Текст книги "Песок Гарамантиды (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 16

Черная туча ужаса повисла над Римом. Будто вернулись времена Алариха, когда меч варвара был занесен над Италией. Рим отвык от поражений. Благословенный август Констанций приучил к тому, что у Вечного города есть защитник. А тут погибла целая армия! И кто стал тому виной? Какие-то вандалы! Ничтожное племя, которое недавно едва не извели под корень.

С кораблей в Остии сходили сотни перепуганных людей. Куриалы, оставшиеся без земли, провинциальные чиновники, мастера и торговцы. Даже сенаторы, у которых не осталось ничего, кроме пурпурной полосы на тоге. Они плыли в Рим, чтобы найти новую жизнь, но здесь их никто не ждал. Горожане, увидев семьи с ничтожными пожитками, равнодушно шли мимо. Они уже насмотрелись на такое зрелище. Римляне видят его каждый день, с тех пор как варвары прорвали германский Лимес. Шестнадцать лет как.

Навклер (1) Кир услышал новости ровно в тот момент, когда пеньковый конец привязали к кольцу каменного льва. Кир даже сплюнул в расстройстве. Снова полный Портус несчастного люда. Впрочем, он скоро выбросил все это из головы. И без того забот хватает. Нужно разгрузиться, самую малость отдохнуть и приступить к поискам нового заказа.

Кир приплыл из Александрии с грузом специй. Чуть сбавил цену на фрахт, и забрал неплохой рейс. Если бог будет благосклонен, он сделает не две ходки за сезон, а три. А это, как ни крути, совсем иные деньги. Он встал к причалу и послал за хозяином груза. Он корабел. Его забота груз привезти и сдать. Пусть владелец порторий платит.

К вечеру дела закончились, и Кир распустил команду. Кто к семьям побежал, кто в попину, чтобы налиться дешевым вином, а кто – к шлюхам, облегчить чресла после долгой дороги. Последний лупанарий матросы видели в Путеолах, отчего пребывали в состоянии неистовства.

– Ты! – услышал он, когда собрался идти домой. – Вот ты!

У каменного льва стоял писец-портитор, который властно тыкал в Кира рукой.

– Чего тебе, почтенный господин?

Кир ругнулся про себя. Сделать этого вслух не посмел.

– Корабль у тебя хорош, – заявил тот.

– Не жалуюсь, – осторожно согласился Кир.

– По государственной надобности поплывешь, – приказал портитор.

– Да с чего бы это? – побагровел Кир. – Я к коллегии навикуляриев не приписан! Налоги плачу. Не имеешь права меня повинностью обременять.

– Зато имею право у тебя в документах ошибку найти, – хладнокровно ответил писец. – А еще имею право судно на месяц-другой арестовать. Подозрительное оно у тебя. На кой-тебе актуарий? Нормальные люди на корбитах (2) товар возят. Зачем скорость такая? Вдруг ты пират.

– Да ты почто беззаконие творишь? – побледнел Кир. – Я честный купец. У меня все пошлины в порту оплачены. Я от роду корабел. Отец мой этим ремеслом жил и дед, и прадед. Нет у тебя права пиратом меня бранить.

– В Испанию поплывешь, – портитор заявил это так, что Кир понял – сопротивляться бессмысленно. Можно, конечно, сбежать, но чревато…

– А что платишь? – спросил он. – И как быстро? Я уже возил почту. Проклял тот рейс. Сущие нуммии дали. Через полгода получил, да еще и зерном. Если и тут так будет, никуда не поплыву. Хочешь, арестовывай корабль. Я до префекта претория дойду! Так и знай!

– Налоги зачтем, – поморщился чиновник. Он не хуже владельца судна знал, как платит казна за такие рейсы.

– Мне надо с компаньоном поговорить, – хмуро засопел Кир. – Я один такие вопросы не решаю. И часть оплаты вперед. Мне людей кормить.

– Утром к префекту порта явишься, – палец писца уперся в грудь корабела. – И не приведи тебя святой Петр сбежать ночью. Под землей тебя найду. Ты в Остию вообще не зайдешь больше. А если зайдешь, то не выйдешь. Корабль у тебя приметный. «Санкта Сабина». Ишь ты!

– Зайду в префектуру, – в бессильной злобе ответил Кир. – Но не завтра, а когда вернусь. Мне в Рим нужно ехать.И сначала договор твой сборщикам покажу. Если откажутся в счет налога его признать, нипочем не поплыву. Хоть на куски меня режь! До префекта претория…

* * *

Лета сидела с каменным лицом, хотя от отчаяния хотелось выть волчицей. Небольшой кабинет набит под завязку мастерами, компаньонами Марка. Они орут, машут руками и брызжут слюной. Солидные, почтенные люди вели себя примерно так же, как Евфимия с Мириам во время очередной размолвки. Неприлично и недостойно. А еще они сыплют пустыми угрозами, словно неразумные мальчишки. Они нависли над ней, отчего сердце молодой женщины улетело в пятки. Лета хотела заплакать и убежать, позвать отца или мужа. Только толку от них немного. Они тоже поорать могут, но ведь не поймут даже, о чем идет речь.

К своей досаде, Лета убедилась, что нет у нее в этой жизни защиты. Муж ее -человек хороший, но дальше хлебной печи не мыслит. И это наполнило ее сердце горечью. Стала за собой замечать, что даже его ласки теперь не милы. Как будто уважать перестала своего мужа, не хочет его больше. И отец стал казаться таким же. Его интерес – пекарня, улица и посиделки за кубком вина. Чуть какой сложный вопрос, смотрит бессмысленно и сказать ничего не может. Лета к нему и не подходит уже. От Фаусты и то больше толку.Она хоть часть дел на себя приняла, когда несчастья повалились одно за другим. Сегодня вот еще одно. Денежный рейс в Александрию сорвался. Вместо него «Санкта Сабина» поплывет в Испанию. Не то жалование воинам повезет, не то императорскую почту, не то все вместе. Ну хоть налоги зачтут, и то дело. Только вот деньги сейчас нужны, по закладным платить. А теперь еще и эти пришли…

– Плати за товар, баба! – надрывались мастера. – Плати!

– У нас есть договор, – ледяным тоном процедила Лета, когда мастера сорвали глотки и устали орать. – Там написано, сколько и когда вы получите. Майские иды срок. Тогда Марк отдаст и деньги, и лихву за год. Или у вас, почтенные, с памятью плохо стало?

– Так Марк помер! – заорали те. – Помер твой брат! Значит, договору конец. Плати!

– Марк жив, – Лета откинулась на спинку стула. Ее голос звучит уверенно, только вот нет в ней уверенности. Ни на медный нуммий нет. – Не нужно сплетни собирать.

– Люди говорят, что помер он, – заявили ей. – А раз так, плати.

– Ничего вы не получите, – Лета встала и сложила руки на груди. – Ничего! Ни медной монеты! Убирайтесь отсюда вон. Иначе кормить вас не будут. Я договор брата блюду. Ваши семьи в счет тех денег каждый день едят. Почему вы с меня требуете, когда срок не вышел?

– Марк помер, – сказали мастера, но уже без особенной злобы.

– Мы все под богом ходим, – спокойно ответила Лета. – Я верю, что мой брат жив. Пока его нет, я по этим долгам отвечаю. У меня доверенность на ведение дел. А раз так, оплачу в срок, в майские иды. Раньше хоть убейтесь, не получите ни монеты. Можете в суд идти. У нас договор есть. Только зря на адвоката потратитесь.

– А налог? – насупились мастера. – Хрисаргир скоро платить.

– Что налог? – похолодела Лета. – У вас отсрочка будет. Ремигий обещал. Как брат приедет, расплатитесь с ним.

– Уже ничего он не обещает, – ответили хмурые мастера. – Сказал, чтобы мы прямо в сентябрьские календы серебро готовили. Иначе не поздоровится нам.

– Вот как? – в груди Леты все оборвалось. – Идите, почтенные. Я займусь этим. Наша семья по своим обязательствам отвечает. Раз Марк сказал, что налог платить не будете, значит так тому и быть.

– А если Ремигий прижмет нас? – недоверчиво проговорили мастера. – Ты уж прости, женщина. Да только ты – не твой брат.

– Вот это видите? – Лета растопырила пальцы, на которых тускло блеснули кольца. – Все с себя сниму и заплачу за вас. Так пойдет?

– Так пойдет, – мастера встали и вышли, не прощаясь. – Договаривайся, баба. Нет – пеняй на себя. Нарушишь договор, мы тоже его нарушим.

Люди из кабинета вышли, а Лета посидела немного и пошла домой. Она будет плакать там, в одиночестве. Никто в Субуре не увидит ее слез.

– Только бы до дома дойти, – шептала она бледными губами. – Только бы не разреветься на всю улицу. Увидят слабину, налетят, как собаки. Разорвут в клочья…

* * *

Тит медленно наливался кровью. Таберна, где Ремигий ведет дела, на соседней улице, на Патрициев. Он пришел говорить, как дочь попросила, а меняла держит его на ногах, обсуждая пустячный вопрос с каким-то мастеровым. Долго говорил с ним, обстоятельно мусоля каждую мелочь. А Тит ждал…

– Заходи, сосед, – махнул, наконец, Ремигий, когда даже мастеровой утомился говорить ни о чем. – Ты чего хотел?

– Вот, значит, как? – Тит сорвался с места в карьер. – Мой сын уехал, а ты решил, что можешь себя, как хозяин вести?

– А ты чем недоволен? – поднял бровь Ремигий. – У меня свои дела есть. Ты ко мне пришел, не я к тебе. А раз так, жди, когда я освобожусь. Когда ты хлеб печешь, я ведь к тебе под руку не лезу.

– Люди приходили, – Тит сел напротив, сцепив руки в замок, совсем как Лета. – Сказали, ты хрисаргир требуешь в сентябрьские календы. Не скажешь, что за срочность такая? Зачем договор с моим сыном рушишь?

– Твой сын умер, Тит, – с каменным лицом ответил меняла. – Так матросы говорят, которые из Лептис Магны вернулись. Вроде бы дикие племена их караван разграбили.

– Да врут, – неуверенно ответил Тит, чувствуя, как по хребту ползет ледяная струйка. Он в смерть Марка не хотел верить, гнал эти мысли от себя.

– И зачем бы им врать? – Ремигий скучающе откинулся на спинку стула.

– Не знаю, – плечи Тита опустились. – Только врут…

– Незачем им говорить такое, – назидательно произнес Ремигий. – А раз так, то и договоренностям нашим конец. Мне с Марка ничего не получить. Он мне еще за товар должен. Я в этот рейс неплохо вложился и уже потерял, Тит. Так что пусть компаньоны Марка подати вовремя платят. Тебя это волновать не должно. Или это твои компаньоны теперь? Ты ведь наследник.

– Я тебя по свойски прошу, Ремигий, – насупился Тит. – Не бери грех на душу. Мой сын жив, наговаривают люди. Исполни, что обещал.

– Ты иди, пеки хлеб, – Ремигий смерил его равнодушным взглядом. – А как время настанет, я с тебя за долг спрошу. И лихву еще. Не забывай платить, что должен. У нас уговор, что каждый месяц платежи идут. Если этого не будет, я могу досрочно долг истребовать.

– Вот, значит, как…– Тит с достоинством встал, оправил складки новенькой далматики и пошел к двери. – Поживиться решил на моем горе? Смотри, сосед, как бы поперек горла тебе не встал тот кусок.

– Не беспокойся за меня, – спокойно ответил Ремигий. – Я и не такие куски глотал. Только зря ты на меня наговариваешь. Свое прошу, то, что по закону положено. Твой сын жизнь на кон поставил, как заядлый игрок. Знаешь, в такой игре не всем везет.

Тит вернулся домой через четверть часа, зашел в таберну, кивнул мальчишке-египтянину, корпевшему над книгами, и зашел в кабинет к дочери. Зашел, и сердце сжалось. Его девочка в бледную тень превратилась. Щеки ввалились, под глазами залегли темные круги. На лице как будто один нос остался. Лета подняла глаза, блеснувшие надеждой, и сразу все поняла. Опустила плечи и закрыла лицо руками.

– Нет, дочь, – коротко ответил Тит. – Он не поможет. Хочет все забрать.

– Прикончить гада, – выдавила из себя Лета. – Башкой в дерьмо.

– Ремигий – манцепс, – покачал головой Тит, – откупщик. Он налоги для императора собирает. А раз так, люди префекта по домам пойдут. Опросят каждую бабу в окне, возьмут на пытку рабов. Только кажется, что Рим большой, доченька. Это много-много маленьких деревень, где всё про всех знают.

– Корабль наш в Испанию идет, – всхлипнула Лета. – Я хотела его в Лептис послать. Уж Север точно знает, если что-то произошло. А теперь только ждать. Кир сказал, в Тарракон неделю плыть, и оттуда неделю. Да там неизвестно сколько. В лучшем случае, Кир в Триполитании через месяц окажется. Оттуда две недели. Раньше сентября мы и не узнаем ничего.

– А если сначала в Лептис, а потом в Испанию? – осторожно спросил Тит, но Лета тоскливо покачала головой.

– Сама думала так сделать. Не выйдет, отец. С ним писцы поплывут. Повезут почту и деньги солдатам. Если он другим путем пойдет, в измене обвинят.

– С другим кораблем письмо пошли, – решительно заявил Тит. – Туда часто ходят. Если немедля послать, успеем до штормов ответ получить.

– Так и сделаю, – хлюпнула носом Лета.

– У нас осталось что-то? – осторожно спросил Тит, который уверенно счет знал до дюжины, на костяшках пальцев. Дальше начинал путаться.

– Квартира на Целии продана, – уверенно кивнула Лета. – Деньги у менялы Павла. Там сто пятьдесят солидов, они у него на депозитуме лежат. Долги оплатить не хватит, но платежи перекроем. Марк на низкую лихву договорился, но с условием, что платим частями в иды каждого месяца. Если бы не слух о его смерти, мы бы этот год спокойно прошли. А теперь даже наши мастерские деньги задерживают.

– Что говорит Галл? – Тит задал вопрос, который висел над головой, как меч палача. – Если Ремигий снова под себя его пригнет, нам конец.

– Я пока не встречалась с ним, – прикусила губу Лета. – Ждала тебя. Завтра утром с Павлом поговорю, потом с Галлом.

* * *

Улица Священная просыпалась с рассветом, как и весь Город. Лета не спала вообще, всю ночь храп мужа слушала. Сон Сергия нарушить не могло ничего, даже весть о смерти шурина. Его жизнь от этого менялась несильно. Пекарня и жилье – приданое жены. По меркам пекарей он уже состоятельный человек, если не платит аренду.

Лета вошла в таберну Павла и осмотрелась. Не ошиблась ли? Она ведь была здесь всего раз. Нет, не ошиблась. Меняла Павел приветливо кивает ей из-за прилавка, на котором кучками разложена медь и тертое серебро. Лета скользнула взглядом по монетам. И откуда тащат такое? Монеты новые, блестящие, с профилями незнакомых государей. А ведь им незнамо сколько лет.

– Хочешь узнать, моя дорогая, когда в Риме были тяжелые времена? – спросил Павел. Он взял с прилавка монету и показал ей. – По деньгам. Они все скажут. Это август Максимин. Он фракиец, пастух, начинал простым солдатом, а стал императором. Говорят, восьми локтей ростом был. Самый сильный воин в римской армии. После его смерти проклятые готы впервые разорили наши земли. Тогда-то и начали закапывать клады в горшках. Чем новее монеты, тем хуже была жизнь. Когда в Риме спокойно, нет нужды закапывать деньги. Их несут таким, как я. Они идут в оборот.

– Я из-за денег и пришла, господин, – сказала Лета, которой дела не было до давно умерших императоров. – Хочу каждый месяц забирать по восемь-десять солидов с депозитума. Нужно делать платежи, пока не вернется брат.

– Говорят, он погиб, – испытующе посмотрел на нее меняла. – Пока его смерть не подтверждена, я не дам тебе ни нуммия. Пусть отец вступит в наследство, женщина, и тогда приходите.

– Да как же…– Лета совершенно растерялась. – Ты не можешь так со мной поступить. У меня ведь доверенность…

– Ты представляешь того, кто умер, – любезно оскалился Павел. – А раз так, твоя доверенность недействительна. Вступай в наследство и приходи.

– Ты не можешь…– Лета смотрела на него остановившимся взглядом. – Это ведь обман. С чего ты вообще взял, что мой брат умер? Это всего лишь слухи.

– Докажи, что твой брат жив, – уставил на нее палец меняла, – и я отдам тебе его деньги. Или докажи, что он умер, и тогда я отдам их наследнику. А пока уходи, женщина. Я отвечаю за деньги, что мне поручены.

– Но хотя бы платеж в Карфаген ты сделал? – бледными губами прошептала Лета. – Сенатору Меммию, за зерно.

– Платеж ушел, – успокоил ее Павел. – Ты ведь делала его от себя. Я не жулик какой-нибудь. Я честный меняла. Иди, иди, мне нужно работать.

– Я на тебя в суд подам! – дрогнувшим голосом заявила Лета.

– Подай, женщина, подай.

Меняла больше не смотрел на нее. Он начал взвешивать серебро.

– Вот прямо завтра и подай. Дело непростое. Думаю, оно продлится до майских ид. Вряд ли его разберут быстрее.

– Пусть покарают тебя боги! – прошептала Лета. – Пусть фурии терзают тебя. Когда вернется мой брат, ты пожалеешь.

– Я не боюсь фурий, – поднял на нее тяжелый взгляд Павел. – Я христианин. А за твоего брата я молюсь. Надеюсь, он жив. Славный малый. С ним можно вести дела… было…

Лета вышла из таберны менялы на негнущихся ногах. В этот раз она не дошла до дома, ее едва хватило на сотню шагов. Села на бордюр и разрыдалась в голос.

1 Nauclerus (от греческого naukleros) – владелец-капитан, тот, кто сам водит свой корабль и нанимает груз.

2 Корбита – небольшой круглый купеческий кораблик. Меньше грузового онерария.

Глава 17

Как гараманты ориентируются в этом бесконечном желто-красном аду, Марк так и не понял. Песок и дюны сменялись горными кряжами, а те – новыми бескрайними песками. Правильность их пути подтверждали две вещи. Первая: огромное количество костей, и вторая: рано или поздно караван приходил туда, где есть пища, кров и вода.

Сквозь дрожащее марево на горизонте Марк видел оранжевые горы. Караван шел прямо к ним. Марк уже понял, что если тебе нужно на юг, то сначала ты идешь на юго-восток, потом на восток или юго-запад. Но точно не на юг, это для слабаков. Направление меняется несколько раз. Причина проста – вода. Караван идет от источника к источнику. А здесь, на окраине Гарамантиды, располагается истинное чудо: изобильный водой оазис прямо в центре Сахары.

Последний переход был тяжел. Воздух здесь до того сухой, что даже нос и глаза приходилось промывать из фляжки. Марк набирал в рот горячую, отдающую кожей воду, и долго держал ее так. Ему казалось, что она впитывается прямо там, оставляя пищеводу лишь жалкие капли. Проводник-гарамант и погонщики из ливийцев шли, не обращая внимания на зной. Они даже болтали на привалах. Марк не болтал. Ему хотелось сдохнуть.

– Пришли, – проводник указал рукой куда-то вдаль, но Марк, хоть убей, ничего не увидел. Лишь одобрительно кивнул и растянул потрескавшиеся губы в вежливой улыбке.

– Дальше власти царя Бакура нет, – продолжил проводник. – Будет тяжело.

Значит, до этого легко было, – догадался Марк, но сдержал рвущиеся из глубины души комментарии. Просто кивнул, показывая, что понял.

– Тут есть вода, – продолжил проводник. – Много воды, много фиников. Мы возьмем с собой финики и воду. Вода немного соленая, но пить можно.

– Ясно, – сказал Марк.

– Когда пройдем плохие места, будет оазис с соляными копями (1), – проводник сегодня был словоохотлив. – Ее хорошо берут.

Оазис не подвел. Марк уже привык, что вода в Сахаре – дрянь, поэтому пил, что давали. И верблюды тоже пили, наполняя драгоценной влагой безразмерные желудки. Источника здесь нет. Есть колодцы, пробитые в красноватой, похожей на камень земле.

Марк осмотрелся. Оазис небольшой. Сотня разбросанных в беспорядке домов, выстроенных так, как принято в этих суровых краях: кубы из высушенного на солнце кирпича. Плоские крыши, окон нет, двери крошечные – хоть какое-то спасение от песчаных бурь.

Люди здесь совсем не похожи на римлян. Их кожа куда темнее. Молодые женщины прячут лица так, что видны одни лишь глаза. Старикам едва исполнилось сорок. Тут недолго живут. Жара и пыль, лезущая в рот и нос, быстро сводят в могилу. У многих гноятся глаза, на это почти не обращают внимание. Обычное дело.

Стада коз, немногочисленные верблюды и финиковые пальмы – основа здешней жизни. Здесь едят и пьют совсем мало. Горсти фиников взрослому мужчине хватает на день. Ливийцы почти не потеют. Им достаточно нескольких глотков воды. По крайней мере, Марку так казалось. Эти люди – плоть от плоти пустыни.

– Отдыхаем два дня, – сказал проводник. – Надо напоить всех верблюдов. Потом идем на восток, к Великим горам.

К Великим горам? – удивился про себя Марк. – Я думал, тут пустыня. Есть, конечно, какие-то скалы… Но чтобы горы, да еще и великие (2)? Да-а… Плохо я географию учил.

– Как там мои? – загрустил он, устраиваясь на отдых. Чем дальше, тем больше он думал не о Сабине, а о сестрах, матери и отце. Ведь это он взвалил на них непосильный груз.

* * *

Кир бродил по Портусу вместе с Секундом. Тибр несет несметное количество ила, а потому Остия – порт, стоящий в его устье на противоположном берегу, не справлялся. Африканские зерновозы не могли причалить. Сначала император Клавдий построил круглую гавань, защищенную от ураганов каменным кольцом молов, а за ним Траян построил еще одну, но уже шестиугольную. Сюда заходили корабли с любой осадкой. Они швартовались у каменных столбов с номерами, и к ним немедленно подбегал чновник-портитор, чтобы высчитать стоимость груза и взыскать пошлину.

По большей части везли зерно. Ненасытная утроба гигантского города потребляла его в немыслимых количествах. На причале зерно считали и либо везли на здешние гигантские склады, либо перегружали на речные баржи. Долго, дорого и сложно, а деваться некуда. Полумиллионный город хочет есть каждый день, а Портус – его морские ворота. Привезти такое количество зерна и масла сушей – нечего и думать.

Кир нашел пару кораблей из Триполитании, но матросы ни про какой разгромленный караван с убитым епископом Львом и посланником папы Марком слыхом не слыхали. А вот про то, что церкви донатистов в Лептис Магна понемногу переходят под руку епископа Дамиана, знали все. Кое-кто из матросов даже в морду получил, когда попытался возмутиться этим прискорбным фактом. Потому и запомнил. Кир эту информацию пропустил мимо ушей, а вот Секунд понимающе улыбнулся.

– Слушай, парень, – раздраженно заявил Кир. – В Эмпориуме про смерть хозяина никто не слышал, в Остии тоже. Теперь и в Портусе… Это что же получается?

– Не понимаю, – прикусил губу юноша. – Либо эти и впрямь не знают ничего, либо кто-то врет. Надо письмо Северу отправить. У меня оно с собой.

Кир взял запечатанную таблицу и подошел к пузатой купеческой корбите, с которой выносили амфоры с маслом. Потные грузчики спускались по дрожащим сходням, украшая эфир затейливой бранью. Стоящий на причале писец пересчитывал горшки, тщательно осматривая клейма. Кир подождал, и когда такой же навклер, как и он сам, закончил пререкаться насчет пошлины, подошел к нему.

– Здравствуй почтенный Либий, – коротко поклонился он. – Мы с тобой знакомы. Я Кир, сын Кирилла. Мой корабль – «Санкта Сабина». Сделай любезность, отвези письмо в Лептис.

– И отвезу, – почесал тот башку. – Я помню твоего отца, Кир. Он вроде бы помер год назад.

– Да, уважаемый, – Кир протянул табличку. – Нужно отдать Северу, чтецу из церкви святой Екатерины, и обязательно привезти от него ответ.

– Две силиквы, – протянул ладонь корабел, и стоящий рядом Секунд развязал кошель.

– Когда ты уйдешь в рейс? – поинтересовался Кир.

– Через неделю, – заявил тот. – Возьму масло и сразу назад. Куда принести ответ?

– Пекарня Марка и Тита, что на Субуранском Спуске, – ответил Секунд, роняя монету в его ладонь. – Как принесешь ответ, получишь вторую.

– Ушлый паренек, – хмыкнул капитан. – Принесу. Я все равно в Рим поеду. Этот рейс будет последним. Зимуем в Городе.

– Я остаюсь, Секунд, – вымолвил Кир, когда они расстались с корабелом. – Мне выходить скоро, а ты поезжай к хозяйке. Можешь на барже место купить, но я бы с караваном пошел. Так быстрее. Уже к ночи дома будешь.

– Бывай, – кивнул Секунд. – Ты слишком быстро не плыви, а то этим сволочам понравится. Так и будешь на казну вкалывать.

– Да избавь господь от такой напасти, – перекрестился Кир. – Кто с казной свяжется, всегда в убытке будет.

Секунд успел проскочить в ворота прямо перед закрытием. Едва бока не ободрал створками, удостоившись отборной ругани в свой адрес. Можно было через Эмпориум пробраться, Секунд еще помнил потайные тропы. Но уж больно пачкаться неохота. Он не босяк какой-нибудь, уважаемый актор уважаемого человека.

Хозяйка Лета была дома. Секунд вошел в огромную квартиру и робко присел на стул. Он даже не знал, для чего такое жилье небольшой семье нужно. Они вот втроем в одной комнате. Хорошо, Прим съехал, а то вчетвером ютились. А ведь старший брат тоже в такой квартире живет, и не жалуется.

Хозяйка вышла через четверть часа. Она еще грудью кормит. Малыш Тит полез к ней на колени, и она терпеливо прижала его к себе.

– Ну! – она вопросительно уставилась на Секунда.

– Сомнения в смерти старшего имею, – степенно заявил тот. – Не знают матросы ни про какой караван. Про Севера слышали. Он и там уже отличился. А вот про разграбленный караван – нет. Они даже имени Марка не знают. И епископа Льва не знают.

– Я так и думала, – с облегчением выдохнула Лета, спустив малыша на пол. Тому стало скучно, и он побежал к гостю.

– Это пока ничего не значит, хозяйка, – осторожно произнес Секунд. – Может, тот корабль уже уплыл. А этим рассказывали, да они не слушали.

– Может, и так, – согласилась Лета, на лице которой появилась вымученная улыбка. – Кто первый про смерть Марка сказал?

– Матрос из порта, – не задумываясь ответил юноша. – Так в термополии кричали.

– Какой матрос? Как зовут? С какого корабля?

Секунд открыл рот и тут же закрыл. Тит больно ущипнул его, но Секунд не пошевелился. Так задумался, что даже с колен малыша не согнал.

– Не знаю, – признался он. – Все говорят «матрос».

– Вот и я не знаю, – Лета сложила руки на груди. – Я спрашивала у мастеров, у Евфимии, у мальчишек, что бегают от стола к столу. Никто сам этого матроса не видел.

– Думаешь кто-то нарочно сплетню пустил? – задумался Секунд. – Допустим. Тогда мы скоро узнаем кто. Франк говорит, что адвокатов правило есть: Is fecit cui prodest.

– Виновен тот, кому выгодно, – понимающе кивнула Лета. – Да только сам посуди, сколько таких. Марк немало ног на своем пути оттоптал. Захарий, дети покойного Аники, в коллегии пекарей бурлит все. Недовольны мастера, что лишний народец гонят за стену.

– Пелагиане, новациане, – продолжил Секунд. – Их приходы из Субуры изгнали.

– Сводники, – подхватила Лета. – Марк запретил ворованных девок в бордели принимать.

– Обиженные, – задумался Секунд, – у которых хлебные тессеры отняли. Марк ни за кого просить не пошел. Инсулярии тоже злы. Марк не дозволяет всякой швали в Субуре селиться.

– Разбойный люд, – вздохнула Лета. – У скольких из них друзей в дерьмо башкой сунули. Да много кто моего брата ненавидит. Кто угодно мог сплетню пустить. Только не то это все, не то… Я жду, когда виновник себя сам покажет. Не верю я, что глупую сплетню со зла пустили. Нет от этого проку.

– Что мне сейчас делать? – спросил Секунд. – Пройтись с Купидоном по лавкам? Наглеет народец, деньги не сдают. Надо в чувство привести.

– Нет, – голос Леты внезапно стал таким, что даже малыш Тит затих и пугливо посмотрел на мать. – Купидона брать не нужно. Сам иди. Не угрожай, не кричи, будь вежлив. Все примечай и записывай.

– Что записывать?

– Кто не сдаёт деньги и что при этом говорит. Кто спрашивает, как у нас дела, но копает слишком глубоко. Кто вдруг стал вежливее обычного. Или, наоборот, стал вести себя так, будто нас уже нет. Каждое имя запиши. Придёшь, вместе подумаем.

– И это всё? – разочарованно протянул Секунд.

– Пока всё, – твердо сказала Лета. – Марк говорил: когда ты слаб, покажи силу, когда силен, покажи слабость. Не суетимся, ждем удара. Никому не верим, кроме своих. А свои – только родня. Кто вместе с Марком на дно пойдет. Вот как мы с тобой.

Секунд встал, собрался уже уйти, но на пороге задержался.

– Хозяйка, а если окажется, что мы не правы? Что это просто досужая болтовня?

– Тогда вместе радоваться будем, – сказала Лета, подхватывая сына на руки. – А пока ходим по улицам и оглядываемся. И спим вполглаза. Я вот на дверь еще один запор поставила. И тебе советую.

Лета стояла у входа в Латеранский дворец, в толпе зевак, пришедших поглазеть на смену караула. Эта зрелище римлянам никогда не надоедало, а теперь так и вовсе. После гибели целой армии народу здесь даже больше стало. Упражнения папской стражи напоминали о былом величии и вселяли в сердца ничем необоснованную гордость. Вот, мол, какие мы. После такого толпы беженцев около диаконий казались чем-то обыденным, частью городского пейзажа. Раньше люди ждали, когда папа выйдет благословить, но он давно не покидает своих покоев. Епископ Бонифаций совсем плох.

– Пошли, – рядом возник Купидон. – Примет тебя отец архидьякон.

– Слава богу, – буркнула Лета. – Ноги уже отваливаются. С самого рассвета стою.

Она поправила платок на голове и прошла во дворец, кивнув стражникам у входа. Она знала обоих. Свои, из Субуры. Дети мастеров, немыслимыми ухищрениями оставленные на службе. Магистры коллегий закрыли на это глаза. Лета бросила по сторонам любопытный взгляд, но задержать его здесь не на чем. Ни статуй, ни роскошного убранства. Стены – либо камень, либо чистая штукатурка, под которой проглядывали замазанные фрески. Аколиты и дьяконы идут быстрым шагом. Почти у всех в руках таблички и бумажные кодексы. Они все больше и больше входят в обиход.

– Тут стой, – шепнул Купидон и просунул голову в приемную. Повернулся. – Иди, отец секретарь дозволил. Только смотри, Лета. Если что не так, конец мне. Вышибут из стражи. Опять пойду склады с маслом грабить.

– Не подведу, – тихонько сказала Лета и перекрестилась. – Подожди тут. Я недолго. Если Галл спросит, скажешь, что архидьякон меня вызвал. Понял? Не я напросилась, он сам позвал. Это важно.

– Скажу, – кивнул тот. – Такое Галл проверять не станет. Не посмеет. А если не спросит?

– Тогда не говори.

Лета стояла перед роскошной резной дверью, пытаясь успокоить суматошно бьющееся сердце. Дверь хороша. Она осталась с тех пор, когда этот дворец принадлежал Фаусте, жене императора Константина. Той самой, которую почитаемый церковью император в бане убил (3). Лета вдохнула, выдохнула, а потом решительно вошла внутрь.

Немолодой, худощавый мужчина с тонким носом сверлил ее любопытным взглядом. У него вьющиеся волосы с проседью и забавные стекла на носу. Они висят на самом кончике, а отец архидьякон смотрит поверх них. И взгляд его, проницательный и умный, как будто вывернул Лету наизнанку.

Вот он каков, подумала она. Тогда не так скажу, как сначала хотела. Самую малость поправлю. Девушка поклонилась в пояс и подошла за благословением.

– Здравствуй, Лета, – улыбнулся архидьякон. – Я много слышал о тебе. Скажи мне, слухи…

– Ложь! – коротко ответила Лета, словно отрезала.

Это получилось настолько грубо, что отец Целестин даже растерялся. Он откинулся на спинку кресла и уставился на девушку в полнейшем изумлении.

– Ложь, святой отец, – смущенно ответила Лета. – Прошу меня простить. Ночей не спала, пока разобралась с этим.

– Ты разобралась? – еще больше изумился Целестин. – И как? До меня дошли слухи, что погиб епископ Лев и папский легат Марк. Почему ты считаешь, что это ложь?

– Этот слух начался в Субуре, – твердо ответила Лета. – В портах об этом никто не слышал.

– И зачем бы это кому-то понадобилось? – Целестин подобрался, как для прыжка.