Текст книги "Горький хлеб (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 12

– Выложи медное блюдо и положи полную поварёшку начинки, сбрызни маслом и таким же образом положи лаганум (1). Сколько положишь листов лаганума, столько поварёшек начинки добавь…

– И какая нужна начинка? – недоверчиво спросил Крисп.

– Э-э-э… Вареное вымя свиньи, грудки дроздов… Вот проклятье!

Марк озадаченно замолчал, а потом смущенно посмотрел на Криспа. Глаза трактирщика напоминали небольшие блюдца, а губы мелко подрагивали. Он явно порывался сказать что-то не слишком приятное, но сдерживал себя изо всех сил.

– Ты хочешь, чтобы я это в термополии готовил? – уточнил Крисп, когда смог подобрать нужные слова. – В Субуре? Марк, ты спятил?

– Да, не слишком удачный пример, – согласился тот. – Я для тебя свиток Апиция купил. Он был сумасшедший богач, но в готовке толк знал.

– Если ты хочешь блюдо из лаганума, я сделаю, – уверил его Крисп. – Только не с мясом дроздов… И это не слоеное блюдо на пару, а толстая лепешка и густая чечевичная каша. Ее намазывают на лепешку и жрут. Для такого не нужно свиток какого-то Апиция покупать. Это тебе баба в любой деревне сделает.

– А слоеные пироги умеешь печь? – спросил Марк.

– Да дело нехитрое, – почесал затылок Крисп. – Тракту (2) насушу и сделаю.

– Попробуй, – попросил Марк, в голове которого мелькала совершенно идиотская мысль, которая вкратце формулировалась так:

Почему я, коренной макаронник, никогда не ел макарон? Абсурд какой-то!

Марк ел тракту много раз. Это и есть огромная макаронина, только в виде блина. Высушенное до каменной твердости пресное тесто, которое может храниться несколько месяцев. По какой-то невероятной причине его никто не додумался отварить, зато жарили во фритюре и запекали с начинкой.

– Если хочешь, – несмело сказал Крисп, – я мигом один лист сделаю. На сковороде высушу. Немного не то будет, но тебе сойдет. Я ведь тебя знаю, Марк. Говори, чего удумал.

– Сварить твою тракту хочу, – признался Марк.

– Ну, точно спятил, – окончательно уверился Крисп. – Да кто такую дрянь есть будет! Вареное тесто? Да меня вырвет сейчас!

– Сделай тракту и похлебку из курицы, – сказал Марк. – Не клади туда ничего, кроме корней. Позови, как будет готово.

– Да что на тебя сегодня нашло? – недовольно забурчал Крисп. – Что за придумки у тебя все время! Зять волком воет от твоих нищих.

– А чем он недоволен? – удивился Марк.

– Да сходи к Юнию и сам узнай, – бурчал трактирщик, который все это время смахивал мелочь в горшок, накладывал кашу, жареную рыбу и рагу. Болтовня никак не мешала ему делать привычное дело. Руки у него жили отдельно от головы.

Марк вышел на свежий воздух. Еще рано, и солнце не успело раскалить базальтовые плиты Субуранского спуска. На улице приятное тепло, и даже вонючих луж на камнях нет. Марк извел эту привычку в своем квартале. Поначалу люди относились к этому как к юношеской блажи, но спорить не осмелились. Загулявшие красильшики, щедро разбросавшие пепел людоловов по улицам Субуры, наплели о нем новых небылиц. Через неделю число убитых охотников за рабами перевалило за сотню, причем Марк сердце главного из них съел сырым, а из яиц остальных сделал себе бусы. Народ проникся.

На стульчике у входа сидел Стабий и шумно прихлебывал из глубокой чаши. У него пельмени с бульоном и зеленью. Он щурился на солнышко и довольно скалил редкие стариковские зубы. Стабий принес свой перец и щедро сыпанул в тарелку. Он многое мог себе позволить, а в последнее время и вовсе не отказывал ни в чем. Он жадно проживал остаток своей жизни.

– Как поездка на море? – спросил Марк, который не сталкивался с ним пару недель.

– Слов нет, до чего хорошо, – признался тот. – А уж отец твой как доволен был, и не передать. Достойный он у тебя человек, честный мастер. И в кого только ты уродился, Марк?

– А я что, не таков? – Марк даже немного обиделся.

– Да ты кто угодно, только не честный мастер, – хрипло закудахтал Стабий, что в его исполнении означало задорный смех. – Честный мастер в нищете живет, у печи спину ломает и мрет в сорок лет. Потому как износился весь, как осел на мельнице. Вкусная у вас похлебка с гуннскими пирожками. Сам придумал?

– Сам, – обиженно поджал губы Марк и пошел вверх по улице.

До харчевни Юния добрых метров пятьсот. Там, в доме Никомахов, зять Криспа открыл еще один термополий, поменьше и поскромнее. Но поскольку Марку и здесь принадлежала половина, то и фарш, и тесто, и даже часть готовых блюд доставляли из дома с дельфином. Иначе одиночному термополию просто не выжить.

А почему одиночному, Марк вдруг остановился, пораженный внезапной мыслью. Рим – город кустарей. Тут неизвестны розничные сети. Так почему бы не сделать? Ослы есть, печи есть, вода есть… Фабрика-кухня и развоз…

– Хо-хо, парниша! – сказал он сам себе. – А ведь это идея. Надо, расширяться!

Верхняя часть Субуранского спуска всегда казалась Марку другой улицей. Внизу, у самых форумов, Рим день и ночь бурлил как котел. Там кричали торговцы, ругались возчики, из дверей лавок пахло жареным мясом, рыбой и горячим хлебом. Дома теснились друг к другу, нависали над улицей, но чем дальше, тем больше неба появлялось над головой. Там широко раскинулись императорские форумы.

Чем выше поднимался Субуранский Спуск, тем теснее становилось. По его обеим сторонам склоны холмов – Оппий слева и Циспий (3) справа. Казалось, будто мощеная дорога идет через каменный туннель. На нижних уступах склонов ещё стояли высокие инсулы. Их стены, потемневшие от дождей и копоти, крепко вросли в камень дороги. К дверям верхних этажей вели наружные лестницы. Где-то над головой висели деревянные галереи, где-то из стены торчали балки, поддерживавшие абы как пристроенные комнаты. Из окон на Марка смотрели женщины, дети и старики. Его узнавали и махали руками.

Но выше начинались совсем другие дома. Склоны холмов укреплены подпорными стенами, и наверх ведут узкие проезды и лестницы. Там построены высокие заборы, за которыми скрывались домусы и окружающие их сады. Марк вздохнул. Когда живешь в сердце Субуры, сложно поверить, что в Риме вообще существует место, где растут деревья.

Здесь, в одной из инсул, и открыл свой термополий Юний, зять Криспа. Марк увидел его издалека, ведь очередь страждущих растянулась на двадцать шагов. В руках у них пустые плошки, а в глазах – смертная тоска. Вдовы, сироты, увечные воины, беженцы… Они получают миску бобов и садятся вдоль стен, вдыхая запах пустой подливы. Копо не разрешает им есть в термополии. Там места только для тех, кто платит.

– А ну, подвинься, голь! – мордатый возчик с острой палкой в руке вошел в термополий. – Чем угостишь, хозяин?

Получатели бесплатной еды сжали в кулаке тессеры и молча посторонились. Они знают свое место в этой жизни. Они будут ждать, сколько нужно. Если придет шумная компания, они пропустят и их. Тому, кто беден, не пристало капризничать.

– Выбирай, почтенный, – послышался угодливый голос кабатчика. – Выбирай! Все свежее! Маркову похлебку желаешь? Сегодня гуннские пирожки из трех сортов мяса. Я тебе дюжину сварю и зеленью сдобрю. Пальчики оближешь!

– А давай! – милостиво кивнул возчик, усаживаясь за каменную столешницу. – А пока вина дай и хлеба.

– Вино кампанское, – предложил Юний. – Возьмите кубок, почтенный. Вот хлеб, теплый еще. Из дома с дельфином только что принесли.

Возчик сел пообедать, Юний сноровисто бросилпельмени в кипящую воду, а его жена продолжила собирать тессеры и шлепать в тарелки беженцев горячие бобы. Марк хорошо знал ее. Баба лет тридцати, поразительно похожая на своего отца. Она тоже вечно недовольна и бурчит, как голодный живот.

– Юний, на два слова! – позвал Марк, и кабатчик выбежал из термополия, угодливо заглядывая в глаза. Он ведь из тех, кого называют примаками. Безродный зять при жене. Его доля – горбатиться за еду на тестя. А тут выпал шанс полноправным хозяином стать. По меркам Рима – немалый шаг наверх. Здесь не слишком уважают тех, кто работает на других.

– Старший, – поклонился он.

– Крисп сказал, тебе вдовы и сироты мешают? Что не так? Ты ведь десятую часть бобов забираешь себе. Много ли ума нужно, чтобы их сварить?

– Людям мешают, старший, – поморщился Юний. – Из-за них считают, что у меня только бедняки и едят.

– Если они в одно время будет приходить? – поинтересовался Марк.

– В полдень! – восторженно пискнул Юний. – В это время пусто у меня. Приличные люди отдыхают. Сделай так, чтобы они в полдень приходили. Бога за тебя молить буду.

– Сделаю, – кивнул Марк. – Я недоволен тобой, Юний.

– Почему, старший? – мордочка копо вытянулась. – Что не так?

– Смотри! – Марк повел рукой по окружающим Спуск холмам. – У тебя вокруг десятки богатых людей. А у них слуги, рабы… Не у всех есть повара, а у кого есть, готовы покупать пироги или те же пельмени. Белый хлеб можешь туда продавать, жареных гусей, перепелов!

– Да они у меня не купят, – несмело сказал Юний, и Марк взорвался:

– А ты попробовал? – заревел он. – Ты к ним сходил? Зайди в каждый дом, поклонись, угости пирогом. Боишься, что тебе откажут? Ты прав. Девять откажут, а десятый потом купит. Под лежачий камень вода не течет, Юний. Деньги нытьем не зарабатываются.

– Понял, старший, – втянул голову в плечи кабатчик и нырнул в жаркую тень термополия.

Марк пошел назад, но успел услышать, как голос Крисповой дочери, напоминающий по приятности инструмент стоматолога, прозудел:

– Переоденься в чистое, олух, и иди, куда сказали. Слышал, что тебе умный человек велел? Он два года назад раков жрал, а теперь ему вся Субура кланяется. Иди, сказала! Я тут сама управлюсь. Вот ведь горе мое…

Марк оказался дома уже через четверть часа. Крисп молча положил перед ним твердую, высушенную в камень лепешку. Она раскатана до прозрачности и слегка пригорела по краям. Обычно лаганум и тракту сушат в тени, а иногда предварительно бланшируют в кипятке для улучшения вкуса.

– Поставь котелок с похлебкой на огонь, – попросил Марк, и Крисп молча налил куриного бульона и с грохотом бросил его на жаровню.

– Вот чего тебе неймется? – проскрипел он. – Горячая еще похлебка. Зачем ее кипятить?

– Затем, – многозначительно ответил Марк, а потом начал ломать лепешку и бросать ее в исходящий пузырьками бульон.

Ну, не макароны, думал Марк, помешивая кусочки теста. Скорее бешбармак… Хотя нет! Там лапша яичная… Кажется, орекьете в Апулии такими кусочками готовят. Нет, тоже не очень похоже… Видов пасты – несметное количество, но о тех, что с дырочками, придется забыть. Нет у меня таких навыков. Знаю только, что для их изготовления бронзовая форма нужна. И что мне с того знания? Я уже мясорубку сделал. Э-эх…

Минут через десять Марк разлил по тарелкам получившееся подобие лапши, а потом пригласил Криспа за свой столик. Кабатчик с недовольным лицом сел, зачерпнул ложкой пахучее варево и начал сосредоточенно жевать. Он ел степенно, как епископ на пиру, и молчал, прислушиваясь к собственным ощущениям. Доев похлебку, он сказал.

– Непривычно, Марк. Как будто не хватает чего-то.

– Перца не хватает, – вздохнул тот. – С перцем совсем другое дело было бы. Но это Субура… Какой еще перец!

– Кажется, вареная тракта и без похлебки пойдет, – несмело сказал Крисп. – Надо только с соусом помудрить.

– Не надо ничего мудрить, – уверил его Марк. – Завтра раскатай лепешек, скрути туго и порежь на тонкие ломти. Что-то вроде вороньего гнезда выйдет. Вот эти гнезда и суши. А еще одну партию просто порежь на тонкие полоски. Высушено должно быть хорошо. Если в них вода останется, заплесневеет быстро.

– Это я смогу утром людишек кормить! – мгновенно понял Крисп. – Тракта долго лежит, если правильно высушить.

– Даже через несколько недель сможешь, – уверил его Марк.

– А соус? – жадно спросил Крисп.

– Тертый базилик, чеснок и оливковое масло, – улыбнулся Марк. – Ну и травки по вкусу. Перетираешь в ступе и заливаешь вареную тракту.

– Ты где такое ел? – подозрительно уставился на него кабатчик. – Марк! Я тебя с рождения знаю. Ты ведь в Субуре вырос. Откуда в твоей голове такие мысли завелись?

– Купец с Востока рассказал, – напустил туману Марк. – Завтра сделай. Пару дней людям будем новое блюдо бесплатно раздавать. Пусть пробуют.

– Бесплатно! – схватился за сердце Крисп. – Да за что им счастье такое?

– Пусть привыкнут, – поднял палец Марк. – И мне горшок с лаганумом приготовь. К отцу Целестину схожу.

* * *

Марк шел к Латеранскому дворцу быстрым шагом. У него за спиной корзина разносчика, а в ней – завернутый в старый плащ горшок. Он почти бежал, а потому, когда ворвался в покои архидьякона, едва дышал. Грудь разрывало острой болью, да и печень напоминала о себе немалой тяжестью. Архидьякон Целестин смотрел на парня, медленно наливаясь злостью. К нему не вламывались вот так, но Марк выдохнул.

– Не гневайтесь, господин, – прохрипел он. – Бежал, чтобы успеть. Новую еду для бедных придумал. Отведайте, пока не остыло.

– Да ты в уме? – только и вымолвил архидьякон. – За тобой как будто все эллинские демоны гонятся во главе с Астартой нечестивой. Ты как смеешь без доклада входить?

– Отец секретарь отлучился, – Марк повинно склонил голову. – А мне никак нельзя ждать. Вот!

Он опустил на пол корзину, размотал тряпки и поставил горшок на стол, бесцеремонно отодвинув документы. Он достал вилку, а потом из маленького горшочка полил получившуюся пасту соусом, от которого по комнате разнесся резкий запах чеснока и базилика.

– Это чего такое? – архидьякон подозрительно уставился на горшок. – На вареных червей похоже. Отравить меня решил, негодник?

– Не гневайтесь, святой отец, – Марк размешал соус вилкой, а потом вручил ее священнику.

– Трезубец Нептунов? – нахмурился тот.

– Остынет, святой отец! – умоляюще посмотрел на него Марк. – Вкусите. Для бедных пища. Какой еще трезубец! Четырехзубец ведь. От вашей святости все демоны без оглядки разбегутся.

– Неплохо, – удивился Целестин, осторожно зацепив вилкой тонкую лапшу. – Святой Петр пусть свидетелем будет! Неплохо! И соус хорош. Это что такое?

– Тракта, – пояснил Марк. – Если такие полоски правильно высушить, они и полгода пролежат, господин. Для голодных времен, для солдат в походе цены им нет. Можно заготовить, пока зерно дешево, а потом долго хранить.

– Ну и чем это лучше хлеба? – с сомнением посмотрел на Марка отец Целестин, не забывая усердно работать вилкой.

– Да хотя бы тем, что выдать можно еды на неделю сразу, – ответил Марк. – Пришла бедная семья, взяла полмешка, и две недели ест. Не нужно отцов дьяконов от службы отвлекать. Не нужно хлеба каждый день развозить. Не нужно бояться, что засохнет тот хлеб.

– Ишь ты, – вилка Целестина застыла в воздухе. – Это же простая лепешка, лаганум. Ее на солнце готовят. Получается, церкви не нужно на дрова тратиться! Сами сварят.

– Получается, так, – кивнул Марк, который до такого аргумента не додумался. – Хотя, зимой около печей сушить придется. Совсем без дров не получится обойтись, но те дрова бесплатны. Хлеб-то все равно печь никто не перестанет.

– Ты сухую тракту принес? – спросил Целестин, и Марк молча поставил на стол еще один горшочек, наполненный сухой лапшой.

– Это называется паста, господин, – сказал Марк. – А соус – песто. Базилик, чеснок…

– Да я по запаху понял, из чего соус твой, – отмахнулся архидьякон. – Невелика хитрость. Получается, червей твоих и в постный день вкушать можно. Хм-м… Вот завтра его святость угощу. Пусть решит. Кстати, Марк! Что там с бобами? Едят убогие?

– Едят, святой отец, – уверил его Марк. – Никто еще не отказался. За бобы отчитаюсь. Будете довольны.

– Светлая голова твоя, – милостиво кивнул Целестин. – Иди, сын мой. Дьяконов на днях соберу. Расскажешь им про дебет и кредит. Просвещать нужно и отцов тоже. У меня скромные силы заканчиваются, когда вижу, какие отчеты из церквей шлют. Искушение гнева едва в искушение смертоубийства не переходит.

– Так можно и этот вопрос решить, святой отец, – уверил его Марк. – Школу откроем, и туда детишек бедноты примем. Но не всех, а самых толковых. У меня вот сосед, восьми лет от роду, на спор Псалтырь выучил. За три дня.

– Весь Псалтырь за три дня? – изумился архидьякон. – Да быть того не может! Или может? Ты во вранье не замечен вроде бы. Школа, говоришь? И там будущих счетоводов готовить? А как узнать, кто толков?

– Три месяца учить, а потом испытания устроить, – уверенно сказал Марк. – Кто глуп, пусть идет дальше воровать или в красильню, ядом дышать.

– И непременно дети бедняков… – архидьякон рассеянно постучал пальцами по столу. – А лучше сирот… Чтобы святая церковь им матерью и отцом стала… Такие за кусок хлеба будут твою науку зубами грызть. Учителя найти надо, который уличных босяков в кулаке держать сможет. А это непросто…

– Есть такой, – уверил его Марк. – Север. Он множество детишек грамоте научил.

– Север с Длинной? – в испуге перекрестился Целестин. – Тот, что приход новациан разгромил? Благое дело сделал, но он же буйный, как пьяный гот.

– Не пожалеете, святой отец, – уверил его Марк. – Тот дом до сих пор пустой стоит. Вот давайте в ней школу и откроем. А сирот и босяков в Субуре столько, что устанете лучших выбирать.

– Иди, Марк, – махнул рукой Целестин. – Удивляешь ты меня разумением своим… Поговорю с его святостью.

– Можно я еще раз удивлю, святой отец? – уже в дверях сказал Марк. – У меня в семье счетоводом сестра работает. Девочкам счет лучше дается. Они усидчивые и внимательные.

– Да, – после раздумья кивнул архидьякон. – Это дело сродни ткачеству. Там тоже женщины куда лучше мужей. Иди, сын мой. У меня твоя паста стынет. Позову.

Марк вышел из Латеранского дворца и вздохнул было полной грудью, но тут к нему подбежал какой-то смутно знакомый малец и протянул руку.

– Старший! Меня Флавий Виктор послал. Сказал, суд завтра утром будет. Он у себя в таберне ждет. Сейчас к нему иди. Я тебя по всему Городу ищу. Ноги до задницы стер.

– Завтра? Это хорошо, – Марк сыпанул мальчишке мелочи и пошел в сторону форумов. Он прокуратор благородного семейства. Может случиться так, что и ему придется выступить в суде. Он должен быть готов.

1 Laganum – в буквальном переводе – блин, плоское изделие из пресного теста. Она является прямым предком лазаньи и созвучно ей. У римлян был многослойный пирог – плакента, собранный из разных начинок.

2 Tracta – тонкие листы пресного теста, которые могли быть высушены и затем долго хранились. У Апиция их ломают и используют как загуститель для соуса. По способу приготовления тракта от домашней пасты не отличается ничем.

3 Оппий и Циспий – отроги Эсквилинского холма, которые напоминали растопыренные пальцы. Между ними теснились кварталы Субуры, а на плато Эсквилина жили состоятельные горожане.

Глава 13

Необычное дело вызвало в Риме немалый ажиотаж. Благородное семейство ограблено своим прокуратором! То, что обвинение в воровстве не выдвигалось, не интересовало никого. Дураков в высших слоях общества немного, и ситуацию знать поняла сразу же. У самих точно такие же проблемы с вольноотпущенниками. А уж изящество хода и вовсе оценили все без исключения. Поднять из небытия какой-то замшелый закон и потребовать обратить в рабство клиента, освобожденного в младенчестве! Это посчитали очень тонкой шуткой. Ведь в последние годы рабов скорее отпускали на волю, чем покупали. Это просто выгоднее.

Базилика Юлия понемногу наполнялась людьми, причем зевак внутрь не впускали, пока места не займут высокородные. То и дело на ступенях базилики останавливались носилки, и разодетый слуга кричал:

– Дорогу светлейшему Аницию.

Или:

– Дорогу высокородному Турцию… Олибрию… Петронию… Авиту…

К Валерии Евдоксии подходили, выражали сочувствие, восхищались красотой ее дочерей и с ехидной ухмылкой справлялись о здоровье мужа. Как он там, бедняга… Евдоксия вела себя с достоинством, отвечала уверенно, а соболезнования по поводу здоровья мужа принимала с самым скорбным выражением лица. Марк позавидовал выдержке этой женщины. Ведь над ней издевались, а она даже вида не подавала, насколько ранят ее эти вопросы. Нелегко быть знатной дамой, а быть небогатой знатной дамой еще тяжелее.

Уже через час под сводами базилики стоял тяжелый дух чеснока, пота и изысканных ароматов. У Марка от такой смеси даже в глазах мутилось, уж очень непривычный букет составили сенаторы и простонародье, собравшиеся в одном большом зале. За левым нефом, отделенная колоннами от остальных, сидела знать. По центру толпился народ попроще, а справа расположились нотарии префектуры. Перед ними на низких столиках лежали таблички, свитки и небольшие мешочки с печатями. Большей части присутствующих не было никакого дела до Меммиев. Праздные люди, получающие бесплатный хлеб, пришли посмотреть, как закончится спор богатой семьи с ее вольноотпущенником. Все понимали, что Гай Меммий обворовал своего патрона, и симпатии народа были на его стороне. Народ ликовал, оживленно обсуждая, сколько он мог урвать, и как гульнули бы они сами, случись в их жизни такая возможность.

На возвышении сидит префект Города Флавий Петроний Максим. Он удивительно молод. Ему едва ли исполнилось двадцать пять. Его лицо непроницаемо настолько, что Марку он показался человеком, который мог бы одинаково спокойно выслушать просьбу сенатора, жалобу торговца или отдать приказ о казни. На нем надета белая туника с широкой пурпурной полосой, поверх нее – темный плащ, заколотый золотой фибулой. По обе стороны стоят ликторы. Их неподвижность напоминает статуи, коих много в этом зале.

Гай Меммий стоит напротив и смотрит в пол. Он выглядит спокойным, только пальцы, сцепленные на выпуклом животе, время от времени сжимаются добела. Он предусмотрительно снял тяжелую золотую цепь с шеи, а с пальцев – перстни. Впрочем, это не слишком помогло. Молодой префект неглуп. Он посмотрел на белые полосы, оставшиеся на месте колец, и его губы презрительно дрогнули. Впервые за все время. Позади обвиняемого стоит адвокат. Он собран, и что-то шепчет на ухо своему подзащитному. Тот лишь покорно кивает.

Виктор стоял рядом с Марком, одетый в белоснежную тогу. Он изрядно волновался. Ведь впервые за всю карьеру адвоката он выступает перед такими людьми. Римские сенаторы и префект Города – это не куриалы провинциального Лондиния.

– Адвокат Флавий Виктор, – произнес Петроний Максим. – Ты представляешь интересы присутствующей здесь высокородной матроны Валерии Евдоксии?

– Да, светлейший, – коротко поклонился Виктор. – Я имею такую честь.

– Изложи свое дело.

Виктор снова поклонился, но в этот раз дважды. Не только префекту, но и семье Меммиев, сидевших в первом ряду.

– Господин префект, высокородные сенаторы! Перед вами дело не о неудачной торговой сделке. И не о том, что цена зерна в один день бывает выше, а в другой ниже. Это дело о человеке, которому доверили чужое имущество. Гай Меммий был вольноотпущенником дома Меммиев. Ему доверили продажу зерна нового урожая. Он знал нужды этой семьи и имел право вести переговоры с покупателями.

Виктор сделал многозначительную паузу.

– Но вместо того, чтобы получить для патрона наилучшие условия, он согласился на цену, которая была значительно ниже той, что предлагали другие покупатели.

В зале послышался ропот. Гай поднял голову.

– Это ложь!

Петроний Максим даже не посмотрел на него, а стоявший рядом с вольноотпущенником нотарий прошипел.

– Немедленно замолчи! Тебе не дозволено говорить. Жди, когда тебя спросят.

Гай снова опустил глаза, а Виктор продолжил:

– Защита скажет, что рынок непостоянен. Скажет, что зерно нельзя хранить бесконечно. Скажет, что сегодня низкая цена может быть лучше завтрашней, еще более низкой. И все это может быть правдой. Но есть одна вещь, которую рынок не меняет. Прокуратор не является хозяином имущества. Он распоряжается им от имени патрона, но это не дает ему право причинять своему патрону ущерб.

Петроний Максим слегка кивнул.

– В чем ты его обвиняешь? В воровстве? В злоупотреблении?

– В неблагодарности, господин, – Виктор произнес это слово спокойно. – Согласно закону, вольноотпущенник должен проявлять почтительность к семье патрона, а небрежение в делах и есть самая черная неблагодарность. У благородного семейства Меммиев нет доказательств кражи, как нет и доказательства умысла. Мы утверждаем, что человек, обязанный заботиться об интересах патрона, совершил сделку, которая была явно невыгодна, хотя имел возможность получить больше.

– Чем вы можете подтвердить свои слова? – наклонился вперед префект. – У вас есть какой-нибудь документ? Договор? Расписка? Хоть что-то?

– Есть синграфа, господин. Гай Меммий хотел продать зерно урожая этого года, выращенное в капуанском имении Меммиев.

Петроний Максим протянул руку. Служитель забрал документ у Виктора и передал префекту. Петроний развернул его.

– Кто составил купчую?

– Табеллион покупателя, – ответил Виктор. – В присутствии свидетелей. Цена и объем указаны. Десять тысяч модиев по тридцать нуммиев за меру.

Префект некоторое время изучал текст.

– Ответчик поставил свою печать?

– Да, господин.

– Ты утверждаешь, что эта цена ниже обычной, – префект передал таблицу нотариям, сидевшим в зале.

– Несомненно. Ниже цены, по которой в тот же период зерно продавали другим покупателям.

– Тридцать нуммиев за модий? – задумчиво протянул префект. – Хм-м… давненько в Городе не видели такую цену. Пекари шлют мне делегацию за делегацией. Насколько я знаю, сейчас просят пятьдесят за пшеницу качества силиго. А в этом договоре указана именно она.

– Поэтому мы здесь, господин, – сказал Виктор.

В зале стало тихо. Даже негромкое сопение какого-то зеваки отдавалось эхом под высокими сводами базилики. Петроний Максим поднял глаза.

– Почему ты считаешь это неблагодарностью, а не просто ошибкой?

Виктор не ответил сразу.

– Потому что ошибка – это когда человек пытается сделать хорошо со всем возможным старанием. Здесь же человек получил возможность спросить, предупредить или дождаться решения патрона. Он этого не сделал. Гай Меммий торгует зерном сенатора почти двадцать лет, а до этого им торговал его отец. Сделка весьма спорная. Было бы странно, если бы купец-фрументарий не знал цен.

– Господин префект! – выступил вперед адвокат Гая. – Закон, на который ссылается мой достойный коллега, гласит, что вольноотпущенник обязан проявлять должное почтение. Но не следует путать почтительность с лишением права на свободу в торговых делах! Мой клиент действовал в рамках полномочий, данных ему славнейшей Валерией Евдоксией. Если ее слова о быстрой продаже были неверно истолкованы – это ошибка в переговорах, а не злой умысел. Обвинять человека за неверно истолкованное указание – значит наказывать за усердие, а не за проступок.

– Вольноотпущенник Гай Меммий, – Петроний Максим смерил взглядом купца. – Почему тебя устраивала цена, которая была ниже той, что предлагали за зерно?

Гай выпрямился и твердо ответил.

– Потому что я должен был продать зерно и быстро получить деньги.

– Кто сказал тебе, что ждать нельзя?

– Я это понял из слов госпожи Валерии Евдоксии. Она приказала мне продать урожай. У меня были для этого все полномочия. Я ведь прокуратор.

– Полномочия продать зерно по любой цене?

– В пределах разумного, господин.

Петроний Максим посмотрел на Виктора.

– Какая цена была разумной?

– Та, которую можно было получить на рынке. То есть пятьдесят нуммиев за меру. Возможно, сорок пять, если деньги были бы внесены сразу. Да, прокуратор Гай Меммий имел право продать зерно, но это право не означает, что он может сделать это на невыгодных для патрона условиях.

Петроний Максим снова обратился к Гаю.

– Ты знал о более высокой цене?

– Знал, господин.

– Почему не принял ее? Почему пошел на заведомо невыгодную сделку?

Гай открыл рот. И снова закрыл.

– Госпожа приказала мне продать урожай. Я счел, что деньги нужны ей немедленно. Покупатели с более высокой ценой платили медью и с отсрочкой. Те, что предложили цену ниже, платили вперед, золотом.

Петроний Максим откинулся на спинку кресла.

– Но ты не стал согласовывать свое решение с патроном?

– Нет, господин. Я опирался на свой опыт. Я давно в этом деле.

В зале стало совсем тихо. Виктор ничего не говорил. Он уже понял, что дело выиграно. Петроний Максим взял в руки договор.

– Гай Меммий, ты был прокуратором дома Меммиев, и твой патрон доверил тебе продажу зерна. Таким образом, суд установил, что ты знал о более высокой цене и все же заключил сделку по более низкой. Ты сделал это без согласия патрона.

– Да, господин, – Гай помедлил с ответом. – Я хотел как лучше.

Петроний Максим некоторое время смотрел на него, а потом перевел взгляд на Виктора.

– Если суд признает, что прокуратор проявил небрежность, чего потребует твой доверитель?

– Семья Меммиев просит признать своего вольноотпущенника Гая Меммия неблагодарным по отношению к патрону и применить к нему наказание, предусмотренное императорским законом о неблагодарных вольноотпущенниках.

Петроний Максим кивнул.

– Я услышал достаточно.

Марк почувствовал, как напряжение отпускает плечи, как Виктор едва заметно улыбнулся. Еще мгновение, и всё закончится. Но тут из-за спины послышался резкий голос:

– Сиятельный префект!

Все обернулись. Валерия Евдоксия встала. Лицо ее под сотнями взглядов раскраснелась.

– Слушаю вас, высокородная госпожа? – повернулся к ней Петроний Максим.

– Он сжег дома, принадлежавшие моему мужу, – Евдоксия указала на Гая.

В базилике стало совершенно тихо. Виктор побледнел, а Марк почувствовал, как внутри всё похолодело. Гай тоже застыл в недоумении, зато его адвокат расплылся в злорадной улыбке.

– Что вы сказали, госпожа? – префект не поверил своим ушам.

– Гай Меммий причастен к пожарам. Он знал, что дома будут сожжены. Он знал о займе. Он…

– Госпожа, прошу вас! – резко перебил ее Виктор. Но было поздно.

Марк закрыл глаза, чтобы не видеть непроходимую дуру, которая только что спустила в выгребную яму гору собственного золота. Он хотел подойти к мраморной колонне и удариться головой. Дура, дура, дура, повторял про себя он. Да что же ты натворила?

– Откуда вы это знаете? – спросил Петроний Максим.

– Мне говорили, – ответила она. – Если взять этого негодяя на пытку, он все расскажет.

– Это серьезное обвинение, госпожа, – заявил префект нахмурившись. – Куда серьезней, чем обвинение в непочтительности. Суд не может оставить его без внимания.

Виктор стоял неподвижно, белый, как его тога. Еще минуту назад Гай Меммий почти проиграл дело о небрежении. Теперь он стал возможным соучастником поджога. Петроний Максим посмотрел на Виктора.

– Это обвинение относится к настоящему делу?

– Нет, господин префект, – покачал головой адвокат.

– Тогда почему оно прозвучало?