположилась сестра, Галла Плацидия. Ей тридцать восемь. Она тонка в кости, у нее треугольное лицо с острым подбородком. Императрица одета в пурпурное платье, на шее – широкое ожерелье, а голову венчает расшитая жемчугом диадема. Она довольно мила, чего нельзя сказать о ее брате. Гонорий за последние годы обрюзг, его ноги стали похожи на столбы, а живот лежит на коленях. Он страдает водянкой, от которой периодически задыхается. Потому-то почти все время находится в своих покоях. Ему нечасто докучают заботами государства. Прежние императоры изрядно потрудились, и чиновный аппарат все еще работал четко, как водяная клепсидра.

– Чего тебе, Иоанн? – лениво повернулся к двери Гонорий. – Это не терпит?

– Не терпит, ваше величество (1) – решительно ответил начальник канцелярии. – Божественной волей августа магистр Флавий Кастин был послан в Испанию, а комиту Бонифацию предписано оказать ему помощь. Увы, государь. Ни воинов, ни хлеба наша армия из Африки не получает. Ни единого воина и ни одного модия хлеба.

– Да ты что такое говоришь? – нахмурился Гонорий. – Это не может быть ошибкой? Как смеет Бонифаций так себе вести?

– Его оболгали, государь, – Плацидия мягко положила ладонь на руку брата. – Бонифаций – отважный муж. У него много завистников, но он верен тебе.

Вместо возражений Иоанн сделал шаг вперед и с поклоном передал письмо. Гонорий раскрыл таблицу и, чем дальше, тем больше он наливался кровью. Дочитав, бросил таблицу сестре.

– Он верен мне? Правда? Это его ты прочила в магистры армии? Почитай, сестрица, что творит твой любимчик.

Галла Плацидия впилась глазами в письмо…

'Господину моему, преславному и достопочтеннейшему, светлейшему мужу Флавию Гельвидию, магистру оффиций, Экдиций, дуценарий схолы агентов по делам, из Карфагена, со всяческим почтением и нижайшим поклоном.

Спешу донести светлости твоей о том, что видел в провинции Африка.

Бонифаций, комит Африки, по прибытии в Карфаген не оказал содействия, которого ждал от него магистр армии Кастин, готовящий поход против вандалов и аланов в Испании. Хлеб анноны для довольствия войска из складов Карфагена и Гиппона отправлен не был, хотя суда стояли готовые в порту ещё с мартовских календ. Своих букеллариев, о которых было писано в рескрипте, комит к войску тоже не послал, сославшись на нужду оборонять провинцию от набегов мавретанских племён. Причина не лишена оснований, но, полагаю, она лукава.

Люди из канцелярии комита говорят, что между Бонифацием и Кастином давняя вражда, ещё со времён спора о преемстве власти после кончины благочестивого августа Констанция. Бонифаций назначением соперника весьма уязвлен, а потому помогать его возвышению не желает. И даже рескрипт императора при этом готов не исполнить.

Должен также донести светлости твоей, что власть комита в провинции растёт помимо войска. Бонифаций часто принимает у себя сенаторов и крупных землевладельцев Африки и Нумидии, устраивает для них пиры, выслушивает их жалобы на сборщиков податей и нередко берёт их сторону против фиска. Взамен они шлют ему дары, ссужают деньгами и хлебом, а иные и вовсе держат при нём своих людей вместо того, чтобы держать их при проконсуле. Проконсул Африки об этом знает, но воли комиту не противопоставляет. Нечего ему противопоставить. Сила Бонифация в провинции такова, что и сам проконсул считается с ним больше, чем с указаниями Равенны. Боюсь, светлость твоя, что комит Африки становится в этих землях властью более действительной, чем власть государя нашего.

Прошу твою светлость решить, стоит ли довести это до государя или до магистра армии, покуда войско в Испании терпит нужду. Готов оставаться в Африке для дальнейшего надзора или вернуться, как повелишь.

Писано в Карфагене, в майские иды, в консульство Гонория в тринадцатый раз и Феодосия в десятый'.

– Я в это не верю, – спокойно ответила Плацидия, небрежно бросив таблицу на стол. – Бонифаций верно служил моему мужу.

– А вот мне служить не хочет, – хрипло засмеялся Гонорий. – Африка! Проклятое место. Почему все, кто попадает туда, начинают сходить с ума? Ведь совсем недавно был мятеж Гераклиана. Вроде бы только разбили его войско у самой Остии.

– Бонифаций верен тебе, – упрямо заявила императрица. – Рим, как и прежде, получает зерно из Африки. Ему нужны войска, чтобы защищать африканский Лимес.

– Оставь нас, сестра! – резко бросил Гонорий, и та, гордо подняв голову, удалилась из покоев брата. – И горе тебе, если это окажется правдой.

– Эти сведения верны, государь, – решительно ответил Иоанн, когда слуги закрыли двери. – Увы нам. Если армия магистра Кастина не получит хлеба, она обречена.

– Кастин обошел Бонифация в чине, и Бонифаций ему этого не простил, – скривился Гонорий. – А ведь мы ему Африку пожаловали в утешение. Займитесь этим, Иоанн. Пора кормить моих кур.

– Да, ваше величество, – склонился Иоанн и выкатился из покоев императора, не поднимая глаз от пола.

– Они поссорились? – сквозь зубы спросил Аэций, когда двери за Иоанном закрылись.

Тот кивнул.

– Она защищала Бонифация?

Иоанн снова кивнул и пошел по коридору дворца.

– Плохо, – прикусил губу Аэций.

Он поманил юношу, переминавшегося с ноги на ногу. Когда-то бывший римский заложник привез из гуннского кочевья сироту, и теперь тот служил ему вернее собаки. Юноша терпеливо ждал, когда хозяин закончит разговор и позовет его.

Аэцию было стыдно перед самим собой, но желание узнать сокровенное оказалось сильнее. Когда император назначил его командиром своих телохранителей, он не выдержал. Неуемное любопытство сжигало жарким огнем.

– Ты нашел Марка из Субуры, Оптила (3)? – спросил Аэций.

– Нет, господин, – покачал головой слуга. – Но я нашел его отца. Он тебе письмо передал. Марк из Субуры знал, что ты будешь его искать. Сильный колдун. Его в Субуре уважают. Он там настоящий хан.

– Ты что несешь? – изумился Аэций. – Он же пекарь.

– Если и пекарь, господин, то шибко богатый, – рассудительно ответил Оптила. – Он епископу Рима служит. Большой человек. Целый легат. Без его воли в Субуре даже воздух испортить не могут.

– Надо же, – хмыкнул Аэций и вскрыл таблицу.

'Марк, сын Тита, высокородному мужу Флавию Аэцию, здравствовать.

Молился я, и было мне видение, что известный тебе воин Бонифаций принесет много зла'.

– Вот даже как? – Аэций привычным жестом сунул письмо в пламя светильника. – Оптила! А где этот Марк сейчас?

– В Лептис Магна уплыл, хозяин, – охотно ответил гунн. – С ним купцы, товары и епископ Лев с людьми. Куда-то далеко в пустыню пойдут.

– А когда он уплыл?

– В майские календы, господин, – ответил Гунн. – Мне его отец все рассказал, когда хлебными червями с мясом кормил.

– Да ты пьян, – убедился Аэций. – Какие еще черви?

– Не, не пил, – слуга перекрестился. – Пусть меня гром убьет, если вру. У меня те черви с собой. В дорогу дали. Это тесто сухое, марциана называется. Ее тот Марк придумал.

– Я слышал про марциану, – задумался Аэций.

Пекарь уплыл до того, как в Рим пришли первые корабли из Африки. Они, идущие против ветра, добираются в Остию только во второй половине мая, а то и к концу.

– Получается, он знал, – прошептал Аэций. – Колдун? Но он служит папе. Значит и, правда, святой помогает пекарю Марку. А он помогает мне.

Была у Аэция еще одна постыдная тайна. Если и жил на свете человек, которому он люто завидовал, то это комит Бонифаций (4). Знаменитый воин, куда лучший, чем магистр Кастин, придворный подхалим, надменный дурак, не ставящий ни во что опытных воинов. Бонифация в армии на руках носили. По одному его слову шли в войско готы и батавы. Любому германцу за честь в букелларии к такому человеку попасть. Аэцию даже не снилось подобное. Только покойного императора Констанция уважали больше.

– Воин Бонифаций принесет много зла, – повторил Аэций. – Уже принес. Чего тебе не хватает, сволочь? Ведь сколько воинов погубишь! Сколько земель из-за тебя разорят. Будь ты проклят!

* * *

Африканский Лимес? Вот это?

Марк с тупым недоумением смотрел на глинобитный сарай без окон и разбросанные вокруг него хижины, пальмы и клочки полей. Вот ЭТО двести лет сдерживает набеги нумидийских племен?