444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Дмитрий Бурдин » Система Распутина. Том 2 (СИ) » Текст книги (страница 8)
Система Распутина. Том 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 15 ноября 2026, 21:30

Текст книги "Система Распутина. Том 2 (СИ)"


Автор книги: Дмитрий Бурдин


Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Дома она прошла на кухню первой, как человек, принимающий смену: поставила чайник, нашла хлебницу, достала масло. Резала она медленно, ровными ломтиками, и масло намазывала не торопясь – с той же точностью, с какой готовит станцию: сначала порядок, потом скорость.

– Я посижу здесь до утра, – сказала она, не поднимая головы от доски. – Не ради романтики. Ради того, чтобы к двери первым подошёл не ты.

Спорить с этой формулировкой было нечего и незачем. В ней не было ни вопроса, ни просьбы – только констатация, как в расписании: с такого-то часа на кухне дежурит Ветрова.

– Принято, – сказал я. – Дежурный по кухне – ты. Дежурный по бессоннице – я.

Кружка «Успешное утро» стояла на столе лицом ко мне, как я её и оставил: Лазарев улыбался с тиражной керамики всё той же телевизионной улыбкой человека, у которого всегда есть сценарий. Ольга посмотрела на неё мельком – один взгляд, ни дольше ни короче, чем на любой другой предмет на столе, – и ничего не спросила. Чай она налила в две обычные чашки из шкафа и к кружке не притронулась.

Бумаги лежали на своём краю стола: тёмно-синяя папка, прозрачный файл с визиткой, распечатка. Ольга к ним не подошла и глазами их не перелистала – просто работала вокруг, как работают вокруг чужого инструмента. Я молча сдвинул папку на ладонь ближе к стене. Не от неё – от бутербродов: у масла и у следствия разные сроки хранения, но пачкаются оба одинаково.

Звонить Ковалёву я сел при ней, не выходя из кухни и не понижая голоса. Раньше я бы ушёл в комнату, к окну, в лестничный пролёт – из тех соображений, что чем меньше человек знает, тем дольше он спит. С сегодняшнего дня эта арифметика сдохла: Ольга уже стояла под моей пожарной лестницей с термосом, уже видела меня после эфира, уже сидела на моей кухне. Прятать «дело» от неё теперь было всё равно что прятать чайник, из которого она только что налила.

Майор взял после четвёртого гудка. На фоне у него стояла тишина кабинета, в которой работает один человек и один термос.

– Распутин. Говори.

– Фиксирую, как договаривались. После эфира пришло сообщение – от свидетеля, вы её знаете. Смысл: согласующий смотрел эфир и, по её оценке, перешёл к решениям. Больше писать не будет. Вторая часть – назначенная на завтра встреча в силе.

– Её оценка, – повторил Ковалёв, и я услышал, как стукнула крышка термоса: он ставил точку своей пунктуацией. – Не факт. Пиши в протокол своей головы именно так: оценка.

– Уже написал.

– В понедельник регистрирую дело, – сказал он. – С отказом при городе оно открывается. Но до понедельника ты сам по себе, Распутин. Течь у меня ещё не нашли, поэтому твой адрес я никому не диктую – даже своим. Записывать его не буду. Ты меня понял?

– Понял. Мой адрес сегодня живёт не в ваших бумагах, а у меня в квартире.

– Примерно так. Если что-то случится – звони в любое время, это по-прежнему в силе. – Пауза. – Эфир был чистый. Понедельник.

Он отключился первым, как всегда: у майора не бывает прощаний, бывает конец строки.

Ольга молча поставила передо мной горячий чай и села напротив, подперев щёку ладонью.

– Я не спрашиваю, что происходит, – сказала она. – Я просто остаюсь.

Больше за эту ночь она на эту тему не сказала ни слова. Ни у окна, ни позже – ни разу. Это была единственная её реплика о деле, и дозировку она выдержала точнее, чем в любом коктейле.

Вечер шёл тихо, как идёт сетка после полуночи, когда весь эфир отыгран и остаётся только ночной канал: мы доели хлеб, допили чай, поговорили о пустяках – о Стёпкиной манере наливать пиво с пеной в полстакана, о том, что соседний ресторан купил новую кофемашину и теперь весь двор знает, как она свистит. В одиннадцать я уступил ей комнату и диван, а сам остался на кухне – с очередной чашкой, которая остывала, потому что пить её я уже не собирался. Ольга диван не взяла: вернулась через десять минут, села на табурет и сказала, что дежурные не спят на диванах. На этом переговоры о логистике закончились.

В час ночи я открыл форточку – проветрить, сказал я себе, хотя оба мы знали, что за этим стоит: я хотел видеть улицу. Улица ответила сразу. У подъезда, между фонарём и мусорными баками, стоял тёмно-вишнёвый седан с тонировкой. Фары были погашены, мотор не работал, но машина не выглядела припаркованной – она выглядела дежурящей. Я знал этот седан. Он умел появляться бесшумно и исчезать так же; в другой жизни я бы назвал это «выезд кортежа по темноте».

– Я спущусь на две минуты, – сказал я.

Ольга подошла к окну, посмотрела вниз, потом на меня. Вопроса в её лице не было – была сверка: запомнила машину, запомнила моё лицо, кивнула один раз.

– Форточку не закрываю, – сказала она. – Чтобы слышать.

Я вышел, прикрыв дверь без замка.

Подъезд встретил меня запахом холодной пыли и чужого жареного лука, дежурным ароматом второго этажа. На улице было сухо и морозно по-осеннему, без снега; шаги по асфальту звучали громче, чем днём, – ночь снимает всех статистов, и каждый звук идёт в эфир в чистом виде.

Стекло со стороны водителя опустилось на треть, когда я был в трёх шагах. Из щели потянуло дорогими цветочными духами и дымом тонкой сигареты. Марина сидела за рулём, в тёмном, и смотрела на меня через щель, как через прицельную планку, – привычка, оставшаяся у нас обоих с той ночи на моей кухне. Руки она держала на руле. Я свои – в карманах. Контакта не было и не планировалось: мы оба помнили, чем кончается рукопожатие в нашем жанре.

Носитель неизвестного типа: дистанция два метра.

Контакт: отсутствует. Утечка опыта: 0.

«Ведёшь протокол дистанции, булочка. По тебе тоже можно сверять безопасность, как по шагомеру».

– Не спи, – сказала Марина без приветствия. Голос был ровный, рабочий, без игры – продолжение её же сообщения. – Сегодня к кому-то придут. Не обязательно к тебе – к тем, кто может говорить.

– К Эдику?

– К нему в первую очередь. Он из клиники вышел в пятницу, и найти его для них – вопрос адреса, а не удачи. – Она затушила сигарету в портативной пепельнице, и на секунду свет тлеющего огонька осветил её лицо снизу, как плохо выставленный софит. – Я сказала, что знаю. Больше я ничего не знаю.

– Поднимись. На кухне чайник и два замка, это честнее, чем тонировка.

– Нет. – Она сказала это сразу, без торга, и отрицание прозвучало почти мягко. – Что я не стала стрелять, он знает с той ночи. А того, что я предупреждаю, не знает. Увидят меня у тебя сегодня – придут не к Эдику, а ко мне. Мне ещё нужно дожить до встречи, Распутин. До часу дня.

– А ты?

– А я – та, кого пока не трогают, потому что я умею молчать красиво. – Стекло пошло вверх, съедая её лицо снизу вверх, как жалюзи. – До встречи, должник.

Машина тронулась, не включая фар, и растворилась в конце улицы раньше, чем до угла дозвучал мотор. Я постоял ещё полминуты, запоминая пустую улицу, – паузу после важной реплики я выдерживаю всегда, даже когда в кадре только мусорные баки.

Наверху Ольга стояла у окна и ничего не сказала. Когда я вошёл, она тоже ничего не спросила – только кивнула на чайник: мол, вода ещё тёплая. Я сел на свой табурет, она – на свой, и кухня снова стала дежуркой: два человека, одна лампа, ноль вопросов.

Стук пришёл в три ночи. Не звонок – звонок у меня в подъезде орёт, как пожарная сигнализация, – а глухой стук костяшками, короткий, три раза, с паузами. Так стучат люди, которые не хотят будить соседей. Люди, которые приходят с миром в три ночи, стучат именно так – и именно поэтому стук в три ночи страшнее любого звонка.

Ольга оказалась у двери первой. Она встала так бесшумно, что я не заметил, как, – только увидел её у глазка, уже приложившую глаз, с поднятой ладонью: мол, стой. «Чтобы к двери первым подошёл не ты» – она сказала это вечером и теперь исполняла дословно, как исполняет всё, что вписала в свою смену. Я встал рядом, взялся за цепочку – цепочку я повесил после конверта в ящике, и она была единственной новой вещью в этой прихожей, – и открыл на её длину.

– Кто? – спросил я через щель.

– Открой, Распутин. Свои.

Голос был хриплый, до неузнаваемости и до узнаваемости одновременно. В щель цепочки я увидел Эдика.

Без золотого пиджака. Дешёвая куртка на размер больше, чужая или купленная на бегу; под свитером, когда он повернулся к лампе площадки, угадывался корсет на рёбрах – жёсткий, медицинский. Над бровью свежий шрам, розовый, ещё не ставший памятью. В палате, где я видел его последний раз, голова была забинтована целиком; теперь бинтов не было, и от этого он выглядел хуже: видно было всё, что бинты скрывали.

– Выписали в пятницу, – он говорил тихо и быстро, и хрипота делала его речь похожей на плохо настроенный микрофон. – Пока шёл ваш эфир, ко мне пришли двое. Вежливые, как счёт из ресторана. Я ушёл через балкон к соседке, пока они мяли мою дверь. Седов чистит тех, кто может говорить. Я могу.

– Откуда у тебя мой адрес? – это был мой первый вопрос, и задавал я его не ради порядка.

– Из базы, Распутин. Из той же, по которой нашли меня. Я годами работал в этой системе и знаю, где у них лежат адреса: не в сейфе, а в общей папке, уровень доступа – «все, кому надо». – Он усмехнулся, и усмешка вышла криво, одним углом рта. – Твой адрес там давно. После твоего эфира про него вообще забывать неприлично.

Он был прав, и это было хуже любой угрозы: после конверта в среду мой адрес и так не был тайной. Защищала эту дверь только привычка города не читать чужих баз.

– Двое у тебя – это чьи? – спросил я. – Не Михалыча люди? У старика до сих пор счёт к тебе не закрыт.

– Михалыч чистит громко, чтобы слышал двор, – Эдик поморщился, и не от слова: корсет напомнил о себе. – Эти пришли тихо, без разговора на лестнице. Михалычевы со мной бы не церемонились, но они бы и не притворялись. Нет, Распутин. Это те, кто подписи собирает. Моё мнение – ты его спросил, я ответил. Бумагой не подтвержу.

Ещё одна версия – третья за ночь. Версии сыпались на меня, как заявки на участие, и принимать их к производству я не имел права: я не редакция, я свидетель.

– Слушай условие, я скажу его один раз, – Эдик шагнул ближе, насколько позволяла цепочка, и голос у него стал совсем тихий. – Я отдаю всё. Схемы «Праздника», деньги, имена – всё, что видел сам, и отдельно всё, что слышал, с пометками, ты сам учил меня так разделять. Взамен – защита и право остаться живым. Не у тебя на диване, я не идиот. У тех, у кого есть протоколы.

– А если я сейчас закрою дверь?

– Тогда я уйду, и ты через неделю прочтёшь в сводке три строки. Или не прочтёшь. – Он посмотрел мне в глаза через щель, и в его взгляде я увидел то же, что в палате: не раскаяние – расчёт. Но расчёт на этот раз был честным до жути: человек закладывал в сделку собственную жизнь и знал её курс.

Я не открыл дверь шире цепочки.

– Час, – сказал я. – Я звоню Ковалёву. Подтвердит – поедешь к нему. Нет – иди. Я не убежище, Эдик. Я свидетель. Свидетель фиксирует и передаёт, он не прячет.

– Свидетель с кухней и чайником, – он сглотнул. – Ладно. Час. Я на площадке.

Он опустился на ступеньку лестничной площадки – медленно, держась за перила, как старик, – и обхватил руками колени. Корсет не дал ему согнуться до конца, и получилась поза человека, который отдыхает на бегу. Я прикрыл дверь, не защёлкивая, чтобы слышать его дыхание за ней.

Ольга уже ставила чайник. Она всё видела в щель между кухней и прихожей и всё слышала – и ни разу не изменилась в лице. Когда вода закипела, она налила кружку – обычную, без надписей и без чужих лиц, – вышла, молча поставила её на ступеньку рядом с Эдиком и вернулась. Вся церемония заняла двадцать секунд. Гуманитарная помощь от Ветровой: дозированная, без сопроводительного текста.

Эдуард.

Угроза носителю: 5%.

Угроза самому объекту: 70%.

«Пять мне, семьдесят ему, булочка. Человек пришёл прятаться за квартирой, у которой статистика лучше на порядок. Впервые мой подъезд выглядит надёжнее чужого будущего».

Я набрал майора в три ноль пять. Сам когда-то велел: звонить в любое время. Вечером – «ты сам по себе», через шесть часов я вытаскиваю его из постели гостем на лестнице. В этом жанре ирония работает без моего участия, достаточно хронометража.

Ковалёв взял трубку на втором гудке, и голос у него был не спящий. Такие люди не просыпаются – они сменяют режим.

– Распутин. Говори.

– У моей двери Эдуард. Из клиники выписан в пятницу; во время эфира к нему пришли двое, ушёл через балкон. Его оценка: чистят тех, кто может говорить. Просит защиту в обмен на полный рассказ – схемы, деньги, имена. Я дверь не открыл: сидит на площадке. Условия называю его же словами.

Пауза. Семь секунд – майорская норма связи.

– Фотографию состояния сделай, – сказал он. – С лица, при свете площадки. Не для прессы – для протокола: было так, стало так.

– Сделаю.

– Еду сам. Сорок минут. Никого не впускай, дверь не открывай шире, чем открыл. И, Распутин: у тебя там кто-то есть, я слышу чайник. Не объясняй мне, кто. Просто пусть человек сидит на месте.

Он отключился. Я вышел на площадку, при свете тусклой лампы сделал два кадра – лицо, шрам, корсет под приподнятым свитером; Эдик позировал без возражений, как человек, который понимает цену фиксации лучше иных следователей. Потом я вернулся на кухню, и мы ждали. Ольга сидела на табурете, я – на своём, за дверью на ступеньке сидел бывший «Эдуард Великолепный» с остывающей кружкой. Время шло, как идёт прямое включение с места, где ничего не происходит: хронометраж честный, картинка пустая, резать нельзя.

Ковалёв приехал через сорок две минуты, без сирены, на серой машине без опознавательных знаков. Он поднялся один, в штатском, с папкой под мышкой, и лестница скрипела под ним так же казённо, как под всеми.

Эдик при нём поднялся со ступеньки и встал, как встают на задержании: по струнке, руки по швам. Профессиональная память тела.

Майор оглядел его, потом щель моей двери, потом – через прихожую – кухню, где на табурете сидела Ольга. Он узнал её: по свадьбе, по проверке в «Парусе», по тому, как она смотрела – прямо, без попытки спрятаться или помочь. Кивнул ей один раз, коротко, как кивают дежурному на посту. Ни одного вопроса о том, что она здесь делает в четыре утра. У майора вопросы расходуются по наряду, и этот в наряд не входил.

– Слышал твоё условие, – сказал он Эдику. – Рассказ будет письменный, с пометками, где видел, где слышал. Защита – квартира, про которую будут знать трое: я, ты и мой журнал. Согласен – поехали. Не согласен – лестница в обе стороны.

– Согласен, – Эдик ответил раньше, чем кончилась фраза. – Только записывать буду медленно. Рёбра.

– Будешь диктовать. Поехали.

Он забрал его аккуратно, почти бережно – под локоть, без заламывания, и Эдик шёл вниз, держась за перила свободной рукой. Уже на пролёт ниже майор обернулся ко мне:

– Понедельник, Распутин. Теперь у меня к понедельнику есть и кого допрашивать.

Они ушли. Подъезд выдохнул и замолчал; дверь Валентины Петровны напротив так и осталась закрытой – ни света в глазке, ни шороха: медсестра спит после смены крепко, и слава богу, потому что свидетелей у этой ночи и так хватало.

Журнал. Я стоял на кухне и ловил это слово, как ловишь заусенец языком. «Про которую будут знать трое: я, ты и мой журнал». Обычное слово, казённое, майор им пользуется чаще, чем местоимениями. Но цепляло оно именно сегодня – упорно, на границе мысли, где уже формулируется вопрос, но ещё не формулируется ответ. Я отдал слову минуту, потом убрал его на полку, куда складываю всё недодуманное: ночь – не время выводов, ночь – время фиксации.

Часы показывали начало пятого. Ольга сидела на табурете, прислонившись затылком к стене, и дремала – не спала, а именно дремала, как дремлют на дежурстве: подбородок клюнёт, глаза откроются, сверка с реальностью, снова полумрак. Чай в чашках остыл окончательно. Кружка «Успешное утро» смотрела на меня лицом Лазарева, и улыбка его в четыре утра выглядела уже не как обещание сценария, а как издёвка профессионала: «И это, – говорила улыбка, – ты называешь тихой ночью после эфира?»

«До часу дня осталось девять часов, булочка. Эфир отыгран, гость сдан по протоколу, дежурная дремлет. Дальше по сетке – рассвет, воскресенье и женщина, которая приходит сама. Хорошая ночь. Без единого выстрела и с двумя чашками чая – по меркам этой кухни, образцовая».

Я не стал проговаривать воскресенье вслух. Сетка за меня уже составила программу; моя работа – дожить до неё в хорошем свете. Я взял со стола остывшую чашку, допил её, как допивают хронометраж, – до конца, не глядя, – и остался сидеть, глядя в форточку на темноту, которой до рассвета было стоять ещё часа три. Ночь после эфира кончалась тихо. Город ещё не знал, чем она была полна, и я был рад, что хоть в чём-то этот город отстал от меня на один выпуск.

Глава 13

Рассвет пришёл без анонса: просто посерела форточка, и где-то за кварталом загремел первый трамвай. Ольга перестала дремать часа в шесть, но пост не покинула – досидела со мной остаток ночи, а в десять собралась и уехала высыпаться перед сменой.

– До четырёх, – сказала она у двери. – И ты ляг. У тебя лицо ведущего, которому сон урезали до тизера.

Я лёг и проспал два часа – ровно столько, чтобы организм перестал шуметь, и недостаточно, чтобы он начал прощать.

В двенадцать пятьдесят я открыл шкаф и достал второй стакан.

Он стоял там с ночи пистолета – чистый, сухой, нетронутый, как улика, которую забыли приобщить. Я поставил его на стол, на прежнее место. Кружку «Успешное утро» не тронул: Лазарев улыбался с керамики всё той же улыбкой человека, у которого на любой случай есть сценарий. Пусть смотрит. Сегодняшний выпуск вела не керамика.

В тринадцать ноль-ноль Марина не пришла.

Я понял, что она не придёт, секунды через три после срока – так в студии понимаешь, что гость не выйдет: ещё до того, как ассистент качает головой в наушник. Эфир при этом идёт. Сетка не спрашивает, пришёл ли гость; сетка спрашивает, чем ты закроешь его четыре минуты.

В тринадцать тридцать я позвонил первый раз. «Абонент недоступен», – сказала ровная женщина-автомат, голос всех сорванных интервью на свете. В четырнадцать ноль-ноль – второй раз. В четырнадцать тридцать – третий. Три дубля одного кадра: телефон у уха, стакан на столе, пустая кухня.

Между вторым и третьим дублем в углу зрения вспыхнуло окно:

Объект: Марина.

Связь: отсутствует.

Рекомендация: не искать вслепую.

«Тут мы с тобой заодно, булочка». Метаться по городу я не собирался – не из послушания рекомендации, а из ремесла: ведущий не носится по телецентру в поисках гостя, если не знает ни студии, ни фамилии того, кто его увёл. Вслепую не ищут. Вслепую теряют время, а время было единственным, чем я располагал точно.

Звено порвалось – я чувствовал это кожей, как чувствуешь обрыв обратной связи: голос в эфире есть, а из аппаратной тишина. И звено это было моим. Оригинал обязательства лежал у неё, сложенный вчетверо; долг висел незакрытый; способа вернуть опыт не было. Должник, которого кредитор не нашёл, – анекдот. Должник, которого кредитор не может найти, – уже сюжет.

Я сел за стол и стал ждать. Не её – сигнала. Ждать я умел: половина телевизионной жизни – это ожидание с каменным лицом и работающими ушами.

Телефон зазвонил в три, ровно когда я решил, что тишина сегодня окончательная. Номер был незнакомый. После такой ночи я брал любые номера: когда вокруг рвутся связи, каждый гудок – потенциальный источник.

– Вы меня помните, – голос был молодой, женский, испуганный – и испуганный настолько неровно, что подвоха я не ждал: сыгранный страх дышит ровнее. – Я играла у вас в «Парусе» жертву с порванным платьем.

Алевтина. Имя всплыло раньше, чем я успел его искать, – из памяти прежнего Распутина, из его барного прошлого, откуда мне достались только обрывки да привычки тела. Я знал это имя давно, не зная толком почему, и впервые был чужому прошлому благодарен за что-то полезное.

– Помню, – сказал я. – Говори.

– Последние две недели я живу у Марины. После той машины у подъезда она не хотела ночевать одна. – Она говорила быстро, будто боялась, что связь оборвут с той стороны. – Утром пришёл человек Седова. Забрал её телефон и увёз её в Бутово, в квартиру, где она жила, когда он её нашёл. Адрес она мне сама когда-то показывала. Она велела: если пропадёт – звонить вам, а не в полицию.

– Во сколько это было?

– Около девяти. Может, полдесятого.

– Сколько человек пришло?

– Один. Она ушла с ним сама, без крика. Вот это хуже всего, – она сглотнула. – Если бы кричала, я бы… не знаю. А она просто собралась и ушла, как на работу.

– На чём увезли?

– Не разглядела. Машина у подъезда, тёмная. Я смотрела из окна, сверху плохо видно.

«Человек Седова». Без имени, без лица, без примет – не человек, а функция. Я записал адрес в заметки: улица, дом, пятый этаж.

– Вы приедете?

– Приеду. Ты сейчас где?

– У себя. У неё я больше не ночую – после сегодняшнего там нельзя.

– Правильно. Сиди тихо и больше никому не звони. Даже мне.

Она отключилась. Я посмотрел на адрес в заметках. «Вслепую» отменялось: был адрес и был источник. Система молчала – то ли согласная, то ли экономная.

Майор взял трубку сразу, будто стоял над ней.

– Распутин. Говори.

– Марина не пришла. Назначено было на час, телефон недоступен. Пятнадцать минут назад позвонила девушка, которая жила у неё последние две недели: утром пришёл человек Седова, забрал её телефон, увёз в Бутово, в квартиру, где она жила, когда он её нашёл. Адрес у меня. Звонить велено было мне, а не вам – её слова, передаю как есть.

Пауза. У майора даже молчание оформлено: слышно, как он думает.

– Она не задержана, – сказал он наконец. – Квартира её, заявления нет. Без заявления я туда не войду – меня самого развернут на пороге, и будут правы. Выведешь её – приму заявление при ней, сразу, тем же часом. До восемнадцати ноль-ноль не выйдешь на связь – еду с нарядом по сигналу о пропаже человека.

– Понял. До восемнадцати.

– Распутин. – Ещё одна пауза, покороче. – Ты едешь туда не как следствие. Ты едешь как знакомый, который проведывает знакомую. Разница в том, что за знакомого отвечаешь сам.

– Я и в кадр выхожу не как следствие, – сказал я. – Привык.

Он отключился первым, как всегда.

Выбор был простой, и я сделал его ещё до звонка: ехать самому, без наряда. Наряд без заявления развернут – майор сказал прямо; вслепую – уже не вслепую. Оставалось набрать второго человека, которому можно позвонить без объяснений.

Ольге я написал одну строку: «Возьми станцию одна до восьми».

Ответ пришёл через минуту: «До восьми. Восемь ноль одна – за твой счёт».

Ветрова снова тарифицировала мои опоздания: у нас это уже становилось устойчивой формой учёта – я исчезаю, она выставляет счёт за минуты. Я впервые за день улыбнулся и спорить не стал: с её прайсом споришь – только удорожает.

Костя ответил после первого гудка.

– Командир?

– Нужны ты и твоя машина. Без вопросов – как ты умеешь.

– У меня машина появилась специально для таких звонков, – сказал он. – Двадцать минут.

Машина у Кости оказалась старым тёмным хэтчбеком, внутри – провода, крепление для камеры и запасной аккумулятор на заднем сиденье: не автомобиль, а передвижной техотдел. Ехали молча. Костя один раз спросил «Далеко?», услышал «Бутово» – и больше не спросил ничего, даже когда мы свернули не туда, куда в воскресенье едут за продуктами.

Бутово встретило нас панельной девятиэтажкой цвета мокрого бетона, хотя бетон был сухой: холод стоял сухой, по-осеннему честный, без снега и без намёка на него. Двор – пустой: воскресенье, пятый час, все сидели по квартирам.

– Я поднимусь один, – сказал я. – Ты остаёшься у машины. Если через полчаса я не выйду или не отвечу – звонишь вот на этот номер. Говоришь: Распутин, Бутово, адрес. И больше ничего.

– Принято, – Костя сохранил номер, не спросив, чей он: у технарей любопытство включается по заявке.

Подъезд пах старой краской и кошками. Лифт стоял с погасшей кнопкой – не сломанный, а давно умерший. Я поднимался на пятый этаж медленно, и не столько из осторожности, сколько из привычки слушать: лестница пустая, площадки пустые, за дверями – обычная воскресная жизнь: телевизор, чайник, чья-то жареная картошка. Никакой охраны. Люди, которые держат человека подписью, охрану не выставляют: охрана привлекает внимание, а подпись – нет.

Дверь квартиры была закрыта, но не заперта – поддалась от первого нажатия, тихо, без скрипа: за петлями следили даже здесь.

– Марина. Это Распутин. Я вхожу.

Комната была одна. Кровать, стол, стул, окно в кирпичную стену соседнего дома. Марина сидела на кровати в простом сером свитере, и это было страннее всего остального: я привык к ней при духах, при пальто и при оружии – при Марине как при световом оформлении. Здесь не было ни того, ни другого, ни третьего. На столе перед ней лежал исписанный на две трети лист, она водила по нему ручкой медленно – как пишут не письмо, а ведомость.

– Ты пришёл, – сказала она, не поднимая головы. Не приветствие и не удивление – отметка. – Алевтина сработала.

– Алевтина позвонила. – Я прикрыл за собой дверь. – Дверь не заперта, охраны нет. Ты сидишь под замком, которого я не вижу?

– Под подписью. – Она дописала строку и только тогда посмотрела на меня. – Сядь. Стул там. За стол – с той стороны.

Я сел напротив. Стол между нами был узкий, кухонный, но функцию свою мы оба знали: полтора метра дерева и воздуха. Руки я держал на коленях и на стол их не клал – не от страха, из дисциплины: в нашем жанре дистанция – это уважение, доведённое до техники безопасности.

Объект: Марина. Дистанция: полтора метра.

Физический контакт: отсутствует.

Поток опыта: не зафиксирован.

«Сняла показания, булочка? Полтора метра дерева – самая честная мебель в этой квартире».

– Что ты пишешь? – спросил я.

Она развернула лист ко мне – не подвинула, именно развернула, оставив его на своей стороне стола.

Это был список. Двадцать имён, столбиком, аккуратным чужим почерком. Напротив каждого – отметка. «Мёртв». «Не знаю». «Мёртв». «В больнице». Имена я читать не стал – глаза сами цеплялись за отметки, как цепляются за красные строки сводки. Семь раз – «мёртв». Одиннадцать раз – «не знаю». Один раз – «в больнице», и ниже, в скобках, одно слово: «психиатрическая». Без названия, без города.

Последним, двадцатым, стоял я. «Распутин Дима». Напротив – «жив».

– Двадцать человек помню, – сказала Марина. Голос был ровный, как всегда, но без игры: она не изучала моё лицо, она смотрела на лист. – Таких, как ты. Таких, как я. Тех, кто умеет забирать или отдавать, – я не знаю, как это правильно называется. Я никогда не знала. Двадцать. Семеро мертвы. Про одиннадцать я давно ничего не знаю. Один лежит в клинике и не узнаёт санитаров. И ты один – живой. Я не понимаю почему.

Я не торопился с ответом. В горле стоял ответ, которого я не имел права произнести: последняя строка её списка объяснялась тем, что меня самого уже однажды хоронили – по документам и почти что по эфиру. Из всех правд, которые я знал, эта была единственной, объяснявшей слово «жив», – и единственной, которую я не скажу никому за этим столом.

– Я тоже не понимаю, – сказал я. И это было почти честно: о механике я кое-что знал, а причины – нет. Почему из двадцати жив именно я – вопрос не ко мне. Я в нём не участник, я артефакт.

– Ты всегда знаешь, что сказать, – Марина сложила руки на столе, по своей стороне. – Сейчас не знаешь. Впервые вижу. Мне это нравится больше. – Она кивнула на лист. – Спроси то, за чем приехал.

– Почему ты не вышла? Дверь не заперта. Охраны нет. Ты могла уйти до меня.

– Человек, который меня привёз, сказал одну фразу. – Она говорила тихо, глядя на лист между нами. – «Выйдешь – Ковалёв получит твою приёмку с Лесной». Всё. Он даже не остался посмотреть, как я поняла.

Лесная. Клуб в бывшем ДК на окраине, где дочь Армена чуть не ослепла от суррогата. Где Марина когда-то велела мне не лезть. Я ждал. Тянуть её за фразу было нельзя: темп она выбрала сама – медленный, как её почерк.

– Шесть лет назад Седов нашёл меня здесь, в этой квартире. Я снимала её за копейки и не понимала, что со мной происходит: люди после рукопожатия со мной неделю ходили пустые. Как после бессонницы, только глубже. Я думала – я заразная. Он думал иначе. Сам он не из нас. Он ничего не чувствует – он считает. Он заметил, посчитал и предложил работу.

– Какую работу?

– Тихую, без крови. Конкурент жмёт мне руку на переговорах – и неделю не может собрать мысль. Неудобный человек танцует со мной на банкете – и подписывает то, что вчера не подписал бы. Никто не умирал. Никто даже не болел. Люди просто на время становились тише самих себя. – Она усмехнулась одним углом рта, без радости. – Шесть лет я была его самым чистым инструментом. Чистым – потому что без следов.

– А Лесная?

– Лесная тоже была его. Не вся – его доля, его товар. Партию «Праздника», ту самую, мне велели принять и подписать. Лично мне, не кладовщику, не управляющему. Я спросила зачем. Он сказал: «Чтобы держать». – Она постучала ногтем по столу, один раз. – Экземпляр с моей подписью хранится у него. Шесть лет хранится. Подпись под партией, от которой чуть не ослепла девочка, – это не бумага, Распутин. Это поводок. Твой майор про неё не знает. Никто не знает. До сегодняшнего дня это знали он, я и тот, кого он ко мне прислал.

Вот почему не было охраны. Вот почему незапертая дверь держала лучше решётки: замок, который носишь в собственной биографии, не вскрывается отмычкой.

– В танце у Глеба ты перехватил контакт, – продолжала она. – Я тянула из тебя, а ты в какой-то момент развернул поток. Тогда я впервые увидела, что опыт может течь в обе стороны. Шесть лет я думала, что это труба с одним концом.

– Это был не расчёт, – сказал я. – Я тогда сам не знал, что делаю.

– Знаю. Поэтому и запомнила. – Она помолчала. – Про пистолет скажу один раз. Тогда, на твоей кухне, я думала: не выстрелила из расчёта – живой ты полезнее. Сейчас я знаю, как было на самом деле. Не будет тебя – я останусь одна с этим списком. Двадцать имён, и ни одного, кому можно позвонить.

Я смотрел на лист и понимал, что она только что сделала. Это была не исповедь – сдача оружия: каждая фраза этой истории существовала в единственном экземпляре, и она отдала их мне, не спросив, чем я заплачу. Способа вернуть опыт у меня по-прежнему не было; долг висел, и обещать я не имел права ничего. Мог одно – то, что умел.

– Он держит тебя твоей подписью, – сказал я. – Значит, держит не тебя, а бумагу. Отдай её майору сама. Расскажи про Лесную сама, раньше, чем он успеет. Признание, сделанное самим человеком, отнимает у шантажиста предмет торга: нельзя продать тайну, которую владелец уже выложил на стол. Держать будет нечем.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю