444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Дмитрий Бурдин » Система Распутина. Том 2 (СИ) » Текст книги (страница 1)
Система Распутина. Том 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 15 ноября 2026, 21:30

Текст книги "Система Распутина. Том 2 (СИ)"


Автор книги: Дмитрий Бурдин


Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Annotation

Вчера я вёл главное шоу страны, жал руку премьеру, пил кофе из стамбульской джезвы на Воробьевых. Но это было вчера... сегодня, я очнулся в туалете клуба, перед зеркалом... а там неизвестный двадцатипятилетний доходяга с фингалом под глазом и текстом перед глазами:

«Внимание! Обнаружен несовместимый объект! Инициализация резервного носителя…».

Система? Вот это уже интересно!

Система Распутина. Том 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Система Распутина. Том 2

Глава 1

Пистолет смотрел мне в грудь через кухонный стол. Чёрный, деловой, в руке женщины, с которой неделю назад мы торговались за накладные. Седов велел ей меня убить. Не убьёт – он заберёт её к себе. А Система, как всегда вовремя, повесила в углу зрения свою оценку моих перспектив:

Шанс выжить – 5%.

«Пять процентов, булочка. С таким рейтингом программу закрывают после первого выпуска».

Я спросил Марину, когда и куда ей велено явиться потом, – и она ответила.

– Как закончу – сразу позвонить ему. К утру быть там же, где он мне это поручил.

– А «там же» – это где?

– Тебе незачем. Я там уже была.

Я запомнил дословно, вместе с паузами. У приказа появились срок и место. Значит, после моей смерти Седову от неё ещё что-то нужно. Значит, живая и говорящая она ему пока нужнее мёртвого меня. С этим уже можно было работать. В студии гость, который сам назвал время и место, уже наполовину согласился на интервью.

Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу. Пульс колотил в запястье – ровно, но слишком громко, будто кто-то отбивал такт для чужой песни. Двадцать лет я сидел напротив людей на грани срыва. Ни у одного из них не было пистолета.

– Бумаги я отдала, – Марина смотрела поверх ствола. – Теперь твоя очередь.

– Долг признаю, – я не двигался, пальцы на кромке столешницы, на виду. – Как вернуть опыт – пока не знаю. Врать не буду.

– Не знаешь? – она качнула подбородком на мои записи. – Я заплатила лицом в свадебном эфире. Папкой у майора. А сегодня ты сам навёл Седова на меня: фотография, сообщение. Что у тебя есть, кроме «не знаю»?

– Я живой. Живой должник тебе полезнее покойника.

– Живой. Пока, – сказала она. – Седову нужен труп, а мне – способ. Верни опыт сейчас. Тогда и посчитаемся.

На имени Седова поверх её плеча вспыхнул красный отсчёт, висевший надо мной с четверга:

Угроза стирания личности.

Осталось: 18 часов.

Два срока от одного человека: её «к утру» и моё воскресенье. Планировать Седов умел, этого у него не отнять.

– Помнишь, как мы жали руки через стойку? – спросил я. – От твоей ладони тогда пополз холодок. И Система написала: «Риск обратного тока: высокий».

– Помню. И что?

– А то, что вслепую, под стволом, обмен может ударить по обоим. Хочешь проверить – давай. Только если нас отсюда вынесут обоих, Седов будет доволен вдвойне.

Ствол дрогнул. Локоть у неё опустился на ширину пальца – и тут же вернулся на место. Держать человека на прицеле долго – тоже работа, и выматывает она быстрее разговора.

– Устала держать? – спросил я тихо.

– Это моя забота, Распутин.

– Тогда скажи, чего ты хочешь к утру. Не что он велел. Чего хочешь ты.

Она помолчала.

– Чтобы к утру мне было куда идти. Кроме него.

Сказано было сухо, как всё у неё. Но это была первая фраза за вечер, сказанная о себе.

Голос ведущего уже стоял наготове, бархатный и сценический: «Верну всё до последней единицы, слово ведущего!» Зал бы поверил. Марина – может, на секунду. А через неделю мне пришлось бы врать второй раз. Я проглотил эту фразу вместе с сухостью во рту.

– Есть майор Ковалёв, – сказал я. – Тот самый, которому ты отдала накладные. В пятницу он дал мне номер для сообщений о давлении на свидетелей. Ты свидетель. И давят на тебя так, что дальше некуда.

– Ковалёв меня не спрячет.

– Не спрячет. Но сейчас приказ Седова знаем двое: ты и я. Узнает майор – будет трое, и третий на Седова не работает. Тогда ты уже не его тихий инструмент. Тогда ты свидетель, которого ждут.

– Красиво поёшь, – Марина прищурилась. – Так говорят, когда за душой одни слова.

– Тогда давай не словами. На бумаге. При тебе.

Я взял со стола лист. Час назад я написал на нём одну фразу: «способ вернуть опыт так, чтобы оба ушли живыми». Под ней было пусто. Ручка в пальцах казалась тяжелее микрофона.

– Ну? – поторопила Марина. – Долго будешь целиться ручкой?

И тут голос включился сам – тот, которым я открывал юбилеи и свадьбы. Ручка побежала по бумаге следом:

– Я, Дмитрий Распутин, ведущий и любимец публики, торжественно гарантирую…

– Хватит репетировать некролог, – оборвала Марина. Она читала строку вверх ногами.

На языке уже вертелась ответная шпилька про некрологи, но Система сняла её раньше, чем я открыл рот:

Навык «Иммунитет к провокациям»: импульс ответной личной колкости погашен.

«Спасибо, булочка. Ты сегодня прямо ангел-хранитель. С функцией цензуры».

А ведь Марина была права. В заметках у меня висел анонс завтрашних поминок, и гарантию ей я завёл тем же голосом конферансье.

– Он у тебя включается, когда страшно? – спросила она.

– Когда нужно, чтобы поверили.

– Веру оставь залу. Мне нужно исполнение.

– Тогда правь, – я подвинул лист к середине стола.

– Любимец публики? – она ткнула подбородком в строку. – Пиши: должник.

Я зачеркнул и вписал. Слово легло плотно, будто стояло там с самого начала.

– Должник, – Марина прочла вслух, будто взвешивала. – Короче прежнего.

– И честнее.

– Рано хвалиться. Поносишь – посмотрим. – Она наклонилась и ногтем отчеркнула пустую строку. – Сюда – кому отправляем. Это решаю я.

Я молча ждал с ручкой наготове. Холодильник за стеной отсчитал секунд десять.

– Ковалёву, – сказала она наконец. – Он уже принимал мои накладные. Молча.

Я вывел фамилию на отчёркнутой строке.

– А если он позвонит Седову? – спросила она.

– Тогда я ошибся в человеке, и платить будем оба. Другого варианта у меня нет. Есть этот.

Марина сжала губы.

– Рискну. Решать я умею. Но место, где он мне это поручил, оставлю при себе. Понадобится – скажу майору сама.

Я спросил, можно ли взять телефон: сообщение наберу при ней. Она разрешила. Текст был её, от первого слова до последнего.

– Пиши, – она следила за экраном через стол. – Сегодня. Седов. Убить Распутина. Как закончу – позвонить. К утру вернуться к нему.

Я складывал её обрывки в предложения, а потом прочёл вслух целиком:

– «Сегодня Седов попросил меня убить Дмитрия Распутина. Как закончу – сразу позвонить ему. К утру быть там же, где он мне это поручил. Возвращаться к нему меня принуждают».

– Он не попросил, – оборвала Марина. – Он велел. Пиши как было.

Я исправил. Вот она, привычка ведущего: в эфире острые слова обкатывают до гладких. А майору нужны были острые.

На листе, под фамилией майора, я дописал свою часть и прочёл вслух: отправить при ней, дождаться ответа, проверить, что она добралась.

– Подписывай, – Марина ногтем постучала по свободному месту.

– А твоя подпись?

– Я своё сказала вслух. Подписывать будешь ты.

Я расписался. А ниже отдельной строкой, помельче, дописал: «обмен – позже». Марина прочла и промолчала. Пока.

– Отправляй.

Я нажал. Под сообщением встала отметка отправки. Экран погас, и больше телефону пока было нечего сказать.

– Отправлено – это у тебя, – сказала Марина. – Получено – у него.

Я положил телефон экраном вверх между нами.

– Ждём вместе.

– Ждать я умею плохо.

Минуты тянулись. За стеной гудел холодильник, и гул этот впервые за вечер стал слышен отдельно. Марина смотрела то на телефон, то на меня, а ствол всё так же смотрел мне в грудь.

– Сколько прошло?

– Четыре минуты.

Рекламная пауза средней длины. В эфире за такую успевают прочесть два спонсорских блока и вернуться в кадр с улыбкой. Улыбаться здесь было некому.

И тут зазвонил телефон. Не мой – её.

Марина вынула его левой рукой, глянула на экран, и лицо у неё стало белым и плоским, как лист на столе. Она развернула экран ко мне. Там была одна буква: «С.»

– Он не ждёт до утра, – сказала она очень тихо. – Он проверяет.

Палец на спуске побелел. Я видел это отчётливо, как крупный план: одно неверное слово – и решать за неё будет страх.

– Возьми, – сказал я ровно. – Скажи, что я пришёл позже, чем ты думала. Что я здесь. Что ты работаешь.

– А если он поймёт?

– Что поймёт? Что ты у меня и при деле? Так ты не врёшь.

Третий звонок. Четвёртый. Марина нажала на приём и поднесла телефон к уху, не сводя с меня ствола.

– Да. – Пауза. – Он здесь. Пришёл поздно. – Пауза длиннее. – Я знаю, что делаю.

Голос у неё был каменный. Из трубки я слышал только низкий гул, без слов, – и этого гула хватило, чтобы у меня свело живот. Она сбросила вызов первой. Рука со стволом теперь дрожала заметно.

– Он сказал: «Не тяни», – Марина глотнула воздух. – Распутин, если твой майор промолчит ещё пять минут…

Договорить она не успела. Мой телефон зажужжал на столе. На экране – Ковалёв.

– Распутин, – майор говорил коротко. – Рассказ получил. Её ждут через час у дежурного. Записывай адрес.

Я записал адрес на лист, под своей частью.

– Ей ехать одной?

– Как сама решит. Дежурному нужна она, остальное – с ней.

Майор отключился первым.

– Рассказ получен, – повторил я. – Тебя ждут через час у дежурного. Адрес – вот.

– Это говорит твой майор, – она смотрела на лист. – Дай номер. Проверю сама.

В пятницу Ковалёв дал мне листок с номером дежурной части, и я его сфотографировал. Открыл снимок и подвинул телефон к ней. Она набрала номер со своего, свободной рукой.

– Это Марина. Меня ждут? – Пауза. – О приказе знаете? – Пауза. – Поняла.

Она опустила телефон и некоторое время смотрела на него, будто не верила, что разговор обошёлся без крика.

– Через час я там. – Потом подняла на меня глаза. – Первый раз вижу, чтобы ты сначала сделал, а потом сказал.

Она сама убрала пистолет под полу пальто, туда, откуда достала. Я выдохнул до конца – впервые с её прихода. Воздух на кухне стал легче ровно на один ствол.

«Вот так, булочка. Программу с пятью процентами досмотрели до титров».

Марина постояла ещё секунду и всё-таки опустилась на табурет – тот самый, который я предлагал ей с порога. Табурет скрипнул и принял её вес. Она посмотрела на свои пустые руки, будто пересчитывала пальцы.

– Рука до сих пор думает, что держит, – сказала она.

– Отпустит, пока доедешь.

Я налил воды в свой стакан. Марина тем временем взяла лист и остановилась на последней строке моей части.

– «Обмен – позже»? – она подняла глаза. – Покойник ещё и приём кредиторов переносит?

Глоток встал поперёк горла, я закашлялся в кулак. Вода была тёплой и пахла трубой.

– Воскресенье, вечер, – сказал я, когда голос вернулся. – Днём у меня поминки, в четыре смена. В первую же паузу за стойкой пришлю тебе всё, что выясню про обмен: какие есть варианты и чем каждый опасен. Выйдет, что опасно всё, – так и напишу. Без бархатного голоса.

– Догадки так и называй догадками, – Марина постучала ногтем по листу. – Голос у тебя уверенный, его даже на бумаге слышно. И утром проверь, что я доехала.

И оба срока легли на оборот листа: утром – проверка её прибытия, воскресным вечером – сообщение о поиске. Потом я выставил будильник на восемь и повернул к ней экран.

– Видишь? Первое дело утра.

– Вижу. Теперь у твоего «позже» есть число.

Я сфотографировал лист с обеих сторон: лицевую, где поверх зачёркнутого любимца публики стоял «должник», и оборот со сроками.

– Оригинал твой, – сказал я. – Мне хватит снимков.

– Зачёркнутого любимца тоже сохранишь?

– В первую очередь. Хорошая поправка к моей манере представляться.

– Быстро у тебя поправки становятся комплиментами.

Марина сложила лист вчетверо и спрятала под пальто. У двери она обернулась.

– Еду к твоему майору. Проверишь утром.

– В восемь. Как записано.

– И береги голос для микрофона, Распутин. Здесь я тебя услышала.

Дверь закрылась, щёлкнул замок. Шаги уходили вниз ровно, без остановок. Так уходит человек, у которого появился адрес.

Я постоял в прихожей, пока они не затихли, и только тогда понял, что колени у меня трясутся. Под стволом не тряслись, а теперь вот решили. Тоже мне тайминг.

На кухне я убрал в шкаф второй стакан. Он так и простоял чистым весь вечер.

На столе осталась тёмно-синяя папка – моя вторая беда за этот вечер, и не легче первой. Я раскрыл её. На первом листе совпадали имя и дата рождения двух людей: мои и умершего тёзки. Канцелярия свела нас в одну строку так аккуратно, будто мы вдвоём подали заявление о слиянии и забыли его отозвать. Для бумаг Дмитрий Распутин был мёртв. И если до четырёх часов воскресенья я не докажу обратное, Система сотрёт меня и на самом деле. Обещала она это с четверга:

Угроза стирания личности сохраняется.

«Да помню я, булочка. Одного убийцы на вечер тебе мало, дай ещё канцелярию».

Свидетели у меня были: соседка Валентина Петровна и свадебная запись, на которой меня видел весь город. Только чиновнику, который вёл моё обращение, – в бумагах он звался исполнителем, – живые свидетели были неинтересны. Валентина Петровна подтвердила бы меня с удовольствием и с вареньем в придачу, но с бумагой спорят бумагой. На телевидении это называли «перебить синхрон синхроном».

Я взял чистый лист и выписал два вопроса. Первый: по каким документам мне выдали паспорт. Второй: когда умер тёзка и почему его связали со мной. Если эти две бумаги лягут рядом, где-то между ними найдётся съехавшая строка. В баре так сверяют кассу на закрытии: чек к чеку.

Две стопки легли на стол. Слева – люди, которые знают меня живым. Справа – два вопроса. Левая вышла толще, правая – важнее.

Утром в восемь – Марина. Потом бумаги. В час – поминки, которые я веду сам, в четыре – смена. До срока оставалось около шестнадцати часов, и почти все они уже кому-то принадлежали.

Я погасил лампу. Папка осталась открытой на первом листе, где два имени по-прежнему стояли в одной строке.

Сегодня я добился, чтобы меня услышали. К четырём придётся добиться, чтобы сравнили нужные записи.

Глава 2

Будильник прозвенел ровно в восемь. Папка так и лежала раскрытой на кухонном столе, рядом паспорт и две вчерашние стопки. За окном серело, от стекла тянуло холодом.

Я написал Марине: «Добралась?» Ответ пришёл быстро: «Доехала. Разговор был». Две фразы вместо доклада – в её манере. Для верности я набрал дежурную часть по номеру с листка Ковалёва.

– Дежурный, слушаю, – голос будничный, как расписание электричек.

– Доброе утро. Дмитрий Распутин. Ночью у вас ждали женщину. Она была?

– Была. Пришла вовремя, разговор состоялся. Подробности у неё, у меня только отметка о явке.

– Отметки хватит. Спасибо.

Я открыл снимки обязательства – лицевую сторону, где поверх зачёркнутого любимца публики стоял «должник», и оборот со сроками, – и поставил галочку напротив утреннего пункта. Первый срок из двух закрылся до завтрака.

Галочка простояла ровно минуту. Телефон дзынькнул снова – опять Марина, и на этот раз без экономии слов:

«В шесть звонил он. Я не взяла. Он знает».

Три слова в последней фразе, и каждое хуже предыдущего. Седов ждал звонка «как закончу» – и не дождался. Не дождался и к утру. Человек, который так ловко планирует сроки, умеет считать и молчание. Не позвонила – значит, не сделала. Не сделала – значит, либо струсила, либо сдала. Для него это одно и то же: Распутин жив, а инструмент сломался.

Я набрал Ковалёва. Он ответил на шестом гудке голосом человека, которого в воскресенье разбудили ради чужих проблем.

– Распутин. Ты на часы смотрел?

– Восемь двенадцать. Марине в шесть звонил Седов. Она не ответила.

Пауза. На том конце зашумел чайник.

– Её опросили, – сказал он наконец. – До понедельника она у нас на виду как свидетель. Трогать её сейчас побоятся. – Он помолчал. – А вот за тобой, Распутин, никто не смотрит. Учти это, когда пойдёшь на свои поминки.

– Откуда вы знаете про поминки?

– Ты полгорода пригласил, – хмыкнул майор и отключился.

Угроза стирания личности.

Осталось: 8 часов.

«Спасибо, булочка. Без тебя я бы ни за что не вспомнил, что сегодня меня хоронят дважды: в час – на поминках, в четыре – в канцелярии».

Потом я позвонил туда, где лежало моё обращение про тёзку. Там меня всегда встречала одна и та же приёмщица с ровным голосом, будто к нему приложили линейку.

– Дмитрий Распутин, – я продиктовал номер обращения. – Меня спутали с умершим тёзкой. Как идёт проверка?

– Перезвоню.

Перезвонила минут через пять.

– Для продолжения проверки нужно подтверждение действительности паспорта.

Я положил паспорт перед собой.

– А какой паспорт вы проверяете?

Она продиктовала дату рождения, место и дату выдачи. Всё с того самого разворота, который лежал передо мной.

– То есть, – уточнил я, – чтобы проверить паспорт, вам нужен этот же паспорт?

– Для продолжения проверки нужно подтверждение действительности паспорта, – повторила она слово в слово, ни на полтона выше. – Требование стандартное.

Кафка бы прослезился. В студии я подержал бы такую паузу подольше: замкнутый круг держит эфир лучше любого признания. Но здесь каждая секунда шла из моих восьми часов.

– Хорошо. Спрошу по-другому. Кто подтвердит, что этот паспорт мне вообще выдавали?

Пауза на той стороне вышла длиннее прежних. В трубке зашелестело, щёлкнула клавиша.

– Сейчас… По вашему обращению ожидается ответ из ведомства, которое выдавало паспорт. Его и приложите.

Вот. Задай правильный вопрос – и круг разомкнётся. Интервьюер во мне довольно потёр руки.

Вторая бумага была про смерть тёзки, и само слово в моём списке дел вернуло мне Останкино, венки и речи над Андреем Лазаревым.

«Похороны у меня, булочка, становятся регулярной рубрикой. Тогда хватило венков, нынешние требуют справок».

– А запись о смерти тёзки – и почему его связали со мной? Оба ответа идут вместе?

– Ответ ведомства придёт сегодня, у них дежурство. А запись о смерти – из архива. Архив по выходным закрыт. Ответ в понедельник.

В понедельник. Через сутки после того, как Система меня сотрёт. Я живо представил себе: утро понедельника, архив присылает аккуратную справку о моей смерти, а подтверждать её уже некому. Бюрократическое совершенство, хоть в рамочку.

– Девушка, – сказал я ласково, тем голосом, которым уговаривал звёзд остаться на второй дубль. – А по какой бумаге меня с ним связали?

– По записи о смерти.

– Значит, она у вас уже есть. Вы меня по ней похоронили. И архив в понедельник для этого не понадобился.

Тишина. Щёлкнула клавиша, потом ещё одна.

– Сопоставление проводилось по выписке из реестра, – медленно сказала она. – Выписка в материале… имеется.

– Тогда приложите её сами, из своей же базы. Пусть исполнитель положит её рядом с ответом ведомства. Если похоронить меня вы успели за один день, воскресить можно и без архива.

Пауза вышла такая, что я успел дойти от стола до окна и обратно.

– Уточню у дежурного исполнителя, – сказала она наконец. – Если согласится, к полудню всё будет у него. Сверка – по видеосвязи, при вас.

Следом она прислала список того, что уже лежало в деле: копия паспорта, трудовой договор, свадебная запись, согласие соседки.

– Свадебная запись зачем?

– Подтверждает, что заявитель пользуется именем.

– Пользуется, согласен. А что паспорт мне выдали, она подтвердит?

– Нет. Это подтверждает только ведомство.

Выходило, что всё собранное за неделю годилось разве что в приложение. Решали две бумаги, которых у меня пока не было.

Я сунул папку в сумку и написал Косте – на поминках он отвечал за камеру и экран: «Буду в „Парусе“ через час. Для экрана нужен отдельный материал». И приложил всё обращение целиком, со снимками. Как выяснилось, зря.

На лестнице меня перехватила Валентина Петровна – в халате, с мусорным ведром и с лицом человека, который всю ночь копил новости.

– Димочка! А ты знаешь, что у тебя ночью гостья была?

– Знаю, Валентина Петровна. Я её сам впускал.

– А что за ней хвост был, знаешь? – Она понизила голос до того шёпота, которым в нашем подъезде сообщали о чужих разводах. – Она в час вышла, а под окном машина стояла. Тёмная, без фар. Я ещё думаю: чего стоят, мотор гоняют? А она пошла – и машина следом, тихонечко так.

Холодок прошёл по спине и уселся под лопатками. Значит, Седову не нужно было ждать звонка. Он и так знал, куда она поехала из моей кухни. А если машина стояла под моим окном – то и весь наш вечер при свете лампы кто-то смотрел снизу, как немое кино.

– И это ещё не всё, – соседка явно наслаждалась эффектом. – Утром, в семь, у подъезда мужчина стоял. Приличный, в сером пальто. Вежливый! Спросил, во сколько у Распутина поминки – говорит, приглашение потерял. Я ему: в час, в «Парусе», приходите, там коктейль будет.

– Валентина Петровна…

– А что? Человек приличный. Пальто хорошее.

«Приличный человек в сером, булочка. Мой персональный сериал выходит без рекламы и без выходных».

– Если он ещё появится, – сказал я, – сразу звоните мне. И ни слова ему про меня.

– Ни слова, – она с достоинством перехватила ведро. – А речь у меня готова. Две минуты, как Костик велел.

«Парус» встретил меня рабочим светом: стулья ножками вверх на столах, запах вчерашнего цитруса и моющего средства, гул ледогенератора за стойкой. Костя уже колдовал за пультом. Присланное утром он вывел на большой монитор целиком: моё обращение, а сбоку, жирным шрифтом, данные умершего тёзки. Место рождения, адрес, дата смерти.

– Красиво получилось! – Костя повернулся ко мне, довольный, как монтажёр после удачной склейки. – Прямо афиша! Я уже и анонс в чат «Паруса» закинул, с утра. Сорок просмотров!

– Какой анонс?

Он развернул ко мне телефон. В чате постоянников висел снимок монитора целиком: моё обращение и жирным – чужая дата смерти, чужой адрес. Подпись: «Покойник приглашает! Сегодня в 13:00». Три смеющихся смайлика и чей-то венок.

– Удаляй. Сейчас же.

– Да ладно! Это же самое сочное: человек числится мёртвым, а стоит тут живой, с папкой под мышкой!

– Это чужая жизнь, Костя. У тёзки тоже кто-то остался. Удаляй.

Костя надулся, но удалил. А через минуту мой телефон пискнул. Незнакомый номер, сообщение без приветствия:

«Дима – мой брат. Скриншот мне переслали добрые люди. Зачем вы выложили его адрес? Там живёт наша мама».

Сорок просмотров уже не удалишь. Я стянул со стола ближний стул, сел и долго смотрел на экран. Голос ведущего подсказывал пять гладких формулировок: «недоразумение», «техническая ошибка», «приносим извинения за доставленные неудобства». Двадцать лет я писал такие для чужих провалов. Ни одна не годилась для сестры, у которой чужой бар поставил мёртвого брата на афишу.

«Это моя ошибка. Снимок удалён. В документах меня спутали с вашим братом, сегодня я это исправляю. Его данных больше нигде не будет. Простите меня и передайте извинения маме».

Ответ пришёл не сразу. Костя за пультом не дышал.

«Он бы посмеялся. Он вечно влипал в истории. Удачи вам с вашим воскрешением».

Я убрал телефон. У тёзки появились сестра, мама и привычка влипать в истории. Из строки в реестре он стал человеком, и делить с ним одну строку стало отчего-то стыдно.

Костя молча взмахнул рукой над мышью, и правая колонка исчезла с монитора – тихо, без обычного «вжух».

– Прости, командир, – сказал он, не поднимая глаз. – Не подумал.

– Я тоже. Это я тебе всё прислал.

Минуту мы промолчали. Потом Костя кашлянул – уже без прежнего азарта, но и без желания сдаваться:

– Ну хоть заголовок-то дай. Не скучный. «Справка о присутствии покойника» – пойдёт?

Я примерил это голосом диктора – и услышал собственный некролог в вечерних новостях: ровный баритон, траурная музыка, фотография в чёрной кайме. Один раз я его уже слышал. Хватит.

– Отставить. Ставим вопросом: «Два человека с одним именем. Кто из них жив?»

– Вопрос – это пауза. Секунд десять держать, чтобы дочитали. И шрифт на два размера крупнее: снимать будут на телефоны.

– Выдержим. А твой заголовок я переделаю и заберу в открытие. Первой фразой: «Справку покойник принесёт лично».

– Ха! – Костя прыснул в кулак. – Вот это подача!

Музыку под карточку решили не ставить: пусть читают в тишине. Запись поминок – на отдельный диск, в архив, рядом со свадебным. Костя подписал его жирным маркером и приложил ладонь к виску:

– Готово, командир.

Ольга на своём конце стойки расписывала подготовку к смене: колонки, галочки, ровный почерк. Перед ней стояла чашка кофе, отпитая ровно до половины. Как всё у Ольги – дозированно.

– Поминальный коктейль, – я положил перед ней смету. – Одна подача на всех. Безалкогольный, красивый цвет. Рабочее название – «За здравие».

– Поминки в час, смена в четыре, руки у меня одни, – она постучала ручкой по стойке. – Отдельное меню на весь вечер – без меня.

– Одна подача. Не меню.

Между нами личное стояло на паузе, а рабочее Ольга отмеряла точно, как биттер, – капля к капле. Она молча защёлкала калькулятором: порция на каждого по списку, две про запас, одна пробная. Потом открыла холодильник под станцией – и застыла.

– Где клюква?

Полка, на которой в пятницу стояли пять бутылок клюквенного морса, была пуста. Только липкий круг на пластике.

– Субботняя смена, – Ольга выудила из-под полки скомканный чек. – Стёпка с Пашей. Девичник, сорок «Космополитенов». Весь морс. – Она скомкала чек ещё сильнее. – Поставщик по воскресеньям не возит. В магазине – разве что сок в пакетах, а им я людей не пою.

До поминок оставалось два с половиной часа. Ольга смотрела на пустую полку так, будто там лично лежал Стёпка.

Перед глазами всплыло окно:

Внеплановое задание: «Поминальный коктейль».

Условие: подача на всех гостей из наличных запасов бара.

Награда: +15 опыта.

«Спасибо, булочка. А то я уж думал, что сегодня у меня недобор заданий».

Я открыл все холодильники подряд, включая кухонный. Лаймы. Яблочный сок, свежий, вчерашнего отжима. Банка облепихового пюре – повар держал её под десерт, который так и не дошёл до меню. Мёд. Розмарин. Тоник.

– Облепиха, – сказал я.

– Она кислая, как Соколова после инвентаризации.

– Поэтому яблоко и мёд. А розмарин – для горечи. Поминки всё-таки. Сладкое на поминках – фальшь.

Ольга скрестила руки.

– Угадаешь пропорцию с первого раза – замешаю. Не угадаешь – гости получат воду с лимоном, а объясняться будешь ты.

Я взял джиггер, хотя «Точная мера» в нём не нуждалась: Ольге нужно было видеть цифры. Облепиха, яблоко, ложка мёда, размешанного в тёплой воде, тоник в самом конце. Розмарин – хлопнуть в ладонях и опустить на секунду, чтобы отдал запах и не успел забить остальное.

Через пять минут перед нами стоял низкий широкий стакан. Тонкий бокал, по словам Ольги, на таком вечере был бы лишним пафосом. Цвет вышел янтарный, тёплый, как свет в зале перед открытием. Ольга отпила первой и долго держала глоток.

– Ягода в начале, – сказала она. – Горечь следом. Финиш сухой. – Помолчала. – Торжественно и трезво. Ладно. Лучше клюквы, если честно. Только Стёпке не говори, а то он решит, что так и задумывал.

Задание «Поминальный коктейль» выполнено. +15 опыта.

– Замешаю к половине первого. Расход – отдельной строкой в твоей смете. Нарезка моя, разнос твой. И ты нужен у входа: люди придут к организатору. – Она вытерла руки о полотенце. – Гостям-то что скажешь?

– «За здравие». Пьём за здоровье пришедших.

– «Пьём» режь. Оставь здоровье пришедших.

Короче, а смысл тот же. Спорить с Ольгой о словах всё равно что учить повара солить суп.

– А тост за здоровье покойника кто говорить будет? – она кивнула на программу.

– Я. Мне по должности положено.

К одиннадцати пришли оба ответа: из ведомства – и, отдельным письмом, выписка из реестра, которую приёмщица всё-таки достала из собственной базы. Архив мог спать спокойно до понедельника. Следом пришло сообщение от исполнителя, короткое и сухое, как отрывной талон:

«Личное подтверждение назначено предварительно на тринадцать сорок пять. Окончательно его закрепят, когда пакет признают пригодным».

Тринадцать сорок пять. Самая середина моих поминок.

Угроза стирания личности сохраняется.

«Чудесно, булочка. Отпроситься с собственных поминок на собственное воскрешение. Такого формата у меня в эфире ещё не было».

Я пошёл к Косте.

– В тринадцать сорок пять мне нужно выйти. Минут на десять.

– Так там тосты! Люди готовились. Соседка твоя звонила, спрашивала, сколько ей на речь. Пишет на бумажке.

– Всем по две минуты. Своё приветствие режу до тридцати секунд – пусть видят, с кого начали.

– Организатор режет себя первым, – рассмеялся Костя. – Такой довод принимаю.

Мы отрепетировали переход. Я сказал в пустой зал: «Ведущий отлучится на минуту по личному делу и сразу вернётся к вам», – и на последнем слове Костя щёлкнул клавишей. На экране встало: «Два человека с одним именем. Кто из них жив?»

– Чисто, с первого раза, – кивнул он. – Карточка удержит зал, пока ты за дверью.

Около половины двенадцатого я сел на Костино место и вызвал исполнителя по видеосвязи. На мониторе появился мужчина лет пятидесяти в пиджаке, за спиной глухая стена и полка с папками. Лицо человека, который по выходным сверяет чужие анкеты.

– По вашему материалу поступило: трудовое оформление, свадебная запись, копия паспорта, – начал он.

На третьем пункте голос у него чуть ожил. Свадьбу он явно видел – ту самую, где Михалыч басом завёл «Голубой вагон».

– Поющая родня подтверждает, что вечер удался, – заметил исполнитель. – Но все ваши копии повторяют один и тот же паспорт. Это ничего не доказывает.

– Тогда родню на бис вызывать рано, – согласился я. – Утром пришли два ответа. Прошу сравнить их друг с другом.

Я вывел оба письма в окно связи.

– Первый – откуда выдан мой паспорт и по каким документам. Второй – запись о смерти тёзки и выписка, по которой нас связали.

Исполнитель подался к своему экрану и потянулся поправить очки – и так и застыл, с рукой у лица. По центру экрана поплыло колёсико загрузки, потом всплыла серая рамка: «Соединение потеряно».

– Роутер! – Костя хлопнул себя по лбу. – Соколова его на ночь вырубает, экономит, а он потом до обеда капризничает…

Я перезванивал дважды. Дважды – «абонент недоступен». На третий раз пришло автоматическое сообщение: «Повторное подключение – в порядке общей очереди». Очередь к дежурному исполнителю в воскресенье могла означать и пять минут, и понедельник.

«Ну конечно, булочка. На самом интересном месте. У тебя сценарист со стажем сериала про больницу?»

Костя молча вытащил свой телефон, включил раздачу и в два щелчка перевёл на неё компьютер. Я набрал снова. Гудок. Второй. На пятом исполнитель появился – уже без очков и с кружкой в руке.

– Вы вне очереди, – сухо сказал он.

– Я вне времени, – ответил я. – У меня до четырёх.

Он посмотрел на меня поверх кружки, вздохнул и вернул очки на нос. Глаза у него шли по строкам медленно, слева направо. Костя замер у меня за плечом – в пустом баре я слышал его дыхание.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю