Текст книги "Горький хлеб (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

– А как звали ростовщика, которого привел ваш прокуратор? – на всякий случай уточнил Марк, и по лицу Евдоксии побежала одинокая слезинка.

– Я не знаю! Гай этим занимался… – она едва сдерживала рыдания. – Не знаю даже, есть ли сейчас эти таблицы… У нас их нет точно. Он привез деньги, а потом забрал подписанное с нашей стороны… Сказал, что вернет, когда подпишет у кредитора. Мы и внимания на это не обратили… Деньги ведь были уже у нас. А потом они понадобились для суда. В суде ведь тоже выступал он. Он же прокуратор!

– Негодяй! – Флора металась по таблиону, как тигрица. – Под суд его!

– Доказательств нет, доченька, – скорбно поджала губы Евдоксия. – Все это лишь слова.

– Пусть его на пытку возьмут! – взвизгнула Флора. – Он сделал нас нищими!

– Он свободный человек, госпожа, – поднял голос Марк. – Без должных доказательств его не будут пытать!

– Ты найдешь тех людей, кто сжег! – на перекошенном лице Флоры появилось выражение какой-то безумной надежды. – Пусть пытают их! Мы вернем свое имущество!

– Вы поставите на дыбы весь Рим, но ничего не вернете, благородная госпожа, – расстроил ее Марк. – Зато потом, когда все уляжется, меня найдут с ножом в сердце. Я всего лишь сделал доброе дело. Не заставляйте меня сожалеть об этом. Я не пойду в суд, а если меня туда вызовут, не скажу ни слова. И ни один свидетель не скажет. Все, что произошло в Субуре, остаётся в Субуре. А вам нужно всего лишь осмотрительней выбирать себе слуг. Я, с вашего позволения, пойду.

– Мама! – негромко сказала Сабина, не отрывая глаз от вышивки.

Марк впился в нее взглядом, жадно рассматривая правильный овал лица, нежные губы и небрежно спадающие локоны распущенных волос. В висках застучала кровь, а в голове начало мутиться. Какое благородное достоинство! Именно его не хватало Марку в женщинах Субуры. Среди них тоже попадались красотки, но все они казались ему вульгарными. А он никогда не любил таких женщин.

– Пусть этот человек придет к нам на обед, – продолжила Сабина, в свойственной знати милой манере говоря о присутствующих в третьем лице. Этой привычкой обладали все нобили Рима.

– Дочь моя! – Евдоксия пошла багровыми пятнами. – Ты сошла с ума⁈

– Не на семейную трапезу в триклинии, матушка, – спокойно возразила Сабина. – Пусть будет деловой обед в саду. В этом не будет урона для нашей чести.

Валерия Евдоксия ненадолго, всего на пару мгновений задумалась, а потом между ее бровей появилась едва заметная складка. Марк поклонился и почти уж вышел, как вдруг услышал:

– Достойный Марк, сын Тита, – сказала жена сенатора, вернув себе все высокомерие. – Род Меммиев хочет оказать тебе честь. Ты разделишь с нами обед? Это не будет встречей друзей. Нам необходимо обсудить деловые вопросы. Мы ждем тебя завтра в полдень.

1 Копо – caupo (иногда – copo). Кабатчик, содержатель постоялого двора. в поздней латыни от этого слова появился глагол cauponare со значением «фальсифицировать», «подделывать». Дело в том, что трактирщики нередко разбавляли вино водой сильнее, чем хотелось бы гостям – такой обман был распространённой практикой.

2 Святой Иероним Стридонский сделал каноничный перевод библии на латынь, называемый Вульгатой. В описываемое время этот человек еще жив. Живет в палестинском монастыре и часто ведет беседы с будущей святой Меланией из рода Валериев. Она тоже переехала на восток, распродав земли в Италии и усугубив этим изъятием денег финансовый хаос в империи.

Глава 9

– Марк! Марк! Децима родила!

Девчоночий вихрь ворвался в пекарню и закружил Марка в хороводе, состоящем из радостных воплей, блеска глаз и звона браслетов. Сестры даже слушать его не стали и потащили на Длинную как есть, не дав переодеться.

Пекарня Децимы сегодня простаивала, и рабы нежились на солнышке, предаваясь греху чревоугодия. Их угостили в честь праздника белым хлебом и вином. Марк прошел на второй этаж инсулы и там наткнулся на Севера. Тот хлопотал около жены, словно наседка. То воды с вином принесет, то хлеба подсунет. А то и вовсе сядет рядом с кроватью и начнет лопотать какие-то приторно-сладкие глупости. В общем, африканец вел себя, как полный дурак.

Рядом крутился Онисим и пытался потрогать младенца, но мать не давала. Децима улыбалась вымученной улыбкой. Губы искусаны. Видно, нелегко ей пришлось. Она лежала на боку, подсунув руку под щеку, и кормила дитя, которому тут было лучше всех. Малыш чмокал, не открывая глаз.

– Да… Вот…

Растерянный Север вскочил и обнял Марка. Он явно не знает, куда деться. Он то теребит пояс, то достает крест из-за пазухи и шепчет молитвы. На его лице написано желание куда-нибудь бежать и что-нибудь делать, но некому приказать. Дециме не до него, а без нее он не знает, что делать. Полный сирота, не знавший близких, кроме дьякона в Карфагенской церкви, впервые обрел родного человека. Свою кровь…

– Уведи его отсюда, Марк, – прыснула Децима. – Сестра пришла, поможет мне. У меня от него уже голова болит. То поесть принесет, то попить, то чепуху какую-нибудь говорит. Пусть напьется, что ли. Забери его, ради Христа. Я с ним ума лишусь. Пусть у тебя заночует.

– Пойдем, – Марк потащил друга за собой. – Мальчик или девочка? Как назвали?

– Дочь, – взгляд Севера обрел осмысленное выражение. – У меня дочь! Никак не назвали… Не до того было.

– Пошли! – потащил его Марк. – Децима! Подарок с меня!

– Марцеллой назовем, – сказала пекарша. – В честь тебя и матушки твоей. Крестным пойдешь?

– Конечно, – кивнул Марк. – Зови.

Он утащил на улицу упирающегося Севера, который до последнего не отрывал глаз от жены. Вышел, посадил друга на камень и всунул ему в руку кувшин с вином, который отнял у раба. Тот возмущенно пискнул, но Марк сыпанул ему меди, и раб затих.

Север приложился к кувшину от души. На шее заходил обросший бородой кадык. Глоток за глотком вино проваливалось в утробу человека, который никак не мог поверить в тот поворот, что поднесла ему судьба. Видать, девяти последних месяцев не хватило, чтобы свыкнуться с этой мыслью.

– Выпьешь со мной? – спросил Север.

– Вечером только, – покачал головой Марк. – Встреча с важными людьми.

– Пойдем в церковь, – поднялся африканец. – Хочу господу хвалу вознести. Хлеба вчерашнего возьмем, раздадим бедным у Пуденция.

– Пойдем, – покорно сказал Марк.

Тут ведь ни мессы еще нет, ни сорокоустов, ни благодарственных молебнов. Непривычно, но как есть. Церковь еще бродит, как квашня. Новые ритуалы появляются и исчезают. Новые воззрения объявляют ересью или, напротив, превращают в догму. Зачастую христианин вместо праздничного пира шел к церкви и раздавал милостыню. Вот и Север решил поступить так же.

Два друга с сумками, полными хлебов, встали на пороге церкви. Дьякон Евгений выстроил страждущих в очередь, а Север начал давать каждому по фунтовой булке, приговаривая:

– Порадуйся со мной, брат… Угостись, ради Христа…

Марк стоял рядом, подавая ему хлеб, но тут почувствовал, как Севера охватила ярость. Это легко понять. В такие моменты у окружающих волосы вставали дыбом от энергии, бьющей во все стороны молниями. Африканец схватил нищего за хлипкую ткань туники и прошипел.

– А я тебя знаю! Ну-ка, прочти Отче наш!

– Я… – придушенно хрипел тот. – Не знаю я, отпусти…

– Так чего тебе тут надо? – приподнял его Север. – Ты же идолопоклонник! Иди, у фламинов Юпитера хлеба попроси.

И он отбросил его от себя, погрозив кулаком.

– У, морда! Хлеба моего хочешь? Спасибо скажи, что радуюсь я сегодня. А то выбил бы тебе зубы.

– Вернись, сын мой! – дьякон притащил язычника назад и взял у Севера хлеб. – Велят нам отцы Августин и Иероним помогать всем голодным, не глядя на веру их.

– Да? – удивился Север. – Ну, если сам Иероним из Стридона так велит, тогда жри, бедолага. Не стану бить! Жри, сказал!!!

Нищий вздрогнул, испуганно вцепился в хлеб зубами. Он начал торопливо отрывать куски и глотать, почти не жуя. А Север, вмиг растеряв свою ярость, снова обрел благостное настроение, раздавая милостыню.

– Вкуси хлеба, сестра…

– Порадуйся новорожденной деве Марцелле…

Хлеб закончился быстро. Марк оставил Севера в церкви, где тот с неистовой верой уставился на мозаики. Его губы шевелились в молитве.

– Ко мне потом придешь, – напомнил ему Марк. – Посидим, выпьем…

Он вернулся на улицу Длинная. В самом ее начале стоят Диоклетиановы термы, ничуть не уступающие своей роскошью термам Антонина Каракаллы. Марк поднял голову и посмотрел на солнце. До полудня еще много времени, он успеет искупаться. Марк уже дошел до места, но остолбенел, глядя на толпы женщин около бани.

– Проклятье! – ругнулся он. – Да как я мог забыть! Утро ведь. Женские часы. Дома ополоснусь. Не пристало к знатной семье сразу после пекарни идти.

* * *

Марк стоял перед воротам домуса на Авентине и пытался унять суматошно бьющееся сердце. Он чувствовал себя, как старшеклассник, который идет на день рождения к самой красивой девочке школы. Тот прыщавый мальчишка, что точно знает, что ему ничего не светит, а с ним просто расплачиваются за возможность и дальше списывать. Этакий верный раб, за счет которого красотка поднимает самооценку, но с которым никогда не пойдет в кино.

– Глупость какая! – взял себя в руки Марк. – Я ведь понимаю, для чего меня позвали. Семейке обнищавших рантье срочно требуется тот, кто будет решать их проблемы. Хочется понять, нужно ли это мне. Учитывая, с кем я имею дело, это пока неочевидно.

Он обсудил вчерашний разговор с Виктором, и вердикт того был однозначен: эти люди могут быть полезны. Имя Меммиев откроет такие двери, куда никогда не впустят пекаря Марка, как бы влиятелен он ни был в Субуре. Да и заработать на них можно.

– Ну, посмотрим, – выдохнул Марк. – Если будет выгодно, почему нет…

Не зря Гай Меммий зубами держался за возможность продавать их зерно. Он обворовывал семью своих благодетелей совершенно бессовестно. Как пояснил Виктор, в Риме это было делом обычным. Мелкая аристократия вырождалась, сдавленная в тисках замшелых обычаев. Заниматься торговлей сенаторам запрещает закон, и далеко не все из них имели способности и волю, чтобы обойти этот запрет. Тот, кто такую волю имел, чувствовал себя прекрасно, прикрываясь вольноотпущенниками и рабами. Те же, у кого в голове нет ничего, кроме чести, стремительно разорялись, теряя последнее. Одно назначение претором, и все! Старой семьи больше нет. Она истратила родовое состояние на игры, о которых забудут через неделю. Меммию Руфину, по крайней мере, хватило ума притвориться смертельно больным. Для этого тоже нужно немалое мужество.

Марк пригладил волосы, скосил глаза, пытаясь оглядеть со всех сторон тунику и новый пояс, а потом постучал. Тунику он не испачкал, а пояс и сандалии купил вчера. Жених, да и только!

– Ты к кому?

Давешний раб все же нашел, как досадить за пренебрежение. Сделал вид, что не узнал. Марк усмехнулся.

– Пекарь Марк к госпоже Валерии Евдоксии.

– Тебя звали? – с непроницаемым лицом спросил привратник.

– Да, на обед, – злорадно ответил Марк, и дверь перед ним захлопнулась. Раб пошел доложить.

Надо сказать, привратник не спешил. Марк понял: это такая тонкая издевка, на грани допустимого. Слуги всегда найдут, как плюнуть в тарелку тому, кого ненавидят. Он простоял так четверть часа, не меньше, после чего его все-таки впустили.

Деловой обед оказался скромным перекусом в перистиле. Внутренний дворик, окруженный галереей из черепичных навесов, роскошью не поражал. Он выложен каменными плитами, кое-где лопнувшими и просевшими от времени. В центре двора – небольшой бассейн со статуей, с которой не слишком тщательно отскоблили зеленоватый налет. Мрамор бассейна потемнел. Да и вообще, за пределами роскошной приемной этот дом показывал истинное лицо своих хозяев – постепенно беднеющих римских аристократов, вынужденных пускать пыль в глаза. Семья сенатора сидела под развесистым платаном, дающим густую тень. Женщины все так же вышивали, пока слуги рядом с ними ставили на стол закуски.

– Приветствую вас, высокородные!

А ведь это даже не их дом, думал Марк, когда стоял, согнувшись в поклоне. Тут живет семья Олибриев, одна из ее не слишком богатых ветвей. А Валерия Паулина, супруга сенатора, приходится Меммиям родней.

– Отобедай с нами, достойный Марк, – провела рукой Евдоксия. – Сейчас это уже возможно.

– Я не голодна, – скривилась Меммия Флора, и Летиция повторила ее гримасу.

– А я пообедаю с ним, – спокойно сказала Сабина, все так же занимаясь вышивкой. – Этот человек уже оказал нам больше услуг, чем все знакомые и родня.

– Пусть тебе этот пекарь еще на лютне сыграет, – выплюнула Флора, как всегда, ничуть не заботясь присутствием того, о ком говорит.

– У меня нет с собой лютни, госпожа, – спокойно ответил Марк. – Но если в этом доме найдется кифара, я с удовольствием сыграю.

– Ты играешь на кифаре? – сенаторское семейство застыло с неприлично раскрытыми ртами. Флора выпалила в сердцах.

– Может, ты еще и стихи читал?

– Клавдиан мне не нравится, – Марк посмотрел ей в глаза. – По мне он слишком помпезен, а его слог тяжеловесный. А вот Овидия люблю. Вам что-нибудь почитать, госпожа?

– Клавдиан помпезен! Ах! – Сабина прикрыла рот рукой, глядя на Марка с детским испугом. – Я не одна так думаю?

– Тут слишком жарко, мама, – Флора гордо вскинула голову и направилась к двери во внутренние покои. – Я пойду в дом.

Флора ушла, а вот Летиция осталась. Ей до смерти хотелось послушать, как странный гость сыграет на кифаре. Начался обед. Марк пригубил вино и съел какое-то пирожное. Валерия Евдоксия роняла многозначительные слова, а он почтительно внимал. Наконец, когда поток дежурных банальностей иссяк, жена сенатора заявила:

– Нашей семье нужен новый прокуратор, достойный Марк. Мы хотим предложить эту честь тебе.

– С благодарностью приму ваше предложение, высокородная госпожа, – ответил Марк. – Но сначала я хотел бы знать, чего ждет от меня род Меммиев на этом посту. Вдруг я не смогу помочь ему.

– Прокуратор – это управляющий имуществом знатной семьи, – пояснила Евдоксия. – Когда-то прокураторами у нас служили всадники, и у них была собственная канцелярия. Они ведали имениями по всей империи, доходными домами, продажей зерна, масла, вина. Они разбивали новые сады и виноградники. Они же вели судебные дела, собирали аренду, назначали виликов в имениях, покупали и продавали рабов…

Тут Евдоксия смутилась. Из того, что она перечислила, уже ничего не осталось. Одна вилла под Капуей, где землю обрабатывают колоны. Много ли ума нужно, чтобы собрать оброк с арендаторов. С этим вполне справляется вилик, управляющий. Марк это понял, что и стало причиной ее смущения.

– Дела не позволят мне надолго покидать Рим, госпожа, – кивнул Марк. – Я могу взять на себя все вопросы, связанные с покупкой и продажей зерна и масла. Могу представлять вас в суде, выполнять мелкие поручения. Если вы подготовите документы, я их внимательно изучу. Когда я стану вашим прокуратором, должен буду знать каждую цифру.

– Посмотри пока вот это, – Валерия Евдоксия подвинула в сторону Марка таблицу. Это за прошлый год.

– Вы получаете плату за аренду зерном и маслом, госпожа? – спросил Марк, внимательно изучив написанное. Было там, откровенно говоря, немного. Всего несколько строк.

– Есть еще виноградники, – добавила та. – У нас хорошее вино. Колоны отдают треть урожая.

– Это все я заберу, – прикинул Марк. – Имение в три с половиной тысячи югеров (1) дает примерно двадцать четыре тысячи модиев. Много, но не слишком. Кампанская пшеница отменная, ее хорошо берут. Масло… Вино… Не вижу большой проблемы, госпожа. Много ли косточек оливы остается? Если есть излишки, я могу их продать.

– Немного, – покачала головой Евдокия. – Выжимками у нас топят очаги. Мы посадили новые оливы, но они пока не вошли в полную силу. Первый урожай ждем через пару лет.

– Пресс винтовой или рычажный, госпожа? – спросил Марк.

– Нет, – покачала та затейливой прической. – Давим тяжелым жерновом.

– Угу, – пометил Марк. – Есть скот? Колбасы на продажу? Сыр? Творог?

– Только для себя, – с сожалением ответила Евдоксия. – Пастбищ у нас немного.

– Скажите, вы еще не продавали зерно нового урожая? – спросил Марк.

– Пока нет, – покачала головой Евдоксия. – Но этот… этот негодяй уже подписал контракты от нашего имени, по прошлогодней цене. Ты намекаешь, что он и тут обманул нас?

– Скорее всего, – кивнул Марк. – Зерно сейчас стоит дорого. В Африке неурожай. Если вы еще не получили денег, можете не признавать эти сделки. Я сомневаюсь, что он на самом деле подписал договоры, он не дурак. Когда я обратился к нему, не получил ни модия. Он ждал хорошую цену.

– И… – тут голос Евдоксии дрогнул. – И на сколько цена уже выросла?

– Вполовину, госпожа, – ответил Марк. – Я слышал, сейчас пытаются привезти зерно из Египта. Но это вопрос долгий. Если в Константинополе позволят, первые корабли из Александрии мы увидим не раньше сентября. А пока даже намека нет, что цена на зерно упадет. Более того, она точно вырастет.

– Проклятый негодяй! – Валерия Евдоксия не могла поверить своим ушам. – Да он же пил нашу кровь все эти годы. Он наживался, пока мы…

Она замолчала на мгновение, а потом с надеждой посмотрела на Марка.

– Скажи, ты уверен, что мы не сможем вернуть наши дома?

– Сейчас да, – решительно кивнул Марк. – Если кто-то способен ради заработка сжечь три инсулы и избавиться от свидетелей, я бы не стал испытывать его милосердие. Это было бы… неосмотрительно.

– Ах! – Сабина и Летиция уронили шитье и обхватили щеки руками.

– Да что ты такое говоришь, Марк? – с брезгливым недоумением посмотрела на него Валерия Евдоксия. – Кто посмеет поднять руку на семью сенатора?

– Например, шайка беглых рабов, – хладнокровно ответил Марк. – Или тот, кто притворится ими. На дорогах неспокойно, госпожа. В лесах множество таких шаек. Не только с полей бегут. У нас в прошлом году пекарь в разбой подался. Сказал, лучше в катакомбах жить будет, чем у печи стоять. Горек хлеб честного римлянина, госпожа.

– В его словах есть смысл, мама, – сказала Сабина, снова накладывая стежки на вышивку. – Нас уже разорили, и сделали это с беспримерной наглостью. Никто не боится имени Меммиев. Наших слуг убили, убьют и нас, если понадобится. Италия уже не та, что была при старом августе Феодосии.

– Ты принимаешь предложение нашей семьи, Марк? – спросила Евдоксия. – Это великая честь для пекаря!

– Принимаю, госпожа, – кивнул Марк. – Мне понадобится мандат с печатью сенатора Флавия Меммия Руфина, и тогда я приступлю к своим обязанностям. А пока у меня этого мандата нет, я хотел бы дать вам совет. Вызовите Гая Меммия и попросите его принести договор на зерно этого года. Скажите, что вы хотите продать его сейчас, потому что вам нужны деньги для подношения сиятельному Констанцию.

– Зачем? – недоуменно посмотрела на него Евдоксия. – Ты же сам сказал, что оно будет дорожать.

– Этот человек попросил договор, мама, – перебила ее Сабина. – Он не говорил, что мы по нему отдадим хотя бы модий.

– Все верно, высокородная госпожа, – поклонился ей Марк. – А когда Гай Меммий его принесет, позовите меня. Я буду у адвоката Флавия Виктора. Ни в коем случае не говорите никому, что вы назначили меня своим прокуратором. Уверяю, вам понравится то, что произойдет потом. А пока пусть мне принесут кифару. Я сыграю…

1 Югер равен ¼ га. Площадь имения примерно 850 га. Указанная урожайность соответствует 15 центнеров с гектара. Не самая большая сенаторская вилла с обычной для тех лет урожайностью.

Глава 10

– Вставай! Да вставай же! Идти надо.

В каморке Зои поднялось четыре растрепанных головы. Сама Зоя, утомленная до крайности, спала тут же. Она ловила последние часы отдыха перед рассветом. Ведь совсем скоро вставать. Ее снова ждет котел с кипящим жиром.

– Вы чего? – протер глаза Прим, который пришел с вечерней службы и устал, как последняя собака. – Ночь же!

– Франк хорошие развалины нашел, – прошептал Секунд. – Говорит, там бронзовая скоба нетронутая. Это между красильней и дровяным складом. Мы вернемся до рассвета. А то мамка заругает.

– Врет, мелкий говнюк, – Прим зевнул так, что едва не вывихнул челюсти. – Как бронзу пропустить могли?

– Я сам видел! – выдохнул Франк. – Там кусок кладки осыпался, вот прямо под ним. Вытащить не смог, забросал грязью. Если камень сбить, можно достать.

– Пошли, – поднялся Секунд.

– Не пойду, – Прим уселся, обняв колени руками. – Я знаю, где это. У этого дома хозяин есть. Я поклялся, что не буду больше драться, красть и убивать.

– Ты чего, брат? – непонимающе посмотрел Секунд. – А если нас прижмут?

– Я поклялся, – упрямо сжал зубы Прим. – Отцу Филиппу и старшему. Не пойду.

– Ты! – вперед выступил обычно немногословный Гунн. – Из-за тебя все! Ты в сарае сидел, хлеб жрал! А нас плетью секли. Даже мамку. Платим за тебя каждый месяц. Могли бы в доме с дельфином жить, как люди, а живем здесь. У тебя совесть есть?

– Я поклялся! – в голосе Прима послышалось отчаяние.

– Баба! – припечатал Гунн, в раскосых глазах которого мелькнуло презрение.

– Пошли, – хмуро шепнул Секунд. – Позор тебе, брат. Закрой за нами, а потом у окна сиди. Как вернемся, впустишь.

Три щуплых тени скользнули в переулки, растворившись в их непроглядной темноте. Сюда ведь даже свет луны не добивал. Они шли уверенно, находя дорогу по памяти. То, что для постороннего было бессмысленным лабиринтом, для этих мальчишек – дом родной. Мешанину субуранских переулков они знали как свои пять пальцев.

– Тихо! – Секунд на мгновение присел, когда рядом появился пустырь с грудами кирпича, поросшими кустарником. – Замерли!

– Спят варнаки, – выдохнул Гунн, который сжимал в побелевших пальцах бронзовую бритву. Он позаимствовал ее у Прима, который уже начал скоблить свой первый пушок.

– Пошли, тихо вроде, – прошептал Секунд, до боли в глазах вглядываясь в развалины. – Жаль, нож не взяли.

– Если стража с ножом прихватит, под плеть попадем, – хмуро ответил Гунн.

– Ай! Да провались ты! – выругался Франк. – В дерьмо наступил, теперь вонять будет. Мамка убьет, если домой притащим. Старшего на них нет. Заставил бы языком слизать.

– Сволочи! – согласился Гунн. – Гадят где ни попадя.

– Сюда! – шепнул Франк, когда рядом показался еще один пустырь.

Развалины зияли пустыми окнами трех уцелевших этажей. Ну, почти трех. Три этажа уцелело по фасаду, а позади него уступами шла кирпичная волна до самой земли. Этот дом не сгорел, он рухнул из-за желания хозяев заработать быстро и много. Дрянной фундамент, мало скоб в кладке и плохой лес. Небольшой толчок земной тверди, и дом рассыпался, похоронив под собой жильцов. Мальчишки осторожно полезли по кучам кирпича. Им нужно наверх, туда, где среди камня чудом уцелели бронзовые скобы – самая желанная добыча всех босяков Субуры.

– Как сюда лезть? – выругался Секунд, но ловкий, как белка Франк уже взобрался на третий этаж и приглашающе махал рукой.

Позади раздался хруст кирпича. Несколько теней появились за спинами мальчишек. Две, три… пять… семь… Крепкие мужики прижимали их к дому, окружая дугой.

– Уходим! – заорал Секунд, уже не заботясь о тишине. – Через дом!

– Там тупик! – завопилГунн. – Не уйти!

– Наверх лезьте! – крикнул с третьего этажа Франк. – Да быстрее же! Это плагиарии!

Плагиарии, охотники за рабами. Самая страшная напасть Субуры. Они промышляют по ночам, сидя в засаде часами. Неосторожные бродяги, сироты из развалин и подгулявшие пьяницы частенько становились их жертвами. Несчастного спеленают по рукам и ногам, забьют в рот кляп, забросают мешками с шерстью, а потом вывезут в порт. Развяжут бедолагу где-нибудь в Нумидии, на окраине пустыни, где ему дадут лопату и серп, и скажут, что теперь он будет жить и умрет здесь, не увидев ничего, кроме клочка поля. Участь молодых женщин была еще хуже. Их ждал лупанарий в мелком порту Испании, где уже давно нет власти августа. Там правят вандалы или свевы.

– Конец нам, – обреченно сказал Секунд, глядя с высоты на разбойников. Те многообещающе улыбались им снизу и приветливо махали рукой. Один из них, сириец с намотанным на голове тюрбаном вышел вперед и крикнул.

– Спускайтесь, козлята! Мы вас не обидим.

– Да нет, почтенный, – вежливо ответил Секунд. – Нам и тут неплохо.

– Если я вас оттуда вытащу, пожалеешь, – глаза сирийца опасно блеснули.

– Вытащи сначала, – оскалился Гунн.

– Мы Марка люди! – крикнул Секунд. – Если нас тронешь, он тебя закопает!

Сириец презрительно отмахнулся, и два плагиария помоложе полезли наверх, с трудом балансируя на тонких стенах. Ножи мешали, и бандиты взяли их в зубы, вцепляясь в кирпич руками и ногами. Они лезли все выше, а в сердце мальчишек зашевелилась глухая черная тоска. Им не продержаться здесь до рассвета. Забросают камнями, схватят, а потом отделают так, что неделю лежать будешь.

– Бедные наши задницы, – хмуро сказал Секунд. – Ни палки, ни камня…

– Выбей кирпич, брат, – Гунн вдел пальцы в бритву. – Я их встречу.

– Давай, – прикинул Секунд и вместе с Франком попытались раскачать кладку.

– Нашел! – крикнул Франк и отдал брату осколок камня.

Дело пошло. Секунд колотил по кладке, раскалывая старые кирпичи, а Франк бросал их в разбойников. Первый из плагиариев подобрался совсем близко. Несущая стена делит остов дома пополам. Она идет уступами, и разбойнику нужно лишь подтянуться, чтобы выбраться на ровный участок. Вот показалась голова…

– На-а! – завизжал Гунн, наотмашь полоснув бритвой по глазам.

Плариарий истошно заорал и закрыл лицо руками. Из-под пальцев текла кровь. Он разжал зубы, и нож вывалился, бессильно звякнув о камень. Нож почти упал вниз, но Гунн поймал его и всадил в шею разбойника. Тот захрипел, схватился за рукоять и повалился набок, прямо на горы мусора.

– Жалко ножа, – просипел Гунн, оскалив зубы в дурном кураже. Он увидел еще одного бандита, который полз по стене, и заорал:

– Ну, иди сюда, я и тебя к богам отправлю!

– Зарезал! – раздался изумленный голос внизу. – Зарезал, помесь змеи и собаки! На стену все! Живьем брать! Я косоглазого на куски порежу!

* * *

Прим закрыл за братьями дверь инсулы, а когда вернулся в комнату, мать уже стояла, уткнув руки в бока. Ее глаза метали молнии, а щербатый оскал не предвещал ничего хорошего. Прим знал, что сейчас произойдет. Он прикрыл глаза и втянул голову в плечи. Побоев не избежать.

– Воровать пошли? – первая пощечина взорвала башку мальчишки разноцветными звездами. – Я спросила, воровать пошли? Чего глазами своими коровьими хлопаешь?

– Бронзы кусок нашли, ма, – неохотно ответил Прим. – Вытащат и вернутся.

– А почему у меня сердце не на месте? – завизжала Зоя. – Почему я в поту проснулась? Я знаю почему! Так всегда бывает, когда вы, говнюки неблагодарные, в какое-то дерьмо влипаете! Ты почему с ними не пошел? Почему братьев бросил?

– Я богом поклялся, что воровать не буду, – мрачно ответил Прим, когда еще одна могучая пощечина едва не сбила его с ног.

– Зоя! – заревели из-за стены. – Да гореть тебе в Геене. Завтра своих выродков отдубасишь. Мы тоже поможем, со всем удовольствием. Дайте поспать, сволочи!

– Иди за ними! – прошипела Зоя. – Верни их! Если что не так, тут же беги назад. Поднимем Спуск! Чего мнешься, как девица под солдатом? Да как ты мог их одних на воровство отпустить? Пошел, святоша проклятый!

Прим выбежал на улицу и понесся по переулкам вскачь, со скоростью жеребца в Цирке. Свою мать он почитал как богиню, а ее предчувствиям верил. Кто, как не боги… как не бог посылает нам их. Он знал, куда нужно идти, и совсем скоро оказался на месте, пытаясь унять суматошно бьющееся сердце. Первые лучи рассвета уже разогнали ночной мрак, и он увидел нужные развалины. Узкая улица. Слева – инсулы, а справа – красильня и угольный склад. Руины аккурат между ними.

– На-а! – услышал он вопль Гунна, а потом глухой звук упавшего тела.

Прим посмотрел на братьев, балансирующих на стене, на людей внизу, а потом застонал. Он все понял. Плагиарии загнали их в ловушку, а безголовый Гунн еще и прирезал одного из них.

– Беда! – шептал он, шлепая пятками по утоптанной земле переулков. – Мамке не зря видение было. Бог отвел. Всю ночь молиться буду…

Прим выбежал на Спуск, оглашая улицу истошными воплями. Честные люди еще спали, но до сна ли, когда слышишь такое:

– Все сюда! Беда-а! Плагиарии моих братьев взяли! Людоловы рядом!

Захлопали ставни, в окнах появились заспанные лица. Посыпалась отборная брань, и на улицу начали выходить мужи с дубинками. Вышел Никита с мечом и Спурий со щитом и германским тесаком. Отставной солдат сиял как медный таз. Драться ему не позволяли, а дурь девать куда-то нужно. Вышел и Марк с дедовой палицей. У него на поясе небольшая сумочка. Там лежит бронзовый кастет. Это Прим знал.

– Сколько их? – хмуро спросил Марк.

– Десяток, старший, – крикнул Прим. – Одного Гунн зарезал.

– Веди! – Марк махнул рукой, и толпа свирепеющих на глазах мужиков побежала вслед за мальчишкой.

Плагиариев ненавидели всей душой. Ненавидели и боялись. Если поссориться с ними, то украдут жену или дочь. Свирепые разбойники кормились чужим горем, но старались не переходить грань. По большей части они брали тех, за кого некому вступиться, кого не станут искать.

– Сюда! – заорал Прим, когда подбежал к руинам.

Мужи со Спуска отстали. Им не поспеть за быстроногим мальцом. Они растянулись чуть не на стадий…

– Проклятье! – ругнулся Прим.

Рядом с ним еще никого, а на стене танцует Гунн с бритвой и какой-то сириец с обмотанной тряпкой башкой. Франк и Секунд бросали камни, но их уже окружили. Им теперь или прыгать вниз, или лезть на ножи бандитов.

– Гунн! – заорал Прим, разматывая пояс. – Я сейчас! Подержи его! Уводи братьев!

– Да как я уведу? – злобно крикнул Гунн. – У него нож!

Их с сирийцем уравнивало только то, что они оба стояли на стене. Жадные хозяева построили ее необычно тонкой, едва ли в две ладони шириной. Одно неловкое движение, и человек, балансирующий на высоте третьего этажа, полетит вниз.

Мода, введенная Севером, прижалась в Субуре сразу. Все мальчишки бросали камни пращой. Кто лучше, кто хуже. До африканца им было не дотянуться, но шагов с пятнадцати попасть в горшок могли почти все.

– Далеко! – Прим прикусил губу и взмахнул пращой.

Камень пролетел мимо, но сириец почуял шелест и недоуменно оглянулся. Второй пролетел совсем рядом, разбойник попытался уклониться и сорвался вниз, нелепо размахивая руками. Гунн торжествующе заревел.

– Секунд! Франк! За мной бегите!

Мальчишки бросились на тот кусок стены, где не было никого, и полезли вниз. Плагиарии с руганью пробирались за ними, но пройти по узкой кладке рискнули не все. Они попытались спуститься, чтобы поймать беглецов у подножия дома, но было уже поздно. Ревущая толпа потных и злых мужиков уже окружила развалины.