444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Дмитрий Бурдин » Система Распутина. Том 2 (СИ) » Текст книги (страница 4)
Система Распутина. Том 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 15 ноября 2026, 21:30

Текст книги "Система Распутина. Том 2 (СИ)"


Автор книги: Дмитрий Бурдин


Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

– Закрытая проверка – это мои люди неделю читают вашу личную переписку, – он прищурился. – Понимаете, что отдаёте?

– Туда уже заглянула сеть. Пусть теперь заглянет тот, кто проверяет.

Редактор постучал карандашом по столешнице.

– Тогда граница такая: проверять источник – работа редакции. Делать из человека номер программы – работа чужая.

Я записал его формулировку на полях блокнота, слово в слово.

– А теперь вопрос из зала, – редактор подался вперёд. – Зритель спросит: почему человек, который так умеет договариваться, в субботу нажал на женщину?

– Потому что выбрал быстрый рычаг вместо длинного разговора. Так и отвечу в эфире.

– Тяжело, – он покачал головой. – Такие ответы резать жалко. Переходим к пробе.

Редактор кивнул на гостевое кресло у стены: пустое, аккуратное, с отглаженным до хруста валиком.

– Пробу пишем. Ведущий – вы, гость – тоже вы.

Я развернул стул напротив пустого кресла. Лампа била в его сторону, валик ждал локтя, и в субботу в таком же кресле предстояло сидеть мне самому. Первый вопрос я задал вслух, как когда-то учил стажёров:

– Зачем вы угрожали?

– Мои документы находились под давлением, паспорт висел на чужом решении, сроки поджимали, и поэтому… – я услышал собственный голос со стороны и поймал место, где он съезжает: каждое следующее слово хуже предыдущего. – Стоп. Дубль испорчен. Гость опять считает себя ведущим: на вопрос «зачем» читает лекцию о трудной жизни.

Редактор засмеялся – коротко и искренне, впервые за утро.

– Гостя, который сам себя останавливает, вижу впервые. Верну вопрос короче. Вы угрожали?

– Да, – ответил я со второго захода, прямо в лампу и в красный огонёк. – Её ресторан и её имя – за мой спор с её отцом.

– Вот это дубль, – он тронул пульт. – Первый заход стираем?

– Оставьте. Пусть будет видно, сколько стоит вторая попытка.

– Дорогое у вас хобби – честность.

– Дешевле альтернативы, – я кивнул на отпечатанный отказ. – Вон она лежит.

Телефон редактора пискнул. Он прочёл, помрачнел и повернул экран ко мне: письмо от представителя сети. Историю поставки требовали снять из сетки как личную месть автора угрозы.

Довод противоположной стороны: «личная месть».

Вероятность сохранить тему в сетке: 19%.

«Девятнадцать, булочка? Не отворачивайся. Сейчас этот процент сломается об одну бумагу».

– Слова мои, применение чужое, – сказал я. – Откройте рядом страницу согласования. Полным кадром.

Редактор развернул на мониторе второе окно.

– Какое сведение о закупке изменилось оттого, что угроза моя? – спросил я. – Приёмка та же. Отправка та же. Подпись согласования та же. Угроза испортила мою репутацию, а документ не тронула.

– Местью машут, как флагом, – редактор водил взглядом с монитора на монитор. – А нового сведения у мести ни одного.

– Тогда давайте поровну. Мою угрозу вы проверяете целиком – так же проверьте решение о поставщике. Каждой стороне одинаковое право исправить свою ошибку: мне – мою, им – свою.

– Две проверки на одну тему. Дорого по времени.

– Дешевле, чем снятая тема.

Он усмехнулся и нажал клавишу селектора:

– Выпускающего ко мне.

Выпускающий вошёл с планшетом, выслушал суть в трёх фразах и заговорил рублено, по пунктам:

– Тема возвращается в сетку условно. Первый вопрос программы – об угрозе. Второй блок – закупка. Право ответа у сети сохраняется. Архив проверяем закрыто, к пробе дам промежуточный ответ. Сеть уведомлю сегодня же.

Редактор взял ручку с дальнего угла и перечеркнул отпечатанный отказ одной линией, так, чтобы зачёркнутое читалось.

Ко мне легли два листа: первый – с вопросами обо мне, второй – о закупке. Порядок стопки читался яснее любого предупреждения.

– Программа откроется вашей угрозой, – сказал редактор. – Первой минутой, первым кадром.

– Принимаю. Копию утренней записи хочу себе.

– Пришлю в течение часа, с пометкой времени. Смотрите её перед эфиром один раз – и наизусть. И готовьтесь к штатному ведущему: контакт пришлю, как назначим пробу. Он режет жёстче меня.

– Тем лучше. В мягком кресле эфир проваливается охотнее всего.

Папку я оставил редакции. Распечатку собственного сообщения сложил вчетверо и убрал во внутренний карман: эта бумага ехала дальше со мной. Уже в коридоре я написал Вере:

«Прошу десять минут сегодня, до моей смены. Хочу лично ответить за сообщение. Дмитрий».

Ответ пришёл, пока автобус полз через центр: «Десять минут есть. До обеда». К ресторану я подошёл через ту же служебную дверь, что в субботу; она поддалась привычно, на ширину ладони. Зал ждал гостей, бармен расставлял бокалы, а за нашим субботним столом у окна сидела хозяйка. За пять дней мои слова успели потяжелеть, как открытка, которую перечитываешь вдоль и поперёк.

Вера посмотрела на меня поверх раскрытого меню. Перед ней экраном вверх лежал телефон. Я остановился в двух шагах, как в первый вечер, оставляя ей и место, и воздух.

– Десять минут, отсчёт пошёл, – она глянула на запястье. – Начинайте.

– Пришёл ответить за субботнее сообщение. Лично и до эфира.

Она молча развернула ко мне телефон: пересланное отцом сообщение, мой текст, моя фотография входа.

– Смотрела его каждое утро, – Вера говорила тихо и отчётливо, как читают акт сверки. – Каждое утро спрашивала себя, за что его получила. В тексте только угроза и мой адрес. В какой момент консультация стала дорогой к моей семье?

– После разговора с вами. За этим столом. Я спросил про отца, увидел ваше лицо и решил, что нашёл рычаг. Отправил в тот же вечер, из вашего зала.

«Зонт из свадебного комплекта, булочка, годится от чужих колкостей. От собственного сообщения он не спасает».

– Значит, весь вечер – станция, карта, ужин – был подготовкой одного шага?

Я дослушал упрёк до последнего слова.

– Вечер был честным, и работа честная. Шаг после ужина – отдельно мой, и цена его лежит перед вами.

– Цена лежит на экране, а платить по ней выставили меня, – Вера отодвинула телефон на дальний край. – Бухгалтерия простая: актив у стойки, пассив у входа. Чем закрываете пассив?

– Признанием. Утром записал его в редакции. В субботу оно откроет программу первой минутой.

– Значит, город услышит про вашу угрозу раньше, чем про закупки.

– Раньше. Слова мои, монтаж редакционный.

– Монтаж редакционный, а стыд ваш. Правильное распределение, – она кивнула. – Что ещё?

– Наша переписка ушла в закрытую проверку редакции. Участвовать в программе или нет – решаете вы.

– Отказываюсь, – Вера сказала это сразу и твёрдо. – И условие моё: ресторан оставьте за пределами ваших споров о закупках отца.

– Ресторан остаётся за кадром – в эфире и в любых разговорах. Поправьте, если граница лежит иначе.

– И название тоже.

– И название, – я записал при ней: строка в блокноте, дата, её имя рядом.

Обязательство принято: ресторан и его название – вне эфира.

Проверка: суббота, 19:00. Нарушение засчитывается в прямом эфире.

Под её рукой опять расходился угол меню – та же страница, знакомая ещё по субботе. Вера достала с подоконника скотч.

– Придержите край.

Я придержал. Полоска легла на уголок, а вторая – поверх моего рукава, прижав ткань к столешнице. Я дёрнулся и замер: рукав сидел намертво.

– Стойте ровно, – Вера отодрала ткань одним аккуратным движением. – Хоть меню вас сегодня удержало на месте.

Эту маленькую расплату я принял молча, как штрафную квитанцию.

За стойкой бармен собирал общий заказ новым порядком: бокалы линией, компоненты под весь стол, последним – самый скорый напиток. Субботняя схема держалась в его руках уже сама.

– Шесть, как учили, – он поймал мой взгляд. – Первый доехал холодным, жалоб ноль. Завтра и список со стены сниму: руки сами знают.

– Работает, – Вера проследила за станцией. – Порядок полезный, это признаю. Только людей, которые помогают моему бару, я отличаю от людей, которые решают за меня. Сегодня вы во второй колонке.

Она поднялась, убрала со стола второй прибор – вилку, нож и салфетку напротив – и отнесла к станции. Ужин из этой встречи ушёл, как лишняя строка из сметы.

– Спасибо за прямой ответ, – я тоже встал. – Ваш отказ передам редакции сегодня же.

– Десять минут вышло, – Вера посмотрела на часы. – Работа у вас получилась хорошая, Распутин. Живите дальше так, чтобы про вас говорили только о ней.

У выхода я набрал редактора.

– Участвовать отказалась. Условие: ресторан и его название – вне эфира, целиком.

– Резонно. Формулировку сужаю: ваша угроза использовать близкого человека. Без адресов и имён. Переписка – в закрытой части.

– И слово «дочь» из открытой части уберите.

– Убрал ещё до вашего звонка, – в трубке застучали клавиши. – Как она?

– Прямая, точная и правая.

В субботу мне предстояло говорить о Вере так, чтобы её самой в этом разговоре оказалось как можно меньше. Имя моё, поступок мой – а человека, которого я в него втянул, из эфира надо было вывести целиком.

В «Парус» я добрался за час до смены. Зал дремал, у мойки пахло свежим кофе – Ольга успела сварить себе кружку и скрылась в подсобке. Я разложил на краю стойки два листа из редакции, первый про меня, второй про закупку, и набрал редактора.

– Слушаю, Распутин, – ответили быстро. – Есть мысль по формату, вам понравится. Зритель запомнит покаяние, закупка подождёт. Отдаём весь короткий слот вашему признанию: и рейтинг, и честь, и чистая совесть в одном флаконе.

Утром он перечеркнул отказ от темы. Теперь предлагал похоронить её тише – под моей же исповедью.

– Проверим хронометражем. Спросите меня голосом ведущего.

Я поставил таймер на телефоне и посмотрел в пустой зал.

– Вы угрожали? – спросил редактор.

– Да. Её ресторан и её имя – за мой спор с её отцом, – следом просилась вторая фраза, про паспорт и сроки. Я оставил её при себе. – Всё.

Я остановил отсчёт.

Хронометраж прямого ответа: 0:40.

Оправданий в ответе: 0. Личный рекорд носителя.

«Личный рекорд, булочка? Двадцать лет в эфире – и впервые меня хвалят за то, что я вовремя заткнулся».

– Сорок секунд, – сказал я в трубку. – Дадим признанию полную минуту, остаток слота – документу. Отдадим исповеди весь слот – потеряем тему.

– А если зритель выключит на первой минуте?

– Тогда главное он услышит раньше, чем уйдёт.

– Хитро, – редактор помолчал. – Утром вы эту минуту говорили дольше. Назовите критерии – по ним и буду резать.

– «Да» звучит раньше любых объяснений. Поступок назван своим именем: угроза, рычаг. Объяснения короче признания, иначе выйдет адвокатская речь, а зрителю нужен человек.

– Четвёртый добавлю от себя: паузу перед «да» оставляем. Она дорогая.

Ольга вышла из подсобки, заглянула через моё плечо в верхний лист и приняла его за новый заказ.

– В каком бокале подаём раскаяние?

Я пододвинул ей пустую кофейную чашку.

– Размер зависит от хронометража.

– Станция, напомню, готова, когда скажу я, – Ольга забрала чашку и понесла на мойку. – Бумаги со стойки убери.

Я перенёс листы на свободный стол у окна.

– А второй что за позиция? – она кивнула им вслед. – Гарнир к раскаянию?

– Основное блюдо. Раскаяние тут аперитив: короткий, крепкий, перед едой.

– Смотри, чтоб тебя самого не запили.

– Испытаем на пробе, со штатным ведущим, – сказал я в трубку. – Вход: «да» раньше объяснений. Мост: от признания к документу одной фразой. Выход: вопрос о поставщике звучит раньше, чем кончится слот. Мостов я придумал три, выберем один при ведущем – он знает, где зритель засыпает.

– Умеете вы перекладывать работу на чужие плечи, – в трубке усмехнулись. – Пятница, до шестнадцати. Контакт ведущего пришлю.

Телефон пискнул дважды: контакт штатного ведущего и редакционное приглашение. Суббота, девятнадцать часов, две темы – моя угроза и закупка. Участники: гость, штатный ведущий, представитель сети с правом ответа. Ведущим числился другой человек, а я впервые за много лет ехал в студию садиться в кресло напротив.

– Ольга, смена моя, с шестнадцати до последнего гостя, – сказал я, пока она расставляла стекло. – В пятницу до четырёх проба в студии, потом сразу сюда. Сорок минут запаса плюс один автобус терпения.

– Два автобуса, – поправила Ольга. – Пятница тяжёлая, гости жадные. А сегодня четверг, и в шестнадцать открываемся.

Копия утреннего дубля пришла ещё днём, как обещал редактор: файл с пометкой времени и короткой строкой «смотреть наизусть». Я посмотрел его один раз, как велено. Собственное лицо на экране держало паузу перед «да», и эта пауза стоила дороже всех заготовленных формулировок. Второй просмотр я отложил до гримёрки.

Дубль я переслал штатному ведущему и предложил порядок: сначала моя минута, следом документ. Сам вопрос о поставщике оставил при себе. Узкий, как щель под дверью, он должен был впервые прозвучать в эфире.

Вероятность, что вторая тема прозвучит в эфире: 52%.

Совет: меньше мостов, больше документа.

«Совет от булочки, надо же. Ладно, мосты урежу до одного».

Ведущий не ответил – видимо, сначала смотрел. В календарь легло время выезда на пятницу, с сорокаминутным запасом.

Первая фраза субботы уже была сказана и записана. Завтра оставалось узнать, сколько ей нужно эфира, чтобы вторая успела прозвучать. Я закрыл экран и пошёл к станции – надевать бейдж и открывать смену.

Глава 7

В пятницу я выехал строго по календарю: время выезда стояло там ещё с четверга, и сорок минут запаса привезли меня к студии за полчаса до пробы. Впервые за обе жизни я приехал на телевидение раньше, чем меня начали искать.

На проходной выдали пропуск – белый прямоугольник на шнурке, и поперёк него «Гость» буквами толщиной в палец. За стеклом уже горел свет: техник разматывал кабель у дальней стены, молодой помощник с планшетом отмечал пришедших.

– Распутин, утренняя проба, – назвался я.

– Вижу, – помощник ткнул в планшет. – Пропуск на шею и по стрелкам. Чай в буфете за свой счёт, кулер бесплатный. Рано вы. Бывалый, что ли?

– Был когда-то.

Я повесил шнурок на шею и шагнул в знакомый мир с чужим лицом. Пахло как в Останкине: пыль, тёплый пластик, горечь ламп. Из аппаратной ровный голос считал секунды – тем же тоном, каким их считают уже полвека. Разница была одна: маршрут здесь рисовал кто-то другой.

Ноги сами повернули к режиссёрской – двадцать лет студий приучают тело к дороге раньше головы. На пороге меня перехватил техник, развернул пропуск надписью вперёд и показал на пол: стрелки, а перед аппаратной – красная линия.

Статус на площадке: гость. Права: кресло, микрофон, стакан воды.

Обнаружена привычка хозяина эфира. Рекомендуется подавить.

«Стакан воды, булочка. Двадцать лет я решал, кому его наливать. Ладно, подавляю».

– А надпись покрупнее найдётся? – спросил я. – Чтобы моё прошлое величие тоже прочитало.

– Величие пусть сидит тихо, – добродушно оскалился техник. – Гостям сюда. В аппаратную – по приглашению.

Он довёл меня до стола. Я сел, убрал локти с прохода и задал три вопроса, с которыми двадцать лет встречал гостей сам:

– Какая камера на мне? Где я вижу ведущего? Как покажут конец времени?

– По инструкции положено смотреть в объектив с красным глазом… – начал он казённым голосом и сам махнул рукой. – Ладно, по-человечески. На вас вторая. Ведущий будет в мониторе у объектива, так что взгляд ляжет в кадр сам. Время кончается так: помощник поднимает лист с остатком, потом считает на пальцах – пять, четыре, три.

– Понял. Кабель ваш не трогаю.

– Учёный попался, – одобрил техник. – Обычно гости садятся прямо на него.

Свет лёг на стол, по другую сторону которого я простоял полжизни. Вчера в кабинете редактора лампа так же била в пустое кресло у стены. Сегодня кресло было настоящее, студийное, и сидел в нём я.

– Микрофон включён, говорите, – донеслось из-за стекла.

Я заговорил так, как привык вести передачу, – на весь зал.

– Тише, вас и так слышно, – поморщился звукорежиссёр. – Убрал четыре деления. Вы привыкли заполнять зал, а наш зал умещается в наушниках. Скажите что-нибудь тихое, будто секрет.

– Секреты продаются отдельной строкой, – сказал я вполголоса.

– Вот так и держите. Завтра микрофон вас полюбит.

На рабочем экране появилось молодое лицо Распутина, и из чужого горла прозвучал мой голос – тёплый, знакомый до морока, до дрожи в пальцах. Теперь я знал, каким меня получит камера завтра вечером.

Потом на площадку вошёл штатный ведущий – человек сетки, с листом хронометража в руке и видом спасателя, которого вызвали к чужому утопающему.

– Вашу минуту я посмотрел, – кивнул он с порога. – Дважды, с карандашом.

– Редактор предупреждал, что режете вы жёстче него, – ответил я. – Режьте заранее, на бумаге. В эфире резать поздно.

– В эфире резать буду я, это запомните сразу, – он сел и развернул лист. – Свадебный почерк вижу. Завтра посмотрим, чего он стоит под таймером.

Я положил перед собой две карточки: «Моя угроза» и «Закупка». Взгляд ведущего задержался на первой – на секунду дольше вежливого.

– С неё и начнём, – сказал я. – Самую тяжёлую реплику проверяют первой.

Он взял карточку двумя пальцами и поставил перед собой на ребро, как фишку, которой ходят первой. Впервые за много лет кто-то другой решал, с чего начнётся мой эфир. Оказалось – терпимо. Даже интересно.

У буфета, с кофе в руке, я перечитал ночную переписку. После четверговой смены написал Марине: «Студийная встреча позади. Долг помню. Следующий разговор – после эфира». Ответ пришёл одной строкой: «Принято. Руки держи на столе, Распутин».

Руки я держал на стаканчике с кофе. Будем считать, что засчитано.

До общей пробы оставался час, и у буфета меня отловил продюсер – живой, быстрый, с папкой проекта под мышкой.

– Пять минут на будущее, – он подвёл меня к рабочему монитору в углу. – Барный блок вашего пилота. Ольга на связи?

Ольга была на связи. «Парус» за её спиной ещё дремал, а станция уже стояла собранной: стекло рядами, шейкер на месте, розмариновый настой в мерной ёмкости, полотенце уголок к уголку.

– Станция собрана, – доложила она с экрана. – Готовой объявлю, когда скажу. Ты пока смотри и учись молчать.

– Так вот, – продюсер постучал по папке. – Ольга же часть вашего образа. Ведущий у стойки, за спиной работает напарница – готовая картинка. Впишем её выход и станцию в вашу общую стоимость. Одной строкой, дёшево и сердито.

Продюсер проекта. Ценность команды: в составе образа ведущего.

Вероятность отдельного барного участка: 14%.

«Четырнадцать, булочка. Он записал Ольгу в мебель. Сейчас посмотрим, как мебель смешивает коктейли».

Ольга на экране поставила шейкер на стойку – стук долетел даже через связь, металлический, с характером.

– Права продавать её приложением к моему лицу у меня столько же, сколько у вас, – сказал я. – Ноль.

– Декорация и есть приложение, Дмитрий, – продюсер развёл руками. – Зритель покупает ведущего. Станцию он терпит.

– Тогда вопрос по работе, – Ольга подалась к камере. – Кто наливает, пока ты болтаешь? Ты ведёшь разговор, а выдача стоит столбом.

– Вот поэтому нас двое, – ответил я. – Проверим прямо сейчас: пять минут живьём, камера у нас есть.

Продюсер приподнял бровь, кивнул помощнику – таймер на пять минут – и устроился у монитора.

– Только учтите: камера любит тех, кто умеет улыбаться.

Ответ про улыбки и цену чужого труда уже стоял у меня на языке. Я подержал его секунды три и проглотил. Навык на этот раз молчал – справился я сам.

– Ольга, покажи улыбку, – сказал я.

Она повернулась к объективу и выдала безупречную рекламную улыбку – над пустым стаканом, ровно на три секунды, как в обучающем ролике. Помощник прыснул за камерой.

– Вот это камера любит, – сказал я продюсеру. – А теперь смотрите работу. Ольга, гость у стойки просит освежающее, но с характером.

– Характер даём цедрой, свежесть – льдом. – Она уже работала: бокал, лёд, мерная ёмкость. Смотрела на стекло, объектив оставляла мне. – Про состав спросит – отвечаю я.

Я вёл разговор с воображаемым гостем: откуда пришёл, какой выдался день, почему именно с характером. Ольга собирала напиток и вступала, когда разговор доходил до её территории.

– Гость спрашивает, зачем цедру обжигать, – передал я.

– Чтобы вкус начался раньше первого глотка. – Она провела огнём над коркой, и запах долетел бы до зала, будь здесь зал. – Отвечаю, пока он держит паузу.

Готовый бокал лёг на стойку к самому концу отсчёта. На мониторе работали двое: один с разговором, вторая с бокалом. Декорацией не стоял ни один.

– Стоп, – продюсер поднял руку, открыл папку и вписал строку. – Отдельный барный участок. Своя строка, своя цена.

– Цену Ольга назовёт сама, – сказал я. – И ещё: Костя, наш человек со съёмкой. На технический участок, отдельной договорённостью.

– Смету увижу – цену назову, – Ольга подняла палец. – И, Дима: мой шейкер в кадре руками не трогать.

– Обе строки оставляю для торга, – продюсер закрыл папку. – Поторгуемся после эфира, когда цифры наберут вес.

Ольга кивнула мне – коротко, деловито – и отвернулась к станции: пятничная смена ждала её раньше нас всех. Торговаться за свою цену она будет сама. И, подозреваю, лучше меня.

Около одиннадцати редактор позвал меня в монтажную – тесную комнату с двумя экранами и запахом крепкого кофе. На большом экране стояла нарезка: моё утреннее «да», три раза подряд, без вопроса и без всего остального. После такого монтажа верить остальным моим словам было бы просто незачем.

– Смотрится сильно, правда? – редактор откинулся, как ремесленник над чистой склейкой.

– Сильно, – признал я. – Моя худшая фраза три раза подряд. Рекламодатели за такую частоту платили бы втройне.

– И не спрашивайте, зачем я так собрал, – он не стал дожидаться вопроса. – Дадите зрителю короткое – он сам соберёт именно так. Пусть лучше это сделаю я у себя, чем чужая монтажная у себя.

– Тогда собирайте до конца. Вопрос целиком, мой ответ следом, обе карточки рядом. Угроза – в вашей суженной формулировке: близкий человек. Имена и адреса остаются в закрытой части.

Редактор провёл пальцем по таймлайну, и нарезка обросла контекстом: признание первым, следом мой ответ.

– Карточка закупки, – я перешёл ко второму экрану. – Пишем, как в заключении. Маркер примеси в порции совпадает с прежним заключением лаборатории. Тот же маркер – в трёх складских бутылках «Праздника». Рядом – отправка от «Праздника» и приёмка «Пятого угла», это подтвердили обе стороны.

– Откуда примесь – оставляем открытым, – редактор работал быстро. – Вывод про всю партию вычёркиваю, остаётся порция. Вещество называем?

– Вещество и лабораторию – за кадр. Экран держит совпадение и маршрут, больше ему знать рано.

Потом он открыл опубликованный ответ «Пятого угла» – на те самые вопросы, что ушли за моей подписью, – и прочёл вслух, по слогам:

– «Управляющий выбрал „Праздник“ самостоятельно; согласование с Седовым не требовалось». Свежая публикация. Раньше, чем мы закончили сверку.

– Смело, – сказал я.

– Или торопливо. Эфир покажет.

– Поставьте рядом их рекламу.

Он запустил ролик сети: розмарин, обожжённая цедра, «как в том самом эфире», цена вдвое ниже. Моё имя бодро торговало чужим стаканом.

– А реклама тут при чём? – редактор покосился на меня.

– При том, что сеть называет проверку моей местью и в то же время продаёт похожий напиток моим именем. Пусть зритель увидит обе бумаги рядом и решит сам.

– Ладно. И ещё: сеть прислала представителя. Он вправе отвечать за это заявление – вплоть до исправления. Я проверил.

– Тогда фразу оператора ставим рядом с полной страницей согласования. Обе целиком.

Представитель вошёл в ту самую минуту – вежливый, сухой, с папкой под мышкой. Взял у редактора обе страницы и прочёл их от первой строки до последней.

– Материалы изучил, – он сложил листы в стопку. – Предлагаю обсуждать законность закупки: разрешение получено, процедура соблюдена, вопрос исчерпан.

– Законность обсудим, – согласился я. – Сначала другое: оператор оставляет свою фразу или исправляет? Решать вам, вы для этого и приехали.

– Окончательную формулировку я оставлю эфиру, – он помолчал, как дипломат перед подписью. – Порядок «заявление рядом с документом» принимаю. А вот отметка об отсутствии ответа звучит жёстко.

– Жёстко звучит молчание рядом с двумя страницами. Отметка говорит только одно: ответа не было.

– Закрепляю, – редактор отметил в раскадровке. – Нет ответа – отметка стоит на экране. Обе стороны предупреждены.

– Предупреждён. – Представитель кивнул один раз и перевёл взгляд на меня. – Вопрос с моей стороны, Дмитрий. Ваше признание в начале программы – это цена входа или декорация?

– Признание. Остальное пусть решит зритель.

– Умная конструкция, – он убрал листы в папку. – Эфир её проверит.

Он вышел. Редактор посмотрел на часы.

– Проба в двенадцать. Успейте к креслу, Распутин. И принесите мне красивый тайминг.

К полудню площадка собрала всех: ведущий с листом хронометража, редактор у монитора, помощник с секундомером, представитель в кресле для ответа. Свет лёг горячим столбом на гостевую сторону стола – мою сторону.

– Пишем, – редактор поднял руку. – Запись останется в редакции, сегодня учебный прогон. В эфир пойдёт только завтрашнее.

– Ну что, – ведущий глянул на меня поверх листа. – Свадебный микрофон наконец попал к взрослым людям.

Ответная колкость сложилась сама – отточенная, бьющая точно в сетку его программы. И осела, как вода в песок: челюсть отпустило раньше, чем я открыл рот.

Навык «Иммунитет к провокациям»: импульс ответной личной колкости погашен.

«Спасибо, булочка. Хотя эту было жалко – хороша была, зараза».

– Включите отсчёт с первого вопроса, – попросил я.

– Учёный гость, – ведущий кивнул помощнику. – Таймер по сетке. Я спрашиваю, вы отвечаете, представитель говорит со своего места. Вопрос первый. Вы угрожали, используя близкого человека?

– Отвечу полностью, но зрителю нужен контекст, – начал я. – Мои документы были под давлением, паспорт висел на чужом решении, сроки сжимались по неделям. Папку о моих документах в своё время принёс к стойке Седов…

Говорил я гладко, по привычке, а время текло вдвое быстрее слов.

– … и когда я понял, что длинный разговор исчерпан, выбрал короткий рычаг. Паспорт, сроки – всё это объясняет дорогу. Но рычаг выбирал я сам. А согласование Седова, кстати, стоит в документах закупки, о которой город ещё услышит, и…

Помощник поднял лист с остатком времени. Цифра на нём была маленькая. Второй темы в этой пробе уже не было.

Хронометраж первого захода превышен.

Второй предмет: вне слота.

«Вижу, булочка. Двадцать лет я обрывал гостей, которые так делали. Теперь обрываю себя».

– Стоп, – сказал я. – Новый заход.

– Что случилось? – ведущий опустил лист.

– Моё оправдание только что съело тему, ради которой я приехал. Вчерашняя минута в пустой комнате и минута под светом, с живым собеседником, – разные минуты.

– Складно и долго, – заметил редактор от монитора. – Эфир такое режет первым.

– Поэтому режу сам. Лучше на пробе, чем в эфире.

– Секундомер по нулям, – ведущий повернулся к помощнику. – Заход второй. Вы угрожали, используя близкого человека?

Я выдержал паузу – дорогую, как велел редактор.

– Да. Угрожал. Использовал близкого человека как рычаг в своём споре. И отвечаю за это сам.

Следом я сказал одну фразу-мост – из трёх вчерашних выбрал самую короткую, к документу, который угроза прикрывала. И замолчал: переход был за ведущим. Дальше я заговорил, только поймав его взгляд.

– Минута ноль восемь вместе с мостом, – помощник сверил секундомер. – Слот держится. На ответ второй стороны время остаётся.

– Паузу перед «да» оставляем, – ведущий провёл черту в листе. – На ней зритель и поверит. Завтра – точно так же, с той же паузой и тем же мостом.

Он смотрел на свои часы дольше, чем требовала работа, – как на циферблат, который вдруг показал правду.

– Теперь мой вопрос, – представитель поднялся из кресла. – Последнее слово по всей теме – за мной. Защита закупки должна прозвучать целиком и закрыть выпуск.

– Законность получает полное время, говорите всё, что считаете нужным, – ответил я. – Но блок закрывает итог ведущего. Последнее слово в программе – за программой.

– Если моё слово прозвучит последним, зритель примет его легче.

– Именно поэтому.

– Проверим на вашей версии, – редактор подался вперёд.

Представитель проговорил защиту: разрешение получено, процедура соблюдена. Ведущий выслушал и начал закрывать разговор. Я поднял карточку «Закупка», запустил на телефоне секундомер и проговорил свой вопрос одними губами, глядя на цифры.

– Шесть секунд, – показал я экран редактору.

– Что там? – спросил ведущий.

– Вопрос о разрешении. Одна фраза после вашего итога. Вслух он прозвучит завтра, в первый раз.

– Шесть секунд на вопрос, который вы прячете даже от меня, – ведущий поднял бровь. – Дерзко.

– Короткий вопрос сложнее испортить. Особенно если ни разу не произносить его заранее.

– Ставлю после итога о законности, – редактор записал в раскадровку. – Представитель предупреждён.

– Предупреждён, – тот сложил листы ровной стопкой. – Отвечу в эфире.

Помощник потянулся собирать мои карточки со стола.

– Оставь, – ведущий остановил его ладонью. – Хронометраж переписываю. Старый – в корзину.

Он зачеркнул свой порядок одной линией и вписал мой: признание, мост, документ, ответ, итог. Впервые за утро мои листы остались лежать на столе по просьбе другого ведущего.

– Петличку, – техник подошёл сбоку. – Провод казённый.

Рука сама накрыла микрофон ладонью. Я поймал себя на этом жесте, усмехнулся и отдал.

– Возвращение в профессию – пока напрокат. Вместе с проводом.

Ведущий засмеялся в голос.

– Завтра посадка за час до эфира, гримёрка ваша. Таймер будет настоящим.

В кабинете редактора пахло кофе и свежей печатью. Передо мной лёг порядок завтрашнего выпуска.

– Первые слова ваши, про угрозу, – редактор показал верхнюю строку. – Дальше: обеим сторонам одинаковое время на ответ, проверенное остаётся в выпуске, полная запись хранится у нас. Отказался отвечать – отметка рядом с вопросом.

Я перечитал свою короткую фразу – ту, что завтра скажу городу, – и подписал лист.

– Завтра эту строку услышит весь город, – редактор убрал лист в папку. – И мы оба будем помнить, кто её выбрал.

– Выбрал я. Вы её только напечатали.

Порядок выпуска подписан. Первая строка: признание.

Вероятность, что город дослушает до второй темы: 58%.

«Пятьдесят восемь, булочка. Вчера было пятьдесят два. Ещё пара таких проб – и меня начнут дослушивать даже тёщи».

Продюсер ждал у двери – с папкой и цифрами, которые уже успели улечься у него в голове.

– Сто пятьдесят за выпуск, – он раскрыл папку. – Разработка и ведение одного выпуска. Половина авансом, после подписи и зачисления. До эфира денег в этой смете нет: проект есть, касса прежняя. Покажите, что внутри.

– Один гость у стойки, – начал я. – Он выбирает вкус, вкус задаёт тему, а дальше разговор идёт к его личному решению. Барный блок ведёт Ольга – со своей станцией и своей ценой.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю