Текст книги "Песок Гарамантиды (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Песок Гарамантиды

Глава 1

За пятнадцать дней до мартовских календ, в консульство Гонория в тринадцатый раз и Феодосия в десятый раз. (15 февраля 422 года н.э.)

На Палатине сегодня не протолкнуться. У пещеры Луперкал, той самой, где, по преданию, волчица нашла Ромула с Ремом, уже принесли в жертву козла и собаку. Знатные юноши из коллегий Фабианов и Квинктилиев, голые, если не считать ремней из свежесодранной козьей шкуры, мазали лбы кровью жертвенного ножа, а после стирали её шерстью, вымоченной в молоке. Они громко смеялись, ведь Луперкалии – это радость. Этот праздник несет урожай, плодородие и очищение.

– Дорогу! Дорогу луперкам! – орал какой-то толстяк, расчищая путь локтями.

Из пещеры выбежала ватага молодых сенаторов, размахивающих февруальными плётками (1). Толпа взревела и подалась вперёд. Женщины выстраивались вдоль их пути и подставляли под удары ладони и плечи. Молодые, старые, рабыни, свободные, всё равно. Кто-то принимал удар с визгом, кто-то с достоинством, а кто и хохоча в голос.

– Меня!

– Меня!

– Меня ударь! Легких родов хочу!

Громче всех визжала Фауста, с помощью Марка, Прима и его братьев вылезшая в первый ряд. Ее окружили плотным кольцом. Не приведи бог, ударят или толкнут. Фауста забеременела сразу же, ей к лету рожать. Девчонка, которой шел пятнадцатый год, кричала, поминутно крестилась и жадно тянула руки, мечтая получить удар ремня из теплой, еще пахнувшей кровью козлиной шкуры.

– Меня, господин, меня!

Она так горячо умоляла, что голый юноша с изысканной прической хлестнул ее плеткой. Перемазанные кровью жрецы-луперки бежали через людское море, хохоча и рассыпая удары налево и направо. Они обегут Палатин и вернутся к пещере. Так делали со времен Ромула, именно поэтому Рим и стоит неколебимо. Ни один, даже самый набожный император не смел запретить любимый народом праздник. Да и папы на этом не настаивали. Поклонение идолам есть? Нет. Значит, и беспокоиться не о чем. Это всего лишь еще одно зрелище, вроде театра. Голоса особенно набожных христиан тонули в воплях разгоряченной толпы. Власти не спешили. Не приведи бог после запрета Луперкалий случится неурожай. Да разъяренные люди разорвут их голыми руками.

Марк с Примом вытащили счастливую Фаусту из толпы и повели домой. Лицо юной женщины сияло счастьем. Теперь-то она родит легко, не как Лета, которая пролежала две недели, произведя на свет юного Тита.

– Марк, – толкнула она брата. – А ты зачем велел сестре лежать и лед держать на животе? Лед ведь немыслимых денег стоит. А ей его каждый день привозили. Правда, зачем?

– Она чуть кровью в родах не истекла, – нахмурился Марк. – Если бы встала, кровотечение открылось. Лед заставляет матку сжиматься, и кровь останавливается.

– Да ты откуда знаешь такое? – ахнула Фауста, уставясь на брата изумленным взглядом. – Тебе ученый лекарь сказал, да?

– Лекарь, – подтвердил Марк. – Самый ученый, из Александрии.

Звонкий голос колокола Латеранской базилики остановил толпу. Войлочные колпаки слетели с голов, и люди начали истово крестить лбы, бормоча молитвы. Веселому Латерану вторил густой бас святого Климента. Это второй колокол, отлитый в мастерской Марка, и теперь папа всерьез раздумывался о постройке колокольни. Сейчас колокола висят у дверей на деревянной перекладине.

– На службу надо сходить, милая.

Прим потянул перемазанную в козлиной крови Фаусту к церкви. Он специально отпросился сегодня, чтобы жена получила благословение луперков. Отец Исидор отнесся с пониманием. Многие пресвитеры Луперкалии осуждают, но ведь все бабы легких родов хотят. Удар февральского ремня для этого – самое верное дело.

Марк попрощался с сестрой и зятем и пошел на службу. Бывший куратор Афраний, а ныне диспенсатор вспомоществования бедным повел дела железной рукой. А Марк… Марк получил невнятное звание папского легата. Он теперь посланник, облекаемый ровно той властью, что требовалось для какого-нибудь дела. У него есть мандат с печатью епископа, и с ним он почти неуязвим. Марк не в обиде на невысокий чин, и на то у него имелось целых две причины. Первая: по весне все равно плыть в Африку. И вторая: ему как платили три дюжины золотых в год, так и платят. И устройство новых монастырей тоже оставили на нем, как и все виллы Лация, которые он обихаживал одну за другой. Где менял управляющих, где пугал, а где, если тот был толков, но жаден, попросту покупал.

Марк быстрым шагом дошел до Спуска Скаура, но остановился в задумчивости и пошел в противоположном направлении. Ему на Марсово поле. Там, у портика Октавии – самый большой «хлебный дом». И самый проблемный. Многолетние злоупотребления не вывести указом епископа. Десятки нотариев и весовщиков-менсоров кормились с должностей поколениями. Они не собирались сдавать позиции, устраивая саботаж и распуская сплетни. Система анноны работает столетия, и других нотариев и менсоров в Риме попросту нет. Потому-то и не гнали всех поганой метлой, обходясь пока что контролем и точечным вразумлением.

Марк протолкался через злобно орущую толпу. Здесь уже забыли о празднике. Униженные люди стояли в очереди к надутому спесью нотарию, рядом с которым скучал посланник районной диаконии.

– Тессера недействительна, – заявил нотарий, сверяясь с толстой книгой.

– Да как недействительна? – в голос завыл крепкий мужик с натруженными руками. Его хитон в разноцветных пятнах. Красильщик, видимо. – Я всегда был в списке!

– Да, ты был в списке, – не стал спорить нотарий и повернул голову в сторону клевавшего носом дьякона. Тот вышел из дремы, взглянул в книгу и заявил:

– Да, недействительна твоя тессера. Ты где ее взял? Купил? Мы подняли старые таблицы. Не было там тебя. Иди к магистру своего вика и к дьякону титула. Эти люди проверят твою семью. Если скажут, что у тебя работы нет или детей уж очень много, то попадешь в список диаконии. Там будешь марциану и хлеб получать.

– Так он же мне эту тессеру и продал! – завопил красильщик, тыча в нотария.

– А ну, вон пошел, негодяй! – заорал в ответ писец анноны. – Не то в суд тебя отведу. Там свои слова повторишь! Я с тебя за урон чести такой штраф потребую, что не обрадуешься!

Красильщик ушел, поливая бранью все власти, какие только есть на свете, а на его место встал тощий старик с трясущимися руками.

– Проходи на выдачу, – почти не глядя, сказал нотарий, и тот побрел получать свой паек, стуча посохом.

Люди пошли один за другим. Они плакали, кланялись, умоляли…

– Вдова? На выдачу!

– Семеро детей! Есть в списке. Дьякон ходатайствовал. Иди получай.

– Недействительна! К своему дьякону иди. Так ты эллин? К причастию не ходишь? Тогда проваливай. Не положено.

Марк, закусив губу, смотрел, как на его глазах ломаются людские судьбы. В Риме есть бездельники, но их немного. Чаще паек получали простые работяги, для которых он был немалым подспорьем. Немного оказалось и тех, кому этот хлеб погоды не делал. Они поворчали, да и махнули рукой. Даже Зоя, которая кормилась с тессеры, украденной у мертвой старухи, вылетела из списка. Как ни голосила она, как ни просили за мать сыновья, Марк открестился от всего. Сказал, что больше не распоряжается выдачей хлеба. А ведь просители шли день и ночь. Их разбрасывал Секунд, посылая кого в диаконию, а кого и лесом. Марк бы так не смог.

– Ну, Афраний, ну помог, – бормотал Марк, глядя, как иной отец семейства уходит прочь несолоно хлебавши. – Ведь даже от такой сволочи, как ты, польза есть. Я бы уже в петлю полез, хоть и сам все это затеял.

Гомонящие толпы народа напоминали катящихся по улицам ежей. Что ни слово – нож острый, что ни взгляд – гуннская стрела. Злы люди. Осаждают приходы и магистров своих кварталов. Они просили хлеба… хлеба… хлеба…

Марк вздохнул и пошел в коллегию. Там сегодня ежемесячный пир мастеров. Его туда позвали. Ведь как никак, он по роду своему пекарь, да и важные вопросы у совета к нему имелись.

– Здравствуйте, почтенные!

Марк обошел всех и обнял. Поцеловал отца и Курция, свекра Леты, коротко поклонился магистру Либерию. Тот вышел из-за стола и тоже расцеловал его. Любят тут Марка. Потому как нужен.

– С глазу на глаз, – шепнул Марк, и магистр понятливо закрыл глаза.

Когда мастера разошлись, Марк достал из сумы стеклянную флягу и налил в два кубка на палец. Либерий одобрительно пошевелил носом и бросил в себя непривычно крепкое пойло.

– Ох, хорошо-о, – просипел он. – Огнем горит, а потом хорошо.

– Чего звал, почтенный? – сказал Марк, выпив свое.

– Сколько тессер в этом году забрать думаете? – прямо спросил Либерий.

– Тысяч пять, – признался Марк. – Больше не выйдет пока. Как бы мятеж не начался. Из них три тысячи – это тессеры самой епархии. Их завещали и как приношение отдавали в церкви. Зато новой больше ни одной не дадим. И по наследству они не перейдут. Помер, значит, помер.

– Это еще ничего, – побарабанил пальцами Либерий. – А что дальше будет? Мастера боятся без работы остаться. А ну как побегут людишки из Рима?

– А чего боятся? – задорно подмигнул Марк. – Можно будет их из коллегии отпустить, раз не нужны. Они же у тебя бегут, стонут, что повинности непомерные. Вот и пусть бросают проклятое ремесло, если не нравится.

– Да что-то мало кто хочет бросать, – хмыкнул вдруг Либерий. – Плачут, стонут, но идти делать гарум никто не спешит. И в красильню не рвутся, и в фуллонику, чтобы в моче по колено стоять, не рвутся тоже. И даже в деревню ехать не желают. Представь, какое чудо.

– Думаю, это неизбежно, почтенный, – признался Марк. – Кто без раздач жить не сможет, или подохнет, или в разбой ударится, или из города уйдет. Дияконии малую часть кормить будут. Только тех, кто трудиться не может, или у кого уж очень детей много.

– Ты же понимаешь, Марк, – вздохнул Либерий, – что люди вокруг не слепы и не глухи. Они все видят. Если десятая часть народу из Города уйдет, то и десятая часть пекарей уйдет тоже. А куда? Или разоряться нам? Закон не велит печи тушить. Мы к анноне приписаны.

– Я услышал тебя, почтенный, – сказал Марк. – Мы будем думать, как поступить. Не забывай, у нас монастыри есть. Пока народ из Рима не спешит бежать. Его даже больше становится. Из одной Испании несколько тысяч пришло.

– Куда дели? – заинтересовался Либерий.

– Часть к диякониям приписали, – вздохнул Марк. – Селян выслали в имения церкви. Малую часть на работу пристроили. Но ее с каждым днем все меньше становится.

– Зато разбойников все больше, – хмуро закончил Либерий. – Ладно, будем смотреть, как оно повернется. Я же сам понимаю, что у императора таких денег нет. Война ведь с вандалами на носу. У меня вот еще какой вопрос, Марк. Надо бы весовщиков проучить. Ну совсем жизни нет…

– Проще простого! – расплылся в улыбке Марк. – Я готов, почтенный магистр. Столько лет этого часа ждал.

* * *

Когда коту нечего делать, он наводит красоту. Марк, лишенный части обязанностей, поскучал немного, да и создал в папском дворце почетный караул. И теперь его смена, поставленная мимами как небольшое театральное представление, привлекала огромное количество зевак. Ничего особенного. Просто два легионера в пластинчатом доспехе времен Траяна, печатая шаг, исполняли несколько па, меняя своих товарищей у дверей. Для Рима, где строевого шага не знали, а многие солдаты вообще не умели воевать в доспехе (2), зрелище выглядело абсолютно сюрреалистичным. Фигуры легионеров были вполне узнаваемы. Барельефов с ними по всему Риму все еще предостаточно.

Делать такой доспех уже не умели, и Марк кинул клич по всему Риму, пообещав награду. Через неделю ему принесли семейную реликвию двухсотлетней давности, изъеденную ржавчиной, и по ней кузнецы склепали новый образец. Повозились со стальными пластинами и сложной системой ремней, но вскоре старинную конструкцию освоили. Лорику отполировали до сияющего блеска и представили папе. Старичок расчувствовался и дозволил. Оказывается, ему было свойственно некоторое тщеславие. Так у дворца появились две сияющие статуи с копьями, в шлемах, украшенных пышными плюмажами. На ногах – чеканные поножи, на правом боку – гладиус, на левом – нож пугио. Все колюще-режущее великолепие висело на настоящем поясе сingulum militare, прикрывающем пах кокетливым кожаным фартуком с железными заклепками.

Для полноты картины Марк заказал калиги с набойками. Металлический лязг строевого шага вгонял в оторопь непривычных к подобному римлян. Воины императора, шатающиеся в городе, выглядели на фоне этих красавцев убогими оборванцами. Смену проводили каждые два часа, иначе выстоять в торжественной неподвижности караул не мог. До ветра хотел.

В Риме началась ностальгия по старым временам. Языческие семьи сенаторов испытали припадок патриотизма, ведь теперь любой мальчишка был искренне уверен, что во времена Траяна только такие солдаты и были. Кто не верил, мог сходить на одноименный форум и там посмотреть. Они же на колонне изображены.

Марк дождался, когда толпа рассосется, и пошел во дворец. Кивнул караульным и повернул в самый дальний угол, где сидело новое подразделение, созданное им за зиму. Ему дозволили и это. Слишком многое поставлено на кон.

– Здоров!

Марк обнял Галла, взлетевшего из отбросов в немыслимую высь. Латеранская стража невелика. Всего-то три десятка человек. Три отделения-контубернии, три десятника-декана и примикирий-командующий. Это Галл и есть.

– Как парни? – спросил Марк.

– Гоняем, – оскалился Галл. – Мы с братьями их биться учим, а Спурий – правильному строю. Ох и хорошо ты с этими доспехами придумал, старший. У меня от желающих отбоя нет. Уже и денег предлагают, и сестер в постель, и даже жен. Только бы в стражу попасть.

– Не вздумай никого со стороны взять, – напрягся Марк.

– Обижаешь, – Галл и впрямь обиделся. – Только свои, из Субуры. Сегодня контуберния Ахилла у ворот. Да! Плащи пошили.

– На завтра первое дело есть, – скомандовал Марк. – Надо весовщиков за вымя взять. Делай все, как договаривались.

* * *

Что главное в работе Латеранской стражи? Плащ. Плащи ее воинов черные, как ночь, с белым крестом во всю спину. У деканов – серебряное шитье на плечах, у примикирия – золотое. Оружия вне караула страже не полагалось, ходили с длинными посохами. Шедшая по улице пятерка вызывала у прохожих шок, трепет и долгие, задумчивые взгляды. Как будто стая воронов летела.

Склад Гальбы, что между Тибром и Авентином, самый большой из всех. Сотня помещений, десятки писцов и весовщиков, полтысячи грузчиков. Один этот склад может несколько недель кормить весь Рим, и когда он пустеет, в Городе неизбежно льется кровь.

Очередь из ослов выстраивается здесь еще до рассвета. А сейчас, когда солнце встало, первые телеги с зерном уже поехали в пекарни. Галл бросил взгляд на бледного магистра Либерия, топтавшегося у входа, и тот мотнул подбородком в сторону весовой. Самый ненавистный менсор трудится сегодня. У него и пятнадцатая часть недовеса бывает, и даже десятая иногда.

– Всем стоять! Руки на зытылок! – проорал Галл, зайдя во двор. – Стража апостольского престола! Склады и телеги к осмотру. Нотарий, документы приготовил. Ты! – Галл ткнул пекаря, который только что загрузился. – Тут стоять, перевешивать будем.

– Да по какому праву? – встал бледный нотарий.

– Мандат его святости, – Галл весело оскалился и раскрыл перед носом писца крошечный диптих. – Печать Латеранского дворца видишь?

– Вижу, – проблеял нотарий.

– Меры сюда давайте, – скомандовал Галл. – Куда пошел?

Весовщик, бледнеющий на глазах, сорвался с места и побежал, но был тут же пойман и скручен дюжими парнями. В стражу все больше брали сыновей кузнецов и кожемяк, сильных, как волы. Им весовщик на один зуб.

– У меня клейменая мера, – Галл поставил на стол медное ведро с крестами на боку. – Сейчас проверять будем.

– Я господину куратору сообщить должен, – проблеял писец.

– Да, тащи его сюда, – милостиво кивнул Галл. – При нем проверять будем. Жалобы на вас поступают. Воруете, сволочи.

Начальник склада явился незамедлительно, попытался было наорать, но был в предельно грубой форме послан. Галл заставил засыпать в складскую меру зерно, а потом пересыпал его в ту, что принес с собой.

– Видишь, куратор? – показал он. – На три пальца до положенного недостает. Порченой мерой зерно отпускаете. Менсор с нами пойдет, на суд епископа.

– Я префекту жаловаться буду! – позеленел куратор. – Это беззаконие.

– Жалуйся, почтенный, жалуйся, – Галл благодушно похлопал его по плечу. – Мое дело маленькое. Я вора поймал, начальству сдал. Пусть оно дальше думает. А ты работай, работай. Видишь, люди ждут. Меру я заберу с собой, а ты пока новую принеси.

– Да как ты смеешь так разговаривать со мной! – возмутился куратор.

– Да вот смею, – Галл притянул его к себе за тонкий лен далматики и взглянул в глаза свинцовым взглядом душегуба. – А не нравится, беги в префектуру жаловаться. Или в суд на меня подай. Это больше не твой город, дерьма кусок. Ты этого еще не понял?

1 Februa – ремни, нарезанные из шкуры только что принесённых в жертву козла и собаки. Собственно, от слова februare («очищать») происходит и само название месяца февраля.

2 До времен императора Грациана (убит в 383 г.) пехота воевала в тяжелом вооружении. В описываемое время армия Западного Рима настолько деградировала, что не имела и доли прежней выучки. Учения были редки. Множество пехотинцев в когортах не имели доспеха и не умели в нем сражаться. Некоторые части превратились в личные дружины военачальников. Вегеций считал это одной из причин, почему римлян били варвары.

Глава 2

К возмущению Марка, весовщик отделался поркой, штрафом и церковным покаянием, после чего вернулся к исполнению своих обязанностей. Марк ворвался в кабинет к архидьякону, чтобы выплеснуть гнев, но попал на небольшое производственное совещание.

– Заходи, – кивнул Целестин. – Хотел уж посылать за тобой, да ты сам пришел. Наверное, думаешь, мы тут Сатане продались, раз заведомого вора простили.

– Вроде того, – буркнул Марк, усаживаясь за стол. Он и здесь навел свои порядки. Стол архидьякона теперь Т-образный, для совещаний подходящий как нельзя лучше.

– Достойный Марк украшен множеством добродетелей и талантов, – мягко вступил Афраний. – Но предусмотрительность не входит в их число. Не стоит спешить, Марк.

– Почему? – насупился тот. – Он вор. А вор должен трудиться на рудниках.

– Ты не понимаешь, – вздохнул Целестин. – Афраний, объясни.

– Видишь ли, Марк, – мясистое лицо нового диспенсатора было абсолютно серьезным. – Воровство – традиция давняя и уважаемая. Воруют все. Грузчики, весовщики, нотарии, кураторы… И даже сам префект подворовывает, хоть он и очень богат. Тебе этого не остановить. И мне не остановить. И даже сам непобедимый…

Тут Афраний вовремя прикусил язык и начал истово креститься. Чуть до оскорбления величия не договорился.

– Никому, в общем, не остановить, – поправился он. – Взяточничество и воровство – это не изъян государства, а его суть. Понимаешь?

Проклятье! Как просто. Марк понимал. Еще как понимал. Ведь в прошлой жизни было все то же самое…

– Разве пекари не воруют? – участливо посмотрел на него Афраний.

– Ну-у… – растерялся Марк и покраснел. – А что делать, если тебе зерна недодали, а урок требуют? А если дрова подорожали? Вот и приходится отруби в хлеб совать. И вес поменьше делать.

– И ты думал, я этого не знал? – усмехнулся Афраний. – Я должен был отправить твоего отца на рудники?

– Нам недодали, и мы недодали, – свирепо засопел Марк. – Нельзя испечь хлеб полного веса, если тебе не дали зерна.

– Вот и весовщик так думает, – с понимающей улыбкой кивнул Афраний. – Он ведь такой же раб своих весов, как пекарь – раб печи. Он по своему роду менсор, как и грузчик, и корабел-навикулярий. Он должен отдать долю нотарию, тот – куратору, а уж куратор… Не стану впустую колыхать воздух. Ты и сам все понял. Знаешь, даже богатейшие из сенаторов ропщут, ожидая юбилея правления императора. Их и в прошлый раз ободрали так, что они теперь считают своим долгом подкупить оценщиков земли и сборщиков податей. Они вернули себе всё, что отдали. Просто недоплатили в казну. И ты думаешь, август не знает об этом? Еще как знает. Но не отправлять же знатнейших людей империи на рудники. Так у него подданных и вовсе не останется.

Так вот почему Москву Третьим Римом называют, вздохнул Марк. Ну ни хрена ведь не поменялось. Коррупция – не язва на теле государства, а ее основа. Вытащи этот стержень, и вся вертикаль управления, спаянная страхом наказания и движением потоков награбленного снизу наверх, попросту рассыплется.

– Тогда надо воровать меньше, – хмуро сказал он, стыдясь самого себя.

– Так именно об этом мы и говорим сейчас, – совершенно серьезно кивнул Целестин. – Я предложил тридцатую долю писцам оставлять, а Афраний спорит. Говорит, мало. Нужно двадцатую хотя бы.

– Двадцатая – еще терпимо, – неохотно согласился Марк. – Можно пекарям объяснить. Но десятая… Это уже слишком.

– Про десятую даже речи нет, Марк, – поднял ладонь Афраний. – Это неописуемая наглость. Я тебе еще одну вещь скажу. Если мы уж слишком сильно придавим писцов анноны, они непременно отомстят. Опозорят и церковь, и папу. Август придет в ярость и вернет все к прежним порядкам.

– Поясни, – побледнел Марк.

– Например, возьмут какое-нибудь распоряжение блаженнейшего, – невесело усмехнулся диспенсатор. – Дождутся не слишком удачного, да и выполнят его буква в букву. И в результате корабли в Рим попросту не придут. Как тебе такое?

Итальянская забастовка, с тоской подумал Марк. Не венгерская, не норвежская, и даже не японская. Именно итальянская. И почему я не удивлен?

– Такое уже было, – хмуро подтвердил Целестин. – Почитай, как префект претория Филипп Араб стал августом, и как погиб юный, наивный император Гордиан. Просто корабли с хлебом пошли не туда.

– Я признаю, что был горяч, – сказал Марк. – Святой отец, я не прав. Пусть воруют, но не переходят грань. А я успокою пекарей, если господин диспенсатор угомонит «хлебные дома».

– Я склонен согласиться с Афранием, – заявил Целестин. – Двадцатая часть удовлетворит чиновную братию, но не даст ей чрезмерно нажиться. Люди умирают, Марк, а новых тессер мы выдавать больше не будем. Божьи жернова мелют медленно, но муку дают превосходную (1). Закончим на этом.

А ведь Афраний справляется куда лучше меня, ревниво подумал Марк, шагая в сторону Длинной. Я бы уже наломал дров. Да, навел бы порядок за полгодика, как в Субуре. Да только чиновничество Рима – многоголовая гидра. Всех в отхожей яме не перетопишь. Отрубишь одну голову, она вырастит две. Разве не так проходила борьба с бюрократией в Риме Третьем? Каждая новая попытка приводила только к оглушительному провалу.

* * *

Децима пила по-женски жеманно, едва пригубляя. Север, напротив, глотал крепкое пойло жадно, умудряясь при этом качать на коленях малютку Марцию. Марк тоже пил понемногу. Запутанный юридический клубок, который долгое время разматывал Виктор, наконец, сдался, показав свету все свои нити.

– Значит, так, – сказал Марк. – Ты, Децима, с точки зрения закона, в этом доме никто. Даже наследовать не можешь, потому что у тебя нет «права трех детей». Родила бы покойному мужу троих, могла бы получить хоть что-то.

– А приданое мое? – вскинулась Децима.

– Только если есть договор, – ответил Марк. – Приданое заберешь. Больше ничего.

– Не понимаю, – голос Децимы задрожал. – Мы вот с Севером хорошо придумали! Ложные похороны Онисиму устроим, в деревню его отправим, и делу конец. Я – единственный наследник сыну. У моего мужа братья были да померли в малолетстве. Больше никого. Пекарню продали бы и уехали прочь. Север не в коллегии, я тоже.

– Ты не наследуешь, – покачал головой Марк. – Императорский фиск все заберет, если Онисим умрет. Заберет и передаст коллегии.

– А я? – обиделась Децима. – За что так со мной? А разве ты не можешь что-то сделать, Марк? Ты ведь пекарь, опекун Онисима перед законом.

– Я вообще ничего сделать не могу, – уверил ее Марк. – Мне запрещено отчуждать имущество или как-то его ухудшать. Даже сделку со мной воспримут, как злоупотребление правом опекуна.

– Ты не можешь… Я не могу, – заплакала Децима. – Хуже рабов живем. Даже своим не владеем. За что с нами так?

– Таков закон, – развел руками Марк. – Твой муж не оставил завещания, Децима. С ним все было бы по-другому. Поэтому выход у нас только один…

– Какой? – Децима подняла на него заплаканные глаза.

– Аренда, – ответил Марк. – Она права Онисима не нарушает. Я, как опекун твоего сына, имею право отдать его имущество третьему лицу на время, с достойной оплатой. Ты, как мать, имеешь право увезти его куда захочешь.

– А через девять лет его призовут исполнять повинность, – всхлипнула Децима.

– За девять лет многое может поменяться, – утешил ее Марк. – Я через пару недель проведу торги. Как раз весовщиков вразумят, наши пекари радоваться будут.

– Какие торги? – одновременно воскликнули Децима и Север.

– Объявим в коллегии, что пекарня сдается, – пояснил Марк. – Кто больше даст, тот и заберет. Осла, телегу, весы, хлебные формы и рабов продадим. На это мы право имеем.

– В Карфаген уедем, – мечтательно улыбнулся Север. – Там так хорошо. Тепло даже зимой. Сады и оливы… Я там людей епископа Августина бил… Ох, как я их бил… Ты бы знала, жена…

– Все бы тебе драться, неугомонный! – скорбно поджала губы Децима. – Хорошо сейчас в Субуре, спокойно. Даже пелагиане не буйствуют.

– Я и говорю, тоска, – согласился Север, подбрасывая на коленях Марцию. – Как Плеяды взойдут, в Карфаген поедем.

– Не поедете, – успокоил его Марк. – Ты едешь в Лептис Магна (2). Язык ливийцев знаешь?

– Знаю, конечно, – растерялся Север. – Я же в Карфагене рос. Разные племена по-своему говорят, но понять можно. А почему Лептис Магна?

– Надо, – ответил Марк.

* * *

Купец Мирон обжился в Риме вполне. И семья его уже тут прижилась. Жена трещит с кумушками из соседних окон, а дети гоняют камни по мостовой. Его африканский акцент изрядно резал в Субуре ухо, но тут и не такой люд селится. Рим многоголос. Сирийцы, греки и иудеи на каждом шагу. Греки из Салоник и Газы едва понимают друг друга. Слышна латынь испанская, галльская, африканская… Единый Рим разваливается давно, но его громадную тушу никак не растащат стаи гиен-варваров. Он еще держится.

Мирон зашел в таберну на Спуске. Тут его господин принимает просителей. Хозяйка Лета, старший нумерарий, в уголке кормит сына грудью. Старуха Фрина терпеливо ждет рядом. Она унесет малыша, когда госпожа закончит.

Хозяйка Фауста сидит за столом, перебрасывая костяшки на счетах. Перед ней лежат стопки адверсарий, из которых она переписывает цифры в огромный кодекс. Она рассеянно кивнула Мирону и защелкала дальше. Помощник нумерария Дион корпит над журналами-ордерами. Мирон, как узнал эту мудрость, сон потерял. Оказывается, если в две разных таблицы приход и расход занести, ни нуммия не потеряешь. Тоже хозяин Марк придумал.

Секунд, юноша четырнадцати лет, сидит на месте секретаря, охраняя вход в кабинет. Рядом с ним мнется какая-то тетка, и он втолковывает ей, как встать на довольствие в диаконии.

– Хозяин у себя? – спросил Мирон.

– Ждет тебя, – махнул Секунд и вернулся к женщине. – Смотри, почтенная. Видишь этот клочок? Я ходатайство пишу. Ты, мол, вдова с детьми. Бежала из Бетики от буйства вандалов. Идешь с ним к своему магистру вика. Он печать ставит и посылает к дьякону. Если они оба нужным сочтут, определят на довольствие. Но ты баба крепкая, тебя кормить долго не будут. Обживешься, придешь ко мне. Я скажу, где тебе на хлеб заработать.

– Спасибо, добрый господин, – поклонилась вдова. – И тебе, и господину Марку. Буду за вас бога молить.

Мирон закрыл за собой дверь кабинета и поклонился тоже. Он перед хозяином изрядно робел. В том, что африканской торговли касается, Мирон куда лучше разбирался. А вот в остальном… Мальчишкой несмышленым себя чувствовал.

Хозяин Марк показал на стул. Он римлянин без примеси пришлой крови. Невысок, но жилист и весьма силен, как все пекари. Лицо приятное, глаза умные и насмешливые. Волосы вьются, подрезаны надо лбом челкой. Он удивительно молод для той власти, что имеет. Считает цифры так, что Мирон, потомственный купец, только ахает. Ему бы такое разумение.

– Говори, – сказал хозяин. – Два месяца осталось, Мирон. Мы должны приехать так, чтобы все было готово. Ты со своими людьми плывешь через месяц. Мы – с Плеядами. Подготовишь все к нашему приезду.

– Много людей будет, господин? – спросил Мирон.

– Полсотни, – прикинул Марк. – Из епархии делегация пойдет, во главе с дьяконом Львом. С ними слуги и охрана.

– Мало, – отрезал Мирон. – Полсотни только одной стражи нужно. Иначе не вернемся оттуда. И доброй стражи, обученной. Не из босяков с кривыми копьями. Таких ливийцы верблюдами перетопчут.

– Полсотни, – согласно кивнул Марк. – Ты приготовишь к нашему приезду караван. Список потребного товара есть?

– Есть, хозяин, – Мирон с готовностью протянул таблицу.

– Посуда, стекло, железо, – бормотал Марк. – Железо – нет! Запрещено продавать варварам. Ткани синие, красные, пурпурные… Этих немного, хорошо… Украшения… Бронза… Годится.

– Дорого стоить будет, хозяин, – робко произнес Мирон. – Тут под тысячу солидов. Где взять столько. Или у тебя есть?

– Нет, – покачал головой Марк. – Откуда? Но у меня есть свои мастерские, Мирон. Ткани и посуда – мои собственные. Компаньоны подождут. Они за это хороший процент получат, а их семьи получат еду. Они уже согласны.

– А… ну раз так! – просветлел Мирон. – Но я бы все сразу не тащил. Опасно. Нужно устроить склад в Лептис Магна. Удобней места просто нет. Он к Гараме ближе всех. Надежный человек нужен.

– Есть такой, – кивнул Марк. – Вместе с тобой поедет. Ты будешь между Гарамой и Лептис Магна ходить. Он будет отвечать за товар.

– Из Лептис Магна до Гарамы месяц пути, господин, – пояснил Мирон, разложив на столе незатейливый чертеж. – Идем сначала на юг, до крепости Мизда, затем до крепости Маденсия (3). Это на Лимесе. Там заканчиваются владения августа. Оттуда в Гадамес. Это оазис в пустыне. А за ним – самый тяжелый путь. Там совсем воды не будет, до самой Гарамы.

– А дальше? – Марк показал южнее. – Дальше путь известен?

– Гараманты его знают, – уверенно кивнул Мирон. – Я слышал, он занимает еще два месяца. Пески заканчиваются, а за ними начинаются великие травяные равнины. Там нет дорог. Золото тащат откуда-то с запада племена эфиопов. Они торгуют им между собой. А когда они воюют, вся торговля встает.

– Угу, – задумался Марк, и тут хлопнула настежь открывшаяся дверь.

Купец, увидев гостей, втянул голову в плечи. Гладиаторы, личная стража рекса Субуры. Их боятся больше, чем демонов Преисподней. Жутковатые хари расплылись в улыбках. Полезли обниматься. Целуются! Мирон даже вспотел. Великий боже! Неужели они настолько близки?