Текст книги "Горький хлеб (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4

– Сюда все! – орал Север. – Ко мне, мужи! Постоим за веру!

Небольшой храм раскольников-новациан (1), что в самом начале улицы Лонга, окружила толпа ярых кафоликов. Люди злобились, толкались, тащили за рукава прихожан. Среди них есть соседи, с кем живут бок о бок. И это делало все только хуже.

– Аника! – заорал Север и полез через толпу. – Ты что, пес, от схизматика причастие принимаешь?

– Я кафар! Чистый! – оскалился пекарь. – Не то что ты, сволочь приблудная! Таких, как ты, вообще в церковь впускать нельзя. От тебя кровью за милю разит!

– Я во славу божию бьюсь! – возмутился Север. – Добром прошу, Аника! Иди в праведную церковь. Пусть пресвитер на тебя руки возложит! Причастись святых тайн.

– Давно ли ты кафоликом стал? – заорал пекарь. – Сам с ножом по Африке бегал, людей епископа Августина резал.

– Ты, подобный мулу, про Карфагенский собор слышал? – возмутился Север. – Нет больше вражды между церковью мучеников и епископом Рима. Покайся, добром прошу!

– Да пошел ты! – сплюнул ему под ноги старый пекарь. – Не пойду я в твою церковь поганую! Вот епископ Рустикул выйдет, проклянет тебя!

– Церковь поганая? – Север почернел от злости и с размаху ударил пекаря в скулу. Тот отлетел и упал прямо на руки своих сыновей, которые тут же бросились в драку.

Улица Длинная закипела. Послышались чавкающие удары и вопли, заходили палки по спинам, полетели камни. Крошечный храм, переделанный из старого домуса, попытались закрыть изнутри, но атакующих было много. Куда больше, чем новациан.

– Не бейте их, братья! – кричал пресвитер новациан. – Не уподобляйтесь грешникам. Бог им судья!

– Не давай им запереться! – орал Север, достав палкой пресвитера. Тот охнул и упал.

Жилистый, верткий африканец уже свалил двух сыновей Аники, неуклюжих увальней. Он пропустил пару ударов и теперь сверкал кровавым оскалом. Губы его разбиты всмятку, и он то и дело сплевывал тягучую багровую слюну. Завизжали прихожанки, которых потащили за волосы на улицу, закричал дьякон, которого начали бить смертным боем. Защитники церкви новациан побежали, а кафолики торжествующе заорали, празднуя победу. Чтец, дьякон и пресвитер сидели у стены избитые в кровь, и стонали. Север расположился рядом, на корточках, и вещал.

– Чтоб я вас в Субуре не видел, схизматики проклятые. Появитесь здесь еще раз, на себя пеняйте. Больше я таким добрым не буду. Идите в праведную церковь, покайтесь и примите благословение святого отца. Спасите души свои, негодяи.

– Сдохни, изверг, – простонал пресвитер, под глазом которого наливался фиолетовый синяк. – Гореть тебе в Геенне…

– Ты меня услышал, – спокойно ответил Север и встал. – Узнаю, что новациане в этом сарае священные тексты читают, запру вас в нем и сожгу во славу божию. Даже не суйтесь сюда больше. Праведный отец будет здесь служить.

– Я жалобу префекту подам, – откашлялся пресвитер. – Тебе это с рук не сойдет.

– Еще как сойдет, – усмехнулся Север. – Вас, схизматиков, скоро и вовсе из Рима погонят. Чтобы не смущали народ. И савватиан с пелагианами заодно. Продыху от вас нет.

Он встал и заорал.

– Все тащите из нечистого капища! Книги… Облачения… Образа… Светильники! Ничего не оставлять! Если здесь праведный храм будет, все вернем!

– Тут масло и хлеб! – заорали Северу.

– Берите себе, братья! – крикнул тот.

Через четверть часа небольшой приход новациан был разгромлен дотла. Пресвитер ушел, устрашенный жуткой славой фанатика-африканца, а прихожане в ужасе разбежались по домам. Сам Север, пребывая в чудесном настроении, пошел по улице вниз, к себе. Там его ждала Децима, отрада всей его непутевой жизни.

Уже подходя к дому, он посмотрел на руки, покрытые засохшей кровью, и поморщился. Децима не должна видеть его таким. Он повернул к фонтану и свистнул какого-то мальчонку.

– Да, старший! – преданным взглядом уставился тот.

– Полей на руки, – приказал Север. – Не хочу воду поганить.

Уже через пару минут он смотрел на разбитые кулаки. В двух местах кожа рассечена, но кровь уже не течет. Сойдет! Он поднялся на второй этаж инсулы и вошел в небольшую уютную квартирку из двух комнат.

– Опять дрался!

Децима всплеснула руками и заохала. А Север вместо ответа обнял ее и погладил по выпуклому животику. Жена понесла почти сразу после свадьбы. Ей вот-вот рожать.

– Ну вот зачем тебе это? – всхлипнула Децима, прижавшись к его груди. – Чего тебе не хватает?

– Счастья на земле хочу, – вполне серьезно ответил тот. – Чтобы люди праведно жили. Веровали, как должно. Вот как мы с тобой. Как Марк… Как отец Филипп.

– А вдруг тебя покалечат! – всхлипнула Децима. – Вдруг убьют!

– В царствие небесное попаду, – пожал плечами Север.

– Ты в царство божие, а я куда⁈ – закричала женщина. – В Геенну при жизни? На вечные муки! Одна, с двумя детьми, без защитника! Я уже жила так. Чуть разума не лишилась. Знаешь, каково женщине одной? Когда вокруг волки зубами клацают! Если бы мне Марк руку не протянул, и не знаю, что дальше было бы! А ты… Только о себе и думаешь!

И она села на кровать, горько рыдая. Север присел рядом, неумело поглаживая ее по голове, по плечам. Он растерянно сидел какое-то время, обнимая плачущую жену, а потом сказал глухим голосом.

– Прости, родная. Грешник я. Гордыня меня обуяла. Я ведь сирота, всю жизнь один. Не привык о других думать. А теперь вот ты у меня есть.

– И дитя наше, – всхлипнула Децима.

– И дитя, – покорно кивнул Север. – Я не брошу вас ни за что. У меня ведь больше и нет ничего в жизни. Раньше меня вера на этом свете держала, а теперь ты, Марк, Онисим, соседи наши… Я раньше мертвый был, потому и не ценил жизнь. Все хотел мученический венец принять. А теперь я живой. Не хочу умирать. Жить хочу. Потому как есть для кого.

– Дурак! – счастливым голосом сказала Децима, обнимая его за шею. – Не ходи больше драться. Не пущу.

– Совсем не ходить? – поморщился Север. – Это ты жестоко со мной, жена. Я чуть-чуть, кровь по жилам погонять.

– Ну только если чуть-чуть, – вздохнула Децима. – Снимай хитон. Его теперь в стирку отдавать. Кровь просто так не сойдет. Вот как ты сегодня к людям пойдешь? Ну чисто варнак какой…

– Они меня и не таким видели, – пробурчал Север, но правоту жены признал. Нехорошо с побитой мордой в люди идти.

* * *

Заседание товарищества пекарей проходило в пекарне Марка после заката. Русций с сыном Сергием, компаньоны Деметрий и Курций, Савва и Тит. Децима ввиду тягости из дому далеко не выходила, и Север пришел один. Пекари угостились пирогом и выпили вина. Давний обычай велит тому, кого называют старшим, кормить подчиненных. Ибо почетна эта обязанность.

Марк поглядывал на Севера, лицо которого носили следы недавних разногласий на религиозной почве, и неодобрительно качал головой. Остальные только хмыкали, когда африканец шипел от боли, пытаясь выпить вина. Разбитые губы у него еще не зажили. Тем не менее Север начал первым.

– Я вчера вечером в порту был, братья, – сказал Север. – Мне Марк велел с матросами из Карфагена вино пить. Говорят, плохие виды на этот урожай. Дождей мало, ветер из пустыни дует. Всходы редкие, и колоса пустого много.

– Цена на зерно взлетит, – насторожились пекари. – Совсем беда! Префект нас заставит цену на хлеб в убыток держать.

– Купить бы пшеницы и ячменя, – невысокий, почти квадратный Савва в бессилии сжимал тяжелые кулаки. – Да только снова по пекарням нотариев пустят, будут мешки пересчитывать.

– В пекарнях нельзя дешевое зерно держать, – покачал головой Курций. – В лихоимстве обвинят.

– Найду место, – сказал Марк подумав. – Здесь можно много спрятать. И еще один склад имеется, в Заречье. Туда отвезем.

– А сюда писцы не придут? – опасливо спросили пекари, и Тит ответил:

– А пусть приходят. Мы их на порог не пустим. Эта пекарня на церковь работает. Префект анноны здесь власти не имеет.

– Это дело, – просветлели мастера.

– Я вот что скажу, почтенные, – заявил Марк. – Если Север узнал такое, то и купцы-фрументарии тоже узнали. Надо бежать по всем: к торговцам, ворам и весовщикам. Нечистое зерно здесь спрячем. Сюда писцам анноны ходу нет.

– Правду люди говорят, – хмыкнул Русций. – Крепка церковная ограда.

– Думаю, только крепче будет становиться, – ответил Марк. – Вон, у Севера кулаки не заживают. Старается как может.

– Ха-ха-ха! – загоготали пекари. – Слышали мы, как ты Анике лицо разбил. Он из дому не выходит теперь, ждет, пока синяки сойдут.

– Выпьем, уважаемые! – поднял кубок Тит.

* * *

Почтенный Стабий с трудом спустился по лестнице и зашел в термополий. Тот располагался как раз под его жильем. Людской шум приятно щекотал слух. Старик раньше жил уединенно, ему не по силам ходить далеко. Здесь же все рядом.

– Здравствовать тебе, Крисп, – сказал он. – Оставил мне рыбки?

– Сейчас свежую зажарим, – приветливо кивнул тот. – Придержал для тебя. Вино сегодня неплохое привезли. Выпьешь?

– Давай, – Стабий оскалил редкие зубы. – Не так много мне в жизни осталось. На шлюх меня уже не хватает, но вино еще радует.

Стабий всегда приходил к концу и брал примерно одно и то же. Крисп знал его вкус, а потому совсем скоро о камень столешницы звякнула тарелка с гороховой кашей и жареной рыбой. Прожевать жесткое мясо старик уже не мог. Кабатчик плеснул вина и вернул серебряную монетку в полсиликвы. Стабий по привычке расплатился.

– Для тебя здесь все бесплатно, старина, – напомнил Крисп. – Дать вина с собой? Посидишь на улице, воздухом подышишь. Бабы сегодня хотели песни попеть.

– Да и посижу, – обрадовался старик. – Скучно дома с рабыней.

– Здравствовать тебе, почтенный Стабий, – рядом присел Марк. – Вино сегодня отменное привезли. Как рыба? Хороша?

– Крисп не пожалел трав, – кивнул старик.

– Скажи, – спросил Марк. – Ты сдашь мне угол в своем складе? Мне бы на время зерно положить.

– Да клади, – равнодушно махнул рукой Стабий. – Я напишу письмо прокуратору. Он разместит.

– Сколько возьмешь? – деловито спросил Марк.

– А нисколько, – равнодушно отмахнулся Стабий. – К чему мне сейчас деньги? У меня и так все есть. И дом, и еда, и даже новый сын.

– Может, я для тебя что-то сделать могу? – растерялся Марк.

– Море хочу увидеть, – неожиданно заявил тот. – Пусть меня в Остию отвезут. Я денек по берегу погуляю, а потом назад, доживать свой век. Я ведь у моря родился, Марк. Скучаю по нему. Я знаю, что этого нет в нашем договоре… Уважь старика, Марк. Я сам оплачу эту дорогу.

– Сделаем, – Марк не удивился ничуть. – Скажи, когда соберешься, я все устрою. И отец мой поедет. А то он никогда моря не видел.

– Давай на майские ноны, – задумался Стабий. – Море уже будет ласково. А письмо я тебе завтра дам. Вези в этот склад что хочешь. Он все равно уже почти твой.

– Эй! Эй! – приобнял его Марк. – Ты чего это раскис, как старая квашня? Крисп, пришли на второй этаж девку побойчее. Пусть ему кровь по жилам погоняет. Мы еще загуляем с ним!

– Загуляем, конечно, – усмехнулся Стабий и встал, отодвинув тарелку. – Не надо девок. На улицу пойду. Крисп сказал, бабы сегодня песни петь будут. Послушаю.

* * *

Зерно на склад в Заречье повезли уже на следующее утро. Получить известия вовремя – все равно что денег заработать. Пекари незаметно скупали пшеницу и ячмень, не чураясь воров и нечистых на руку весовщиков, которые обвешивали их самих. Выкупали запасы даже у своих собратьев-хлебопеков. У кого-то сын женится, у кого-то печь дымит. Мало ли кто в какой нужде. Все свободные деньги Марк вложил в пшеницу. Он выкупил зерно из церковных хранилищ. Там не так трепетно следили за ценами. Знакомые фрументарии Фуск и Гай Меммий не продавали вообще ничего, выжидая, когда цены подскочат еще.

К исходу недели Рим вздрогнул и зашумел, как море перед бурей. К началу лета пшеница всегда дешевела. Фрументарии сбрасывали прошлогоднее зерно, ожидая нового африканского урожая, но в этом году все пошло не так. Зерно и не думало падать в цене, а потом внезапно подорожало на четверть. Денег у товарищества пекарей уже не осталось. Ни своих, ни заемных. Все они вложены в запасы, и почтенные мужи ходили, не поднимая взгляда. Вдруг коллеги-пекари заметят счастливый блеск в глазах и донесут. Не оберешься тогда проблем. Придут писцы из коллегии и обыщут пекарню. Они, конечно, ничего не найдут, но все одно придерутся к какой-нибудь мелочи и наложат штраф. Нет! Как сказал Марк, деньги любят тишину. И пекари прониклись простой мудростью этих слов.

А сам Марк снова стоял перед архидьяконом Целестином, который с видимым удовольствием сводил баланс церковной кассы. Был он сторонником жесткого порядка в делах, и двойная запись привела его в полнейший восторг.

Аскетичные покои архидьякона ничуть не похожи на кабинет сибарита Евлалия. Кроме стеллажей со свитками и восковыми дощечками здесь почти ничего нет. Скамья да крест на стене. Вот и все.

– Зачем пришел? – благосклонно спросил архидьякон, щелкая новым, невиданным в Риме абаком. Вместо палочки с камнями перед ним лежал деревянный короб с железными спицами и круглыми костяшками. Считать на таком оказалось намного удобней, и господин архидиакон гонял костяшки туда-сюда, радуясь, как ребенок. Тут ведь для каждого разряда своя строка. Можно даже дроби считать. Но поскольку отец архидьякон с дробями не дружил, то четырех спиц ему хватало за глаза. Тысячи, сотни, десятки и единицы. И одна – на двадцать четыре горошинки. Для силикв.

– Угодил ты с подарком, сын мой. – спросил Целестин, оторвавшись от счетов. – Какая хорошая штука! Неужели и этому тебя беглый грек научил?

– Нет, святой отец, – покачал головой Марк. – У купца-сирийца подсмотрел и себе сделал такие. Удобно.

– Чего пришел? – спросил архидьякон. – По долгам еще рано платить. А по другим делам у меня к тебе вопросов нет. Хлеб вовремя сдаешь, и качества хорошего.

– По качеству и пришел поговорить, святой отец, – поморщился Марк. – Цена на зерно вверх пошла. Говорят, неурожай будет в Африке. Может, ячмень в хлеб добавлять будем?

– Да-а, – поскучнел Целестин. – Из наших имений вилики (2) то же самое пишут. В Италии вроде хорошо все, а на юге Сицилии плохой урожай ждем. Горек хлеб милостыни. Неужто еще горше сделать его придется?

– Я предлагаю людей бобами кормить, святой отец, – склонил голову Марк. – Хотя бы через раз. Вдруг хлеба не хватит на всех. А я боюсь, его не хватит. Когда урожай плохой, вдов и сирот только больше становится.

– Как бобами? – растерялся тот. – Как они бобы есть будут?

– Можем с термополиями договориться, – ответил Марк. – Они приготовят. Церковь поставит бобы и будет тессеры выдавать на еду. Одна тессера – один обед.

– Сложно, – поморщился Целестин. – Ты что, думаешь, у меня дьяконы все такие, как ты? Ошибаешься, Марк. Есть те, что разумом своим подобны колоде мясника. Они в твоих тессерах заблудятся, как в лесу. Из них половина считает на пальцах, и то еле-еле.

– Ну и зачем вы их держите? – осмелился спросить Марк.

– Так других-то нет, – развел руками архидьякон. – Иди, сын мой. Я поговорю с блаженнейшим. Может, и сделаем так. Но только в Субуре, под твоим присмотром. Хотя мысль разумна… Бобы могут многим помочь. Когда хлеба нет, то и миска чечевицы в радость.

Марк вышел из Латеранского дворца, насвистывая какую-то легкомысленную песенку. Вышел на Остийскую улицу, поднялся к форумам и повернул на Аргилетум. Около лавки Зои народу не было, отчего, положа руку на сердце, там никто не страдал. Напротив, семейство высыпало на улицу, пользуясь короткой передышкой. Зоя сидела на табурете и обмахивалась подолом заляпанного хитона. Ее сыновья гоняли камушки по мостовой, азартно вопя.

– Как дела, Зоя? – спросил Марк, потрепав по головам мальчишек, бросившихся обниматься.

– Да ума лишусь скоро, – с тоской сказала та. – День и ночь горелый жир нюхаю. Как сам думаешь? Эх, где мои шестнадцать…

– Что, снова шлюхой пошла бы? – засмеялся Марк.

– Даже не сомневайся, – кивнула та. – Это уж точно лучше, чем день-деньской чебуреки жарить. Что там с долгом моим?

– Две силиквы в неделю списываю, как договорились. Еще год, и ты свободна.

– О-ох! – пригорюнилась Зоя. – Вот ведь барана родила я! Он людей режет, а мне теперь плати. Куда бы его деть, бестолкового!

– В церковь отдашь? – прищурился Марк. – Глядишь, дьяконом станет. Он грамотен, счет знает. Если захочешь, я замолвлю словечко.

– В церковь? – Зоя глупо захлопала глазами. – Да прямо сейчас забирай! Буду бога за тебя молить! Все не кормить его! Приму пятнадцатый год пошел. Корень мужской, как у коня вырос. Нечего у матери на шее сидеть.

– Поговорю с отцом Филиппом, – сказал Марк, лелея в душе самые гнусные замыслы.

Такого мужа он своей сестре не желал, а та как будто рогом уперлась. Подавай ей Прима, и все тут. А чего Марк не умел ни в той жизни, ни в этой, так это отказывать тем, кого любит. Хуже этого нет ничего. Он уже почти дошел до дома, как встретил Флавия Виктора, который шел в ту же сторону. Адвокат приветливо поднял руку и сказал.

– У меня есть необычные вести, друг мой. Помнишь, ты просил все разузнать про дома Меммиев. Так вот, они принадлежат разным людям. Никто не захватывал землю сенатора. Сделки по ним зарегистрированы надлежащим образом.

– Как это? – удивился Марк.

– А так, – развел руками адвокат. – Этими домами совершенно законно владеют уважаемые люди. Не грабители, не поджигатели и не разбойники из Субуранских переулков. Они гораздо опасней. Это те самые люди, которые хорошо знают законы Рима.

1 Новациане – одно из множества раскольнических течений в Риме. Согласно учению Новациана, так как Церковь есть общество святых, все падшие и совершившие смертные грехи после крещения должны быть извергаемы из неё и ни в каком случае не могут быть приняты обратно. Церковь не может прощать тяжких грешников. Если же она их прощает и принимает обратно, то сама делается нечистой. Папа Целестин I отобрал у новациан все церкви в Риме, вынудив их собираться в домах.

2 Вилик – управляющий имением. Часто вольноотпущенник или раб. В описываемое время классические латифундии с сотнями рабов уже практически исчезли. Пашню отдавали в аренду колонам, прикрепленным к земле, но лично свободным крестьянам.

Глава 5

Жизнь в Риме изменила британского адвоката Флавия Виктора окончательно и бесповоротно. Лишившись богатой практики и уютного дома, он стал смотреть на окружающую действительность с несвойственным ему раньше цинизмом. Наивная и благодушная доброта, которую он мог позволить себе в Лондинии, здесь выглядела сущей глупостью. Город был жесток к чужакам. Он принимал в свою безразмерную утробу всех без разбора, но большую часть или извергал из себя, или переваривал, оставляя лишь кости. Из пришлых успеха добивались единицы. Только самые умные, наглые и беспринципные. А ему… А ему просто повезло. Он встретил нужных людей в нужное время. Это не настоящий успех, а случайность, внезапный каприз Фортуны. И адвокат, будучи человеком неглупым, понимал это прекрасно. Оттого и ходил невеселый, приводя в недоумение жену. Та, напротив, произошедшим в их жизни переменам была весьма рада.

Клавдия моложе на десять лет, и все еще хороша собой, хотя подарила ему двух сыновей. Виктор позволил себе слабость, когда его первая жена умерла в родах. Он женился по любви. Преуспевающий адвокат мог позволить себе и не такую причуду. Вот и сейчас он смотрел на правильный овал ее лица и точеный носик, и не мог оторвать глаз.

– Да что с тобой? – недоуменно спросила Клавдия. – Почему ты в унынии? Мы под крышей инсулы от холода тряслись, но ты и там иногда шутил. Не гневи бога, супруг мой. Ведь у нас все хорошо, а уныние – искушение Нечистого.

– Я знаю, душа моя, – Виктор дунул, убрав упавший на ее щеку локон. – У меня были надежды на хорошую сделку, но Марк обошелся без меня. Я рассчитывал заработать на ней.

– Так найди другую, – прижалась к нему Клавдия. – Рим огромен и богат, Виктор, а ты у меня умен. Ты уже не дал этому проклятому городу победить тебя. Теперь победи его сам. Я верю в тебя.

– Я не зря женился на тебе, – Виктор погладил ее по щеке. – А мой отец говорил, что твое приданое мало, а бедра слишком узкие. Все хотел сосватать за меня дочку куриала из Камулодунума. Она была страшна, как фурия. Но за нее виллу давали, между прочим.

– И ты бы остался без ничего, и со страшной, сварливой женой! – заразительно расхохоталась Клавдия. – Повезло тебе! Ты остался просто без ничего. Скажи, тога нужна сегодня?

– Нет, душа моя, не нужна, – чмокнул ее Виктор. – У меня дела в Субуре.

– Берегись, – наморщила нос Клавдия. – И не суйся в переулки. Святой Екатериной тебя заклинаю!

– Конечно, – улыбнулся ей Виктор и спустился по лестнице быстро, как мальчишка, а не как почтенный юрист, которому идет четвертый десяток.

Только она могла поднять ему настроение. Именно Клавдия сделала так, что он не сошел с ума в крошечном закутке на седьмом этаже инсулы. Два года этого ада! А она не сказала ему ни слова упрека. Виктор опасливо оглянулся, но сегодня Клавдия не стала высовываться из окна, чтобы помахать ему рукой. И тогда он поднялся на пару домов вверх и свернул влево, в самую что ни на есть клоаку, состоящую из мешанины слепленных как попало инсул, сараев и мастерских.

Сюда не дошли руки императоров прошлого, а уж сейчас мостить узкие переулки тем более никому бы в голову не пришло. Пропитанная дерьмом и мочой земля утоптана в камень, и лишь проливные дожди уносят отсюда сор. Виктор целеустремленно шел дальше, к одним многообещающим руинам, чьи хозяева давно умерли. Он решил отработать каждый переулок и каждый дом, но вырвать у этого города свое. Виктор вскоре понял, что заблудился, но упорно шел дальше. Он выйдет к улице Патрициев, и начнет свой поиск оттуда. Там он не промахнется точно.

– Вот проклятье! – шептал он, опасливо глядя наверх. – Не бросили бы чего.

Улочки кое-где становились так узки, что Виктор, вытянув руки в стороны, мог коснуться противоположных стен. На первых этажах – дешевые харчевни, где пьянствует всякий сброд. На вторых этажах живут те, кто на Спуске едва ли поселится на шестом. Денег не хватит. Кто живет под крышей этих домов, Виктор даже боялся предположить. Не иначе, демоны Преисподней.

– Да как же тут воняет! – поразился Виктор, брезгливо обойдя двух местных жителей, увлеченно бросавших кости.

– Э-э-э! – восторженно промычал один, увидев чистую одежду и благообразного прохожего. – Ты посмотри только!

В глазах, достойных снулой рыбы, появились проблески жизни, а губы растянулись в улыбке, обнажив редкие, кривоватые зубы.

– Дай сюда! – он протянул руку в сторону далматики. – А то зарежу.

– Я человек Марка и Севера, – торопливо произнес адвокат, увидев, что игроки потеряли к костям всяческий интерес, и обратили свой благосклонный взор на него. – Тронете меня, вам конец.

– Севера? Марка? – сразу поскучнели игроки и снова взялись за кости. – Тебе чего тут надо? Старшие прислали ссору унять?

– Какую ссору? – не понял Виктор.

– Да этот дом! –игроки ткнули в строение самого печального вида. – У него пять хозяев. Он рухнет вот-вот, а эти сволочи не чинят. У одного денег нет, а другие за него платить не хотят. Мы думали, кто-то старшему пожаловался.

– Вы живете здесь? – прищурился Виктор.

– Нет, пришли на скачки посмотреть, – презрительно сплюнули те. – Живем, конечно. Скоро нам соседи на голову свалятся. Балки на пятом этаже совсем прогнили. На подпорках весь дом стоит.

– А почему не уйдете? – не понял Виктор.

– Дешево, – сказали те и отвернулись.

– На меня смотрите, когда я с вами говорю! – Виктор бросил пару медяков, и глаза игроков снова засверкали интересом.

– Чего хотел, важный господин? – прищурился щербатый.

– Вы сейчас все-все расскажете мне про этот дом, – приказал Виктор. – И тогда вам обоим будет чем поужинать сегодня. И еще на вино хватит.

– Это мы с удовольствием, – оскалилась субуранская рвань. – Гони медяки, и ты слушать устанешь.

– Сначала рассказывай, – отмахнулся Виктор. – Денег вперед получишь с продавца капусты у Аппиевых ворот. Если твой рассказ окажется скучен, я тебе ни нуммия не дам.

Воистину, этот город изменил меня, думал Виктор, слушая излияния людей, которых еще пару лет назад он испугался бы вернее, чем налета саксов. Я пришел туда, где не бывает чужаков. Я остался цел, и со мной ведут дела. Получается, я здесь уже свой…

* * *

Гладко было на бумаге, да забыли про овраги. К такому очевидному выводу пришел Марк, пытаясь осуществить свой коварный план в отношении Прима. Выяснилось, что парень вовсе не сидит на шее матери, а является основной ударной силой при изготовлении фарша. А дело это при сколько-нибудь заметных объемах оказалось чрезвычайно трудозатратным. Четверо сыновей Зои пахали, как рабы на латифундиях, с рассвета и почти до заката. Проходное место, оперативные поставки теста и четыре пары рук – вот залог финансового успеха.

– Мясорубка нужна, – осознал Марк

Выяснилось, что удаление из чебуречной Прима вызовет бунт на корабле. Выполнять адскую работу без старшего брата Зоины сыновья оказались несогласны. А брать человека за деньги, когда есть четыре бесплатных дармоеда, оказалась не готова сама Зоя. Она считала это форменным кощунством.

Устройство шнековой мясорубки Марк, как и любой нормальный человек, помнил в деталях. Он ее десятки раз и собирал, и разбирал, и мыл, проклиная застрявший в решетке фарш. Он тонны мяса через нее пропустил, качая хилый подростковый бицепс. Но вот только когда он попробовал сделать такой заказ здешним медникам, то получил коллективное непонимание. Мастера даже браться за такую работу не хотели. Хотя, подумаешь! Винт, решетка и стальной нож, плотно к этой решетке прилегающий. И еще винтовые желобки в оловянном корпусе. Ну что тут сложного!

Через неделю поисков и уговоров один герой все же нашелся, заломил дикую цену за изготовление формы, а через неделю принес нечто, в чем при определенной фантазии можно было узнать мясорубку.

Марк с трепетом прикрутил струбцину к столешнице, перекрестился, а потом торжественно положил в горловину кусок баранины и начал вращать рукоять. Первые мгновения шнек бодро толкал мясо вперед, а из дырочек полез фарш, вызвав потрясенные вздохи стоявшего рядом Криспа и его сына. Марк горделиво посмотрел на них, но вскоре рукоять стала идти тяжело. Из отверстий решетки полезли красные волокна, похожие на червей. Еще оборот, и мясо вдруг полезло через горловину обратно. И при этом, вот подлость, оно ничуть не напоминало фарш.

– Ну? – спросил с надеждой медник.

– Разобрать нужно, – ответил Марк, с превеликим трудом раскрутив мясорубку.

Тут что-то не то, думал он, глядя на забитую решетку, на изжеванное мясо и на нож, обмотанный жилами. Очистил мясорубку, а потом загрузил ее еще раз. В этот раз результат получился еще хуже. Мясо едва показалось из решетки, но зато весело лезло верхом, нипочем не желая превращаться в фарш.

– Вот оно что, – понял Марк, когда разочарованные экспериментом люди разошлись. – Подгонка деталей плохая. Выдавливает мясо через щель между корпусом и винтом. Сталь ножа – дерьмо. И к решетке нож прилегает плохо, болтается. Тьфу ты!

Он расстроенно снял со стола будущий металлолом и закручинился. Точность работы здешних кустарей оставляла желать лучшего. Может, и есть тот, кто после месяцев экспериментов добьется нужного результата, да только Марку не хотелось эти исследования финансировать. Даже в СССР производство первых мясорубок запустил специально выписанный швед. А тут, вообще-то, поздняя античность на дворе стоит.

– Да-а! – промычал он, подперев щеку рукой. – Полсолида псу под хвост. Но хоть мясорубку на цветной металл сдам. Не так обидно. Значит, пускаем в дело запасной план.

Запасным планом был прибор из трех параллельных ножей с двумя ручками. Работать с таким намного проще, чем с обычным тесаком. Знай, дави туда-сюда и перекатывай полукруглые лезвия.

– Ну, хоть так, – вздохнул Марк, когда нужный агрегат принял на вооружение сначала Крисп, а потом Зоя. Их восторгу не было предела.

– Старший! – ревел Крисп. – Да это же… Это же… У меня слов нет!

– Если нет слов, будем больше мясных блюд делать, – сказал Марк. – Например, люля. Знаешь, что такое люля, Крисп? По лицу вижу, что не знаешь. Ладно, так и быть, научу. И нужно исиции продавать (1). Заодно и нераспроданный хлеб в дело пойдет.

– Ты хочешь класть хлеб в честные исиции? – не поверил своим ушам Крисп. – Да нас же побьют!

– Мы не станем жарить обычные исиции, – покачал головой Марк. – Это блюдо называется котлеты! Их делают с хлебом. Это дешевле.

* * *

Пока Марк пытался упростить работу кухни, Рим все сильнее лихорадило. Новый префект Петроний Максим (2) грозил пекарям страшными карами, но добился прямо противоположного эффекта. Зерно продолжило дорожать, а следом за ним – хлеб. В Городе в достатке было и бобов, и рыбы, и мяса, но отсутствие хлеба означало для римлян голод. Они не понимали, как можно жить без хлеба, а многие и вовсе питались почти исключительно им.

– Люди префекта лютуют, – сказал Савва, когда товарищество пекарей собралось в очередной раз. – Я пока цены держу, но на весь год зерна не хватит.

Сели они у входа в пекарню, отворив настежь двери, чтобы впустить внутрь живительную прохладу. Вечером на улице необыкновенно хорошо, а печи остывали медленно. Сидеть внутри уж очень жарко.

– Для анноны зерна меньше дают, а урок такой же требуют, – с тоской заявил Курций. – Беда просто. На плохое нас толкают. Уже многие начали вес снижать. Хлеба выше делают, чтобы никто не догадался.

– Отруби есть и мучной отсев, – намекнул Тит. – Возьми у нас.

– Об этом и хотел попросить, – кивнул Курций. – Боюсь, придется подмоченное зерно брать. Оставьте отруби и отсев, Христа ради. Не отдавайте другим.

– Цена и на отруби растет, Курций, – сказал Марк. – Пекари со всех сторон идут. Да и в церковный хлеб начинаю их класть. Немного зерна у святых отцов.

– Какая будет цена, по той и возьмем, – отмахнулся старый пекарь. – Своих отрубей уже не хватает.

– Я предлагаю, почтенные, – сказал Марк, – вместо дешевого хлеба булки с начинкой печь. С мясом, сыром… Тут к цене не придерутся. Откуда префекту знать, сколько такая булка должна стоить. А если проверка придет, скажем: нет хлеба, продали.

– Дело говоришь! – зашумели пекари. – А белый хлеб и секундариус как пекли, так и будем печь. На них заработок пока есть.

– Заседание объявляю закрытым! – заявил Марк. – Отведайте новое блюдо, почтенные мастера. Люля-кебаб называется.

– Опять какое-то гуннское измышление? – пекари опасливо косились на шпажки с нанизанным мясом.

– Скорее персидское, – усмехнулся Марк. – Пробуйте.

– Вкушно! – заявил Север, который первым впился зубами в сочную колбаску. – Дециме такую возьму?